Сорока-ворона. 28. Игралась, как с чужим ребенком

В тот раз, после того, как Ночевкин нарисовал мрачную картину нашего с Ниной будущего, в обед в столовой я впервые видел ее с дочкой. Они были за несколько столов от нас. На ней белая юбка из плотной ткани и такая же белая блузка с карманами на груди. Нина была не похожа на себя. Я никогда не видел ее такой. Я не такую ее любил. Причина не в юбке. Она встала, следом за ней со стула сползла девочка и подала ей руку.  Не знаю, видела ли она меня. «Может, Ночевкин и прав», - подумал я.

Если согласиться с ним, то Нина игралась со мной, как с чужим ребенком. Поэтому и «сорока-ворона». Ну, и пусть. И хорошо, что игралась.

Не  думаю, что все наши разговоры будут вам интересны. Даже мне они не интересны. К тому же я их почти не помню. А о некоторых, каким бы я смелым ни был, я никогда не отважусь рассказать. К тому же, куда их все вставить? Их и так много в моем рассказе. Все влюбленные одинаковы и их разговоры об одном и том же. Меня больше устраивало, когда мы говорили о пустяках. Тогда не надо было думать. И всякий раз такие разговоры заканчивались тем, что я обнимал ее и целовал. «Надоело лизаться», - говорила она. «А мне не надоело», - говорил я. Но чаще она молчала, послушно подставляя губы.
 
В тот вечер мы мало разговаривали, во-первых, потому что почти все было сказано, и мы все знали друг о друге, а, во-вторых, не было желания, но и не молчали.

Обнявшись, мы пошли вдоль пляжа.

-Лиза уже на тебя не сердится? - спросил ее я.

-На меня нельзя сердиться. Когда я шла в душ, она пристала ко мне: "Что у тебя в руке?" В руке у меня в салфетке бритва. Я говорю: "Это спираль". Она мне: "Ах, у вас уже до этого дошло дело", - смеясь рассказывала она, а затем воскликнула. - Какой хороший вечер!

-Да, не жарко, - сказал я.

Вечер, действительно, был хорошим. К тому времени жара спала, было не так тепло и не так душно: скорее, прохладно, чем тепло. Воздух, напитанный запахом степных трав и смоченный морской волной, холодил кожу, отчего нельзя было отделаться от ощущения, что тебя вроде как обвернули в мокрую простыню. Море уже не было таким приветливым и родным, как днем. Оно неслышно, как зверь, подкрадывалось к нам и отступало. За волнами, чьи кувырки казались невинной игрой, притаился страх. Он смотрел на нас во все глаза. Я не думал тогда об этом, но подойди мы к нему поближе, оно проглотило бы нас.

Варя была одета так же, как и в столовой. Я привык к ней в купальнике, и теперь не то чтобы робел, но осторожничал, внушив себе, что не знаю, что с ней делать.

Мы нашли подстилку, которую оставили тут еще днем и расстелили на песке.
 
Затем сели на нее. Я игрался ее рукой, перебирая мягкие пальчики. Она смотрела, как я это делаю. Потом взяла мою руку и, крутя пальцем по ладошке, как будто мешала в ней кашу,  начала приговаривать: «Сорока-ворона кашу варила, деток кормила и говорила: этому дам, он дрова рубил, этому дам, он печку топил, этому дам, он воду носил, этому дам, он кашу варил, а этому не дам, он ничего не делал". «А мне дашь?» - спросил ее я. «А ты дрова колол?» - покачав головой, как бы говоря "ну и ну", что в данном случае выражало деланное неодобрение, и улыбаясь, спросила она. «Я люблю тебя, - сказал я и, придвинувшись к ней, поцеловал ее. – Так дашь?» «Дам», - сказала она.

Я решил извлечь пользу из ее слов, хотя не могу представить, что она могла бы мне в чем-то отказать, и без них она позволяла мне делать с собой все, что я хотел, что подсказывала мне моя фантазия, и начал снимать с нее блузку.

-Не так, - сказала она, когда увидела, что у меня ничего не получается.

-А как? – спросил ее.

-Давай встанем, - сказала она и встала.

Я тоже встал и начал ее раздевать.

-Не можешь, - улыбаясь, сказала она.

-Как это снимается? – спросил ее я.

-Никак,  - рассмеялась она.

Я целовал ее в губы,  в глаза, шею, заставляя ее смеяться от щекотки, заключив в объятия, сдавливал ее, отчего она вскрикивала и пробовала вырваться, но прижималась ко мне, когда я прижимал ее к себе.

Мы повалились на песок. Уже взошла луна. Она лежала, смотрела в сторону и видела свой сон.

Меня в том сне не было. Желание, которое заставляло ее мучить, прошло. Да вообще, никакого желания не было.

«Я только два дня назад помыла голову, - сказала она, одеваясь. - Теперь она в песке», - это было пока все.

Она сказала, что уже пора, и мы пошли назад. Я, пока мы шли, заглядывал ей в глаза, чтоб проверить, какие они у нее: опять в них тоска или что-то другое.