Украина, боль моя. Рассказ. Тритон

Всё написанное здесь, носит вымышленный характер исключительно художественного произведения,от начала и до конца и никоим образом, не ставит своей целью унижения чести, достоинства и репутации людей, национальностей, упомянутых в произведении. Любое совпадение с реальными людьми, фамилиями, должностями и пр. инициализирующими признаками, является абсолютно случайным и не имеет никакого отношения к реально существующим людям и носит характер художественного вымысла. Автор не несёт никакой ответственности за любые совпадения с людьми, странами и событиями, описанными в произведении.

    Нет, ну до чего же всё-таки непостижима жизнь. Ещё вчера, буквально вчера, были лихие девяностые и я учился в техникуме, в единственном приличном учебном заведении, которое всё ещё было у нас в райцентре. А сегодня уже всё совсем по-другому. Уже развалился Союз и жизнь, соответственно и окружающая меня действительность, менялись со скоростью летящего курьерского поезда. Ещё вчера я гордо чувствовал себя жителем своего райцентра, гражданином своей страны, украинцем, а буквально сегодня, меня кто-то стал с ненавистью называть селюком, ватником и "колорадом". Я конечно же понимаю, что это всё игры политиков, которые для того, чтобы самим возвыситься над другими, стремились всё время подначивать и разделяя нас, исконных жителей этой земли, на своих и чужих, управлять и помыкать нами. И никому не важно было, что вся моя родня, все мои деды и прадеды жили здесь чуть ли не со времён Екатерины, не важно, что они поколениями защищали свою родную Украину от нечисти заморской, клали головы свои за неё, не важно, что все эти люди точно такие же граждане Украины, как и я…. Это всё совсем не важно. Сейчас оказалось, что для властей в Киеве, гораздо больше важна твоя личная лояльность к ним. В этой глупой, с точки зрения здравого смысла политической каше, в которой, как мне казалось, они и сами-то толком не разбираются, лишь как дураки горланят и скачут, провозглашая антирусские лозунги. По моему простому разумению получалась какая-то галиматья! Всю жизнь, мы, говорящие и думающие на русском языке украинцы, которые с этим же языком и привычками впитали веками сложившиеся традиции, по чьей-то злой и ненавидящей нас воле, за эту нашу русскость, против которой они боролись, отрывают с мясом огромный кусок своей страны в угоду тем, кто точно также говорит на таком же русском, но при этом, считает этот язык самым большим злом на свете и готов положить на войну с русскими свою жизнь. Почему? За что? Зачем? С какого такого переляху, я украинец, который произошёл от таких же не загоняющихся над своей родословной русских людей, а по рождению украинец, должен ненавидеть своих предков, дедов и прадедов, по какой-то тупой указке из Киева? Ну почему я должен ненавидеть нашего ветеринара Степана Сергеевича или продавщицу тётю Зину, которая меня с пелёнок знала и давала молоко, ещё в бидончик в долг, под честное слово, до получки, отлично зная, что я разобьюсь, но отдам деньги? Они одним росчерком пера или может быть штык-ножа для меня должны, почему-то, быть врагами и ватниками, вместо того чтобы продолжать мирно и по-доброму жить вместе, не вспоминая кто ты -- еврей, татарин, украинец или русский? Получается, что все эти люди в одночасье стали нашими врагами? Почему? Они не сделали ничего плохого, они - это же мы!
   Но, тем не менее, жизнь требовала хоть как-то определяться, за кого ты, за власти киевские с их бравурными антироссийскими факельными шествиями и скачками безумных, накачанных пропагандой придурков или за своих, за тех, кто рядом живёт с тобой! За тех, с кем связана большая часть твоей, только начинающейся сознательной жизни? И всё бы ничего, всё бы можно было переждать, все эти глупые пустые речи и вопли самопрославляющие эту страну, которые он помнил ещё с детства, когда их классная руководительница Нина Степановна Грицко, седая, слегка прихрамывающая женщина преклонных лет, рассказывала на уроках истории откуда взялся и кем произносился этот  дурацкий, как ему казалось, клич, а ещё больше он не понимал отзыв на этот клич, прославляющих каких-то героев!  Каким героям? Кто эти герои и герои ли они вообще, если «зиговали» на парадах с нацистами, выбрасывая вперёд в нацистском приветствии руку. Если после войны, в лесах сидели в схронах и вылезали по ночам лишь для того, чтобы убивать и резать такое близкое и родное им население, ради которого они терпят все эти лишения и притеснения? А население, простые люди, детки, бабульки и старики не хотят никакой войны и убийств, а просят только одного - оставьте нас в покое! Они звались боевиками, хотя на самом деле никакие они не боевики, а простые мстители за то, что у них не получилось того, что они хотели сотворить с моей любимой страной! От того и мстили всем, кто по их мнению им в этом мешал! Скажите мне, ЗАЧЕМ? ПОЧЕМУ?
    О ком вообще речь? Кто они такие эти киевские заводилы, что его любимую мирную, добрую и хлебосольную Украину, разорвали на две части, произвольно, вот так, наотмашь, назвав тех, кто не хочет никого убивать и «зиговать» при этом, колорадами и ватниками, а сами себя объявили единственными борцами с москальским засильем и рашистской швалью. Да не было и нет никакого засилья и уж тем более никто в их райцентре никого ни за что не агитировал, уж тем более за русских. Даже глупо получается думать об этом, как твоя рука будет агитировать организм против ноги, говоря, что у неё засилье во всём организме. Идиотизм? Конечно!
   Но чума, которую даже показывали по ТВ, как в Киеве убивали людей, безоружных и всего лишь чем-то недовольных, просто так, не загоняясь, лишь бы спровоцировать драку, эта чума потихонечку вдруг прорезалась и в нашем райцентре. Не было ничего, но вот стала эта гниль появляться, вылезать!  По домам стали ходить бывшие алкаши, с непонятного вида молодыми людьми, которые здоровались вначале, а потом ни с того ни с сего начинали орать свои до боли привычные, пустые по содержанию и выражению речёвки. Такие походы стали появляться в окнах людей всё чаще и чаще. В администрации района появились черно-красные флаги и на массовых сходах, стали появляться одинаково одетые в спортивную одежду, но в балаклавах, молодчики, которые всё время, как по команде из невидимого центра, старались посеять драку, оскорбляли, толкались, матерились и просто беспределили в толпе. Люди в районе, были в основном спокойные, степенные и неконфликтные, но если их задирали, то ответка обидчикам прилетала сразу. И в эти мгновения, сразу, как по команде, к месту стычки прилетала целая толпа этих ряженых «спортсменов», которые метелили участника стычки до бессознательного состояния и делали всё, чтобы показать свою бандитскую удаль. То, что это были провокаторы, все поняли сразу. Милиция, стоящая рядом в этот момент, даже не вмешивалась, ну что спрашивать со спортсменов, если команда не трогать их пришла с самого Киева. Примечательно, что в моменты начала ссоры, сразу появлялся какой-то мутный тип с телефоном, который подробно записывал всё, с хронологической точностью, на камеру смартфона, как бы для отчёта. Был и ещё один очень заметный, но и очень показательный фактор, что чума нацизма проникла в райцентр - все выступающие на этих собраниях, вдруг резко заговорили на украинском языке и стали как будто бы клясться в вечной любви и преданности тем, кто орал на митингах, славя страну и каких-то героев. Поначалу это было не очень заметно, но потом вся эта зараза стала распространяться на детские сады, на школы, на техникумы и прочие места, где присутствуют люди. В обычных местах, на рынках, в магазинах, ничего не поменялось, всё было, как и прежде. Всё было на южнорусском тёплом говорке, к которому привыкли все жители. Речи на правильной мове, которую сделали, принудительно, только общепризнанной, стали всячески поощрять, а за русскую речь стали избивать и стремиться принародно унизить, привязав «говоруна» на чужом РУССКОМ языке, лицом к дереву скотчем и сняв штаны, оголив задницу, принародно высечь розгами, за отступление от ридной мовы! Так для порядку! Всем в качестве урока! Чтобы знали!
 Понятное дело, что это никому не понравилось, кроме истязателей. И самое прискорбное было в том, что всё это делали люди, которые с тобой разговаривали на русском, раскручивая в тебе патриотические чувства, всячески подталкивая  к тому, чтобы ты хоть как-то высказался против творимого ими бесчинства! А потом, не стесняясь, скручивали виновного, снимали штаны, притягивали накрепко к дереву и секли. Подло? Позорно? Низко?
    Так поступили и со старым учителем географии, по фамилии Тритоненко. Он и внешне был похож на тритона, и кличка в школе у него была соответствующая-Тритон. Но учил он старательно, и знания, данные им, заходили легко и прочно, как гвозди, забитые в дерево. Несправедливости к ученикам он не допускал, говоря, что надо во всём разбираться. Прежде чем наказывать, но уж если кто-то был виноват и это было очевидным, вот тогда он был непреклонен, наказание следовало неотвратимо. Зная это, полгорода его любило, а вторая половина люто ненавидела. Предполагаю, что вы уже понимаете, куда дальше повернёт рассказ, именно к Тритону.
   Он был высок, крепок, сухощав, полностью седой. Прямой, как жердь и с походкой великана, который гордо и величественно ходит по своим владениям, эдакий Гулливер. На его морщинистом лице, с ровным хрящеватым носом, под седыми бровями были синие, как небо глаза, и рот, желтый в уголках, от обилия в нём выкуренного табака. Плотные узкие губы показывали в нём человека твёрдого, волевого и решительного.
   Утром, не смотря на свой очень преклонный возраст Тритон, как всегда, он делал после войны, прогуливался, до уроков из дома, на окраине райцентра, в сторону школы. Путь был недалёкий, за это время он успевал выкурить пару сигарет, зайти в магазин, купить себе бутылку молока и какой-нибудь коржик на завтрак и обед. А затем следовал в школу, неся все свои богатства в пакете, по пути рассматривая улицы, и всё что на них творилось. Вы спросите, а почему он это всё делал перед школой? Он жил вдовцом уже больше 30 лет. Жена его погибла на Кубани, когда ездила на стажировку от ветинститута. В колхозе разъярённый бык выскочил из загона и, пырнув её в живот, буквально, затоптал её в ярости. Это было тридцать лет назад. С той поры он больше не женился…
     Так вот он сейчас шёл по улице, по-своему сто раз исхоженному маршруту и увидел, что возле магазина со сладостями разворачивалась какая-то свара. Кричала истошно какая-то баба, а трое здоровенных детин, месили ногами, корчащегося от боли старика, лежащего на асфальте в пыли. Тритон ускорил шаг и уже вблизи увидел, что старика бьют его бывшие ученики: Валерка Тромыко, Стёпка Перепилица и ещё какой-то бугай, его он не знал. «Ну-ка немедленно прекратить! Вы что, негодяи, делаете? Так обращаетесь с человеком!», - Тритон вплотную приблизился к бьющим, чтобы вступиться. Но тут парень, которого он не знал, крикнул Перепилице, чтобы тот бросил терять силы на старика и сходу ударил Тритона, сбоку в печень. Тот не ожидал такого и согнулся от боли, в этот момент, бросив валявшегося на земле старика, ещё два негодяя подлетели к Тритону с двух сторон и легко подняв его в воздух за согнутые руки, подтащили к дереву, рывком сорвав с него брюки притянули Тритона к дереву лицом. Тритон хватал воздух ртом и не мог сопротивляться, печень просто разрывалась от боли. Очень быстрыми резкими движениями он был накрепко притянут к дереву, как такелажной сеткой груз на пароходе. Мигом онемели и посинели руки. В это мгновение к нему лицом к лицу подошёл Перепилица и глумливо скалясь гнилыми зубами, произнёс: «А, что это за москалык к нам сюда пожаловал в заступнички, а?» Встретившись взглядом с Тритоном, глаза которого были наполнены слезами и ненавистью одновременно, Перепилица вдруг резко осёкся и прошептал: «Валерка, это же Тритон…», - и тут же мгновенно отошёл от дерева. Валерка, который тоже не видел, кого они вязали к дереву, подошёл поближе и, взглянув на учителя, отвернулся и, махнув рукой, зашагал в сторону от дерева. Перепилица, пятясь и спотыкаясь в страхе, отошёл от привязанного скотчем Тритона и двинулся в сторону бугая, который ударил учителя в печень. Расстояние было маленькое и тот, даже услышав разговор, не мог понять, почему эти двое его приятелей осеклись в разговоре. Перепилица отозвал бугая в сторону и тихо стал ему что-то быстро говорить, ожесточённо взмахивая руками. Потом после ответа бугая, махнул рукой и пошёл прочь от места расправы.
      А в это время, вокруг собирался народ. Кричащая баба уже успокоилась, но не ушла, оставшись поглазеть. Вокруг стали появляться милениалы с телефонами, как же, надо первым всё в сеть выкинуть-лайков набрать... Помогать старику никто не собирался, а зачем?
     Бугай обошёл дерево вокруг и потом, сматерившись на чистейшем русском языке, зло сказал всем глазеющим, что за употребление русского языка, этот человек, привязанный к дереву, сейчас будет наказан. Он это сказал нарочно так, чтобы выслушать стоны молящего о пощаде Тритона. Но Тритон молчал. Ни слова не произнёс. Тогда бугай, который ожидал просьбы о помиловании, сломал прут, толщиной с палец и стал сначала несильно, но потом, входя в раж, бить Тритона по открытой заднице. Тот молчал! Ему было адски больно, стыдно и горько! Но он тихо стонал и молчал. Слёзы текли по морщинистому лицу старика, но он не проронил ни слова. (Ему вспомнилось, когда его вот так же пытали в коммендатуре в городе Ровно, когда заподозрили в связи с подпольем и бандеровцы хотели выслужиться, узнавая о составе подполья. Тритон тогда ничего не сказал. Его должны были утром расстрелять, но ночью, охранника «сняли» и его полуживого, вытащили из подвала. Тогда, он уже мысленно попрощался с жизнью. Переломанные пальцы и рёбра давали о себе знать. Каждое мгновение, каждый шаг и вздох приносили страшную боль….)  А это страшно бесило истязателя, это его вводило в исступление и ненависть к этому старому, суровому, но упрямо-крепкому мужику. Рубцы на теле посинели, кое-где кожа треснула и кровь, пульсируя, брызнула из отёков. Всё тело в месте побоев было пунцово-сизым. Кровь, не останавливаясь, текла из ран.  Тритон давно потерял сознание, так и не проронив ни слова. К этому времени возле магазина собралась толпа, человек двадцать, которые стояли и … смотрели. Подъехала милиция, вызванная кем-то.
    Вышедшие из машины милиционеры не мешали избивать старика…. Они, молча и равнодушно наблюдали, как над ним глумились.
    Бугай устал и сел прямо на землю напротив дерева. «Ты что заколдованный или тебе не больно?»,- как –то виновато, на выдохе, спросил бугай, уткнувшись взглядом в асфальт, обливаясь потом. Тритон не отвечал.
    Толпа расступилась.  Подошли милиционеры. Попросили бугая следовать за ними в машину. Не скручивая, не заламывая рук, а просто попросили…
    Обстановка как-то разрядилась и народ всё-таки хотел увидеть, что же будет с истязателем и как поступят стражи порядка. Однако, доведя бугая до машины, они, прочитав какую-то бумажку, которую он им показал, козырнули и сев в машину, уехали. Бугай, презрительно сплюнув, даже не посмотрев в сторону униженного и избитого учителя, неспешно вразвалочку пошёл в сторону школы.
     Когда всё закончилось, кто-то предложил вызвать скорую, а пока попробовать снять старика с дерева. Нашёлся нож. Двое мужчин, встав рядом с Тритоном, после того как третий резанул по скотчу с двух сторон, охватывающих тело, приняли бездыханного учителя. Одели. Положили на землю. Он не дышал. Скорая приехала минут через 25-30 и то, только для того, чтобы констатировать смерть. Возле дерева, прямо рядом с умершим, на боку лежал пакет с молоком и коржиком.
      Вот и всё! Кончилась жизнь человека. Оборвалась, оборвалась чужими руками, гадко, подло, низко. Кончилась позором и скотством, которых он не заслужил. Позором от человека, который ему годился во внуки! Убили учителя, который в 1941-1945 годах, защищал эту страну, этот город, этот райцентр, от таких вот выродков, только немецкого происхождения, которым так же прислуживали изменники и предатели из повстанческих соединений, находясь на подхвате, в тех делах, где немчура не хотела мараться. А те, с радостью бросались исполнять любое приказание оккупантов, в надежде выделиться и выслужиться перед ними.
    Как всё-таки изменчива и в то же время повторяема человеческая судьба. После войны, Тритон командовал отрядом ястребков, которые гоняли по Западной Украине бандеровцев. Полученные за всю войну ордена и медали, уже в мирное время дополнялись не менее почётными орденами и медалями, за уничтожение мешавших жить простым людям, лесных братьев.
   Он несколько раз был ранен. Несколько раз его вытаскивали с поля боя друзья, которые много лет позже, приезжали к нему с огромным уважением, на День Победы. Приезжали со всего Союза. Встречались, вспоминали, гордились и всегда помнили о своей службе.
   И вот эти люди, сейчас уже сильно постаревшие, с почерневшими лицами, стояли в почётном карауле дома у гроба Тритона, отдавая дань его мужеству. Большинство этих дедов и сейчас были крепкими и стойкими мужиками. Но узнавая, как умер их однополчанин, не скрывая слёз, плакали. Как же им было горько, что, выжив от пуль и осколков на войне, по жестокости которой не было раньше никогда, он погиб, защищая совершенно незнакомого ему человека, униженный, оскорблённый и неотмщённый, от рук такого же бандеровца, только современного разлива, при полном равнодушном скоплении жителей города, который он защищал. 
   Скажите мне, пожалуйста, разве мог я, узнав об этом, безучастно смотреть, как ненависть и нацизм разрушает мою страну?
                Продолжение в следующей части.