Глазастое

Глазастое

Свой бутерброд он ел ровно в двенадцать, и это знали все. Сперва в кабинете повисала тишина, которую нарушал звук разворачиваемой фольги. Икра на его бутерброде всегда лежала идеально ровно. Потом раздавался хруст. Хрустела горбушка, чуть поджаренная, с корочкой, которую называют «загорелой». Икра была черная, крупная, икринка к икринке, и в кабинете появлялся запах моря — хотя окна выходили во двор-колодец, где сохло белье и дрались местные коты.

Никто его ни о чем не спрашивал. Спрашивать было нельзя. Спросишь: «Петр Ильич, а где берете?» — а он посмотрит поверх очков, которые носил для важности, потому что зрение у него было отличное, и скажет: «Рыбка, она, голубчик, знаете, где ночует?». Все делали вид, что не замечают, но в двенадцать часов у всех почему-то находились срочные дела, только чтобы пройти мимо его стола и краем глаза увидеть этот бутерброд, эту черную икру, которая лежала на белом хлебе, как дорогая брошь на синтетической блузке.

Эпоха застоя была долгая, и все уже привыкли.

А потом приехала комиссия. Уважаемые люди — из министерства, из района, из санэпидемстанции кто-то был, для порядка. Директор, Иван Семеныч, суетился, забегал вперед, руки потирал так, что кожа скрипела. Накрыли в малом зале заседаний: вазочки, салфетки, печенье «К чаю» в три ряда. Но чего-то не хватало. Чего-то парадного. Чего-то, от чего у уважаемых людей глаза бы замаслились, а разговор пошел бы совсем по-домашнему.

Директор подумал минуту — и пошел в отдел. Подошел к столу Петра Ильича, наклонился, как к старому другу:

— Петр Ильич, голубчик, выручай. Там люди серьезные. Икорки бы твоей граммов пятьдесят, а? Ну, сам понимаешь, для имиджа предприятия. Я распоряжусь, тебе потом компенсируют, хоть из кассы взаимопомощи, хоть…

Петр Ильич отложил циркуль, которым вычерчивал что-то на ватмане, и посмотрел на директора спокойно, без тени улыбки. В кабинете стало очень тихо — даже Людочка из бухгалтерии перестала стучать по клавишам.

— Иван Семеныч, — сказал Петр Ильич негромко, но отчетливо. — Надо было заранее предупреждать.

Директор замер с открытым ртом. Замерли все. Даже бумажки на столах, казалось, перестали шевелиться от сквозняка.

— Так это… — директор облизнул губы. — А что, Петр Ильич, она у вас по талонам? Или знакомые  по выходным подвозят?

Петр Ильич тяжело вздохнул, как вздыхают над несмышлеными детьми. Снял очки, протер их специальной салфеткой. Посмотрел куда-то в угол, где за стеклом шкафа темнели корешки отчетов за прошлые годы.

— При чем тут талоны, Иван Семеныч? — устало произнес он. — Вы вот на этот бутерброд внимательно смотрели?

Директор заморгал. Все в кабинете непроизвольно шагнули ближе.

— Смотрел, — честно сказал директор. — Икра и икра. Хорошая. Крупная.

Петр Ильич покачал головой, и в этом движении было столько горечи, что у Людочки защипало в носу.

— Это не икра, Иван Семеныч, — сказал он тихо. — Это глаза. Из соленой кильки. Я их с вечера выковыриваю. А потом укладываю пальцем на хлеб. Чтоб лежали ровно, как живые. Чтоб блестели. А вы — нате, принесите. Глаза, Иван Семеныч, быстро не выковыриваются. На это время нужно.

Директор отшатнулся. Людочка всхлипнула хохотом и прижала ладонь ко рту. Кто-то сзади попятился и налетел на подоконник.

Петр Ильич аккуратно надел очки обратно, взял в руку бутерброд, посмотрел на него долгим, нежным взглядом — на десятки маленьких, круглых, черных, немигающих точек, которые смотрели на него со слоя масла. Они видели, как Людочка плакала в туалете из-за мужа. Видели, как Иван Семеныч приписывал себе чужие премии. Видели всю эпоху застоя изнутри, с бутерброда. Видели и молчали.

Петр Ильич откусил совсем чуть-чуть, с краешку.

Хруст горбушки в тишине прозвучал как выстрел.