Отпевания

Храм Большого Вознесения. Говорят, здесь венчался Пуш-
кин. Но, похоже, врут – от незнания. Александр Сергеевич вен-
чался в храме, который стоял до этого, и венчался перед самой
его перестройкой.
Сейчас народу нет. На молебне в будни присутствуют сами
служители, для атмосферы – двое-трое, а может, даже четверо, и
какой-нибудь случайно зашедший прохожий – то ли православ-
ный, то ли просто от слабых движений совести (скорее второе).
«По-настоящему православная тут, похоже, одна Антонина
Александровна, – сказал вдруг, повернувшись и напряженно
глядя мне в глаза, сидящий рядом на лавочке дяденька средних
лет (вернее, лет, приближающихся к старости), указывая на сте-
пенно проплывшую мимо фигуру: – Праведница, прямиком в
рай пойдёт». Действительно, на молебен не встала: дел много,
надо везде поспеть. Видно, что без неё тут точно пропадут – весь
храм вместе с небогатым причтом. Ходит медленно, а потом
вдруг, что-то увидев, решительно взлетает на всех парусах, и эти
паруса хорошо видны, когда она по ходу руками категорически
отстраняет кого-то невидимого. Ей лет 70. Всё знает, – образец
правильного, то есть православного служения Господу. В храме
служит давно и бесплатно: она здесь главная хозяйка, потому
как опять же – всё знает. Остальные, прибитые непонятными
путями к этому святому месту, конечно, недостойны, но что с
них возьмешь: ленивы и глупы от природы, и это непоправимо.
Кроме робких, неуверенно, молчаливо и кротко прислуживаю-
щих девиц, сейчас тихо повторяющих молитвы, есть ещё две
особы, по очереди сидящие за свечным ящиком. Одной лет 80, и
по статусу прожитых лет она имеет полное право распоряжаться
временем и планами граждан, к ней обращающихся. В глаза не
смотрит, смотрит куда-то вдаль: «Отпевать будут завтра. И обя-
зательно сорокоуст заказать. Приходи к девяти, хоть на службе
постоишь, а то кто вас знает... А потом уж и отпоют. Чего сейчас
обсуждать. Приходи, всё скажут, как нужно, и так и сделают».
Утром вместе с ветром несусь (опаздываю немножко).
Служба уже идёт. Сегодня за свечным киоском малорослая
19
неказистая девица, очень строгая и с большим чувством соб-
ственной значимости. За спиной у неё маленькая сумочка, кото-
рая, похоже стала частью плоти: она периодически плавно вы-
плывает с ней из своего заслуженного святилища, направляясь
по какому-то очень важному делу к Антонине Александровне,
по дороге всё время забрасывая ценную котомку за спину: «От-
певать? Когда умерла? Число, месяц и день. Да, обязательно
нужно. Когда родилась? Сколько лет? Не поняла. Ну хоть фами-
лию, имя и отчество знаете? Где похоронена? Без этого нельзя.
Как это нет кладбища? Где же будете захоранивать? На другом
нельзя, только на её могиле. Ну так как? Отпевать будем или
нет? Ну конечно, переживаете, а как же: смерть – это всегда пе-
реживание. Да, Господь всё давно знает, а я нет. У меня тут тет-
радка, и я должна подробно записывать. Так что Вы решили?
Вот не знаете, сколько было ей лет, а как мне потом отчитывать-
ся? У меня тут всё в тетрадке по пунктам. Так как? Решайте. Ну
ладно, записываем...».
Служит молодой священник, очень строгий, в себя ушед-
ший и окружающими явно не интересующийся. Прислуживает
алтарник лет 20 – длинный, неловкий и растерянный. Явно вид-
но, что несёт тяжелый крест и всё время думает, как бы под ним
не упасть. Облачение у него очень помятое и с трудом доходит
до середины икры. Служба идёт под слабое и усталое, донося-
щееся откуда-то сверху пение, вернее не пение, а тихое поста-
нывание хора.
Дяденька, сидящий рядом, думает о чём-то очень серьезном.
Периодически к нему подлетает Антонина Александровна и даёт
какие-то веские указания. Он неспешно встаёт, и удаляется, и
вскоре, появившись снова, занимает всё то же место. Сейчас он
внёс огромный куст вербы. И вдруг вслух: «Вербу принёс, 60
рублей связочка. Она что, в Подмосковье растёт? А почему
стебли у неё не всегда красные? И шарики не всегда такие белые
и пушистые?». Похоже, вопросы обращены ко мне. Я оглядыва-
юсь, и дяденька добродушно улыбается: «Сегодня последний
день здесь – увольняюсь. Три месяца проработал. Больше не мо-
гу. Искушения большие. Чем ближе к Богу, тем больше искуше-
ния. Раньше не верил, а мне ведь говорили. Думал, выдержу, –
не смог, никак. Вон, воительница пошла. Сейчас на меня так
наорала. А что я? Раму снимал. Ну да, она большая же и старая,
плохо открывается – не удержал, но ничего, не сломалась. А она
мне: “Чтоб тебе руки оторвало и плечи перебило!”. Зачем же
так? Да ещё в пост». Сочувственно киваю и думаю: «Интересно,
когда освобожусь? Работа ждет».
Служба продолжается уже два часа, а конца не видно. Си-
дючи, совсем расслабилась, а надо подойти к молящимся, а то
там совсем никого уже не осталось. Антонина Александровна,
нежно обняв за талию и сладко улыбаясь, подводит к нашей
группке новую тетеньку – кругленькую, маленькую, в короткой
черной юбке и с большим букетом сиреневых тюльпанов.
Наконец происходит какое-то движение, и выносят стол и
чашу – значит, будет молебен. А когда отпевание? Добросовест-
но отстояв и молебен, вижу, совсем неожиданно для меня, поки-
дающего храм батюшку и начинаю нервничать. Проскакиваю-
щий мимо алтарник на мой вопрошающий возглас растерянно и
неуверенно бормочет: «Ваших к настоящему отпеванию присо-
единили: сейчас вот гроб привезут, и в двенадцать начнём». Ещё
полчаса есть – на работу забежать успею, а то тут совсем при-
жилась, и уже двигаться куда-то совсем не хочется.
Через час возвращаюсь. Кажется, что не туда попала. Цер-
ковь наполнена мужчинами в чёрных костюмах (человек две-
сти), между ними изредка попадаются представительницы жен-
ского пола. Открыта центральная часть, и виден вдали алтарь.
Храм преобразился, стал каким-то таинственно-чужим. Из
алтаря, как с небес, торжественно сошёл недавний молодой ба-
тюшка в роскошном облачении. Может, я во сне? Началось от-
певание. Наверное, хоронят какого-то известного криминально-
го авторитета. Ну ладно, в конце концов какая мне разница, с
кем отпоют моих бабушек: от этого ничего не меняется. Но всё-
таки интересно, кто это. Всё сдержанно, никаких слез. Рядом
кто-то прошелестел: «Дочь в Лондоне». Теряющиеся в толпе
редкие тётки выглядят на этом мужском торжественном и офи-
циальном фоне очень скромно и больше подходят для службы в
приделе.
Как-то очень значимо запел хор – неужели это тот же, тихий
и хлипкий? Я уже не понимаю, где нахожусь. Сколько раз на
отпеваниях бывала, но ничего подобного не видела и этой явной
потусторонности не ощущала. Или это бывало по-семейному, с
рыданиями, тёплыми объятиями, где сама церковь присутство-
вала скорее символически, а иногда просто официально, чтобы
всё по правилам и никаких чувств. А тут как-то непривычно и
очень значимо. Похоже, небеса раскрылись. Только как-то не-
кстати звучат по ходу службы вскользь упоминаемые имена мо-
их близких. Здесь всё объединилось вокруг зримо присутствую-
щего, мне совсем незнакомого покойника.
И тут же рядом со мной, раздвигая ряды, образовывается
Антонина Александровна. Она начинает у всех по очереди рьяно
выхватывать цветы и старательно складывать: какие – на гроб, а
те, что уже не помещаются, – в привешенный к нему мешочек.
Затем важно подходит к усопшему и, рассмотрев его вниматель-
но, истово молится, как за родного. Отпевание идёт по полному
чину. Присутствие кого-то свыше всё более явное.
Наконец сказаны напутственные слова, и батюшка, едва по-
вернув голову в мою сторону, понёс к боковому приделу разре-
шительные молитвы, по дороге призвав испуганного алтарника
и указывая перстом на меня: «Я все молитвы произнёс, теперь
землю завернёшь и ей передашь». – И вдруг истошный вопль:
«Батюшка, я не могу, у меня это впервые, Вы уж сами». – «У
меня времени нет, это просто». – «Батюшка, честное слово, не
могу, я всё не так сделаю, помогите!» – «Антонину Алексан-
дровну позови, она поможет», – и быстро взлетел в алтарь. Тре-
пещущий алтарник мгновенно растворился, а я пошла искать
Антонину Александровну, на данном этапе что-то основательно
разъясняющую одной из замешкавшихся тёток. «Подожди, я за-
нята, потом приду». Наконец все недоуменные вопросы разре-
шены, и, подходя, она вдруг бросает взгляд на мои ноги, кото-
рые закрывает не юбка, а обтягивают брюки: «Ох! – и прикры-
вая как от зубной боли рот рукой, цедит: – Шестой Вселенский
собор ещё никто не отменял. Да, да, почитай, если бабке не ве-
ришь». Но молитву с землёй всё-таки завернула и тут же броси-
лась за благословением к вышедшему батюшке. Я тоже попро-
сила благословение и, чтобы он не смущался моим скромным
соседством на этом торжественном действе, сказала: «А отец
отпеваемой был известным архитектором и в Баку построил все
храмы и большую часть города». Оказалось, не напрасно: в гла-
зах у него сначала появилось удивление, а потом явный интерес
и даже желание продолжить разговор. Но зачем? Что это меня-
ет? Всё, что нужно, мы с бабушками уже сегодня прошли.
Да, никак не ждала, но получилось как-то провиденчески, и
мне показалось, вернее я это почувствовала, что по-настоящему
отпевали именно моих, хотя и редко их называли. Может, чем-то
заслужили? Сразу стало легко дышать. Сколько лет собиралась...
Через несколько дней, как обухом, ещё одно. Уже в другом
храме.
Отпевали моего старого друга, которого помнила юным ни-
гилистом, очень добрым, не всем понятным, часто вызывающим
недоумение и насмешки за отвержение всех банальных норм,
принятых в нашем многострадальном обществе. Высокий ху-
денький юноша с длинными волосами и большими чёрными
насмешливыми глазами, за всегдашними очками казавшимися
ещё больше. За его спиной стоял мир мне непонятный, но очень
свободный и много дающий: всё зависело от того, что захочешь
взять. Я всегда думала: «Как он будет дальше жить в этом ми-
ре?». Родители – известные искусствоведы, очень успешный
брат. Но всё это было где-то в стороне.
Сначала работали вместе в музейной библиотеке под
начальством полубезумной старухи «бабы Гали», которую муж-
коллекционер, отдавая музею всё своё собрание, определил ра-
ботать завбиблиотекой навечно. Третировала она меня очень, но
у меня был надёжный защитник, у него это как-то легко получа-
лось: трудно было не уступить, когда, прижав плечо к щеке и
отбросив в сторону ладонь, он с обезоруживающей улыбкой что-
то для него абсолютно очевидное объяснял. Слушающий, может
быть, и не понимал, но тут же соглашался.
Из любопытства ушёл поработать к другу в реставрацион-
ную мастерскую, недалеко, и, делая крюк, заходил в гости.
Странно, но часто встречались на улице: вдруг что-то большое
заслоняло меня от белого света, и не давало уйти, и с облегчён-
ным смехом: «Да это я!».
А потом как-то радостно бросилась навстречу, но остановил
холодный взгляд и трезвый тон: «Я тороплюсь, извините», и
пошёл не оглядываясь. На этом наши земные отношения кончи-
лись.

Постепенно он стал человеком очень известным: реставри-
ровал фрески, везде, и даже в Италии, много писал, защитил
докторскую. И тут, как удар: «скоропостижно скончался».
Ещё от метро шла длинная толпа с цветами – к храму. Толпа
была подчеркнуто строго и со вкусом одета. Всё это солидные
люди, уверенно занявшие определённое, именно своё место в на-
шем социуме. Они сдержанно здоровались друг с другом, качали
головами, вздыхали, и мне казалось, что все они никак не могут
иметь отношение к тому давнему, тёплому, искреннему и такому
близкому образу юноши, не принимающему всё формальное,
как априори бездарное.
Храм среди творческой интеллигенции очень известный, но
отпевал его не настоятель, а, как особая честь, высокое церков-
но-государственное лицо, поразившее меня каким-то бесстраст-
но-суконным языком, когда заученно, иногда немного сбиваясь,
говорил об отношении усопшего к семье, работе и о прочих его
христианских добродетелях. Народ внимал прочувственно-
торжественно, иногда шёпотом обмениваясь весомыми замеча-
ниями.
А при прощании, когда двигалась в очереди к гробу, в кото-
ром лежало незнакомое мне тело, оглянулась и увидела, как
вдруг встала со скамейки его мать. Когда-то грузная и спокойно-
насмешливая, а теперь худенькая и беспомощная, с огромными
живыми чёрными глазами, ставшая похожей на маленькую за-
блудившуюся растерянную девочку, оглядывающуюся в отчая-
нии и страхе по сторонам, в надежде, что кто-то сейчас возьмет
её за руку и отведёт к своим, к близким, и те защитят. Она так
ищуще смотрела в глаза каждому... У меня не хватило духу по-
дойти.