мотоцикл иж-49

Мотоцикл «Иж-49»

Большое красное солнце долго садилось за горизонт. Яркая красно-оранжевая линия делила день на две части: до – и после. Все делилось на две части: до – и после. И в долгом повествовании о себе рассказчик сел на деревянную палубу у борта теплохода:
– Когда-нибудь она зарезала бы меня кухонным ножом. Очень длинным узким ножом. У них в доме был только этот нож. И я в последнее время боялся его точить, когда они меня просили об этом. Нож был сточен годами, деревянная ручка шаталась на медных заклепках. Когда она брала этот нож, чтоб разрезать яблоко, у меня замирало сердце… И она шептала бы мне на ухо: «Мы оба умираем, улыбайся, будь красивым, другим ты уже не будешь никогда». Мы всегда читали друг другу свои стихи почти шепотом, но очень эмоционально. И ругались шепотом, и пели песни шепотом. Только гимн страны мы пели во весь голос, не спорили, и получалось красиво.
Лучи зашедшего солнца касались уже только высоких облаков. Освещенные снизу, оранжевые облака завораживали. Кирилл поднялся на ноги и подошел к столу за вином. Во время своего рассказа он уже несколько раз подходил к столу за вином. Он выпивал совсем, совсем немного вина, откашливался, напоминал всем, что «Клара украла у Карла кораллы», и продолжал…
Первый раз в своей жизни Кирилл рассказывал так подробно о себе. Он говорил своему другу, Небесам, самому себе… Шумным чайкам он кричал, сильно склонившись за борт, пел колыбельную двум спящим дамам, благодарным театральным зрителям, подробно рассказывал что-то бармену Сереже, который в качестве помощника режиссера готов был сделать все, чтоб спектакль продолжался. И на восклицания Михаила: «Да не помню я ее совсем!» – заходился в смехе: «Да разве можно забыть ее глаза?! Омут печального сарказма. Мне было жаль ее… И себя».
Большой стол на верхней палубе был весь заставлен красивыми высокими бутылками вина и разноцветными дорогими закусками. Все было очень красиво – все краски палитры. В день рождения Кирилла Антонина Андреевна попросила бармена Сергея принести из ресторана все, что попросит именинник. Сама она в начале празднования произнесла тост, выпила целый стакан красного вина, налитый ей виновником торжества, и сразу обмякла и заснула, склонив свою голову на плечо Ане. Аня накинула на нее плед и подложила ей подушку. А сама удобно устроилась в кресле, закрыв лицо широкополой шляпкой, но предупредила Кирилла: «Я внимательно все слушаю».
В самом начале своего рассказа о себе Кирилл лег на ковер, расстеленный перед столом, долго смотрел в небо, потом достал из кармана лист-подсказку о главном и стал читать начало недописанной автобиографии: «Рос я без отца. Но воспитывали меня мужчины, потому что бабушкин большой деревянный дом стоял вблизи от мужского монастыря. И читать, и писать, и курить меня научили монахи. Еще они меня научили мечтать… Мечтать о несбыточном – о самом главном. А все остальное просто – ждать».
Вот уже который раз Кирилл рассказывал о своих красочных снах с гусем и погоней за ним – свое самое сокровенное... В старших классах школы и в институте его фамилию Панков подправляли до «Паниковский» и настойчиво просили его отдать гуся. На день рождения ему обязательно дарили пудовые «золотые» гири и живого гуся. И когда он нес подарки домой, маленькие мальчишки и девчонки, подученные его сокурсниками, бежали вслед с громкими криками: «Паниковский, брось гуся». Кирилл плакал и смеялся:
– Миша, я обязательно должен украсть гуся на просторном лугу у деревни. С самого раннего детства меня готовили к этому. С самого раннего детства я сам готовился к этому… Чему быть – тому не миновать. Ах, что это за сон! Сначала за мной бегут старухи и малые дети, и я даже пританцовывал, убегая от них с огромным гусем в руках. Потом я видел сзади подростков и стариков и уже очень правильно строил свое дыхание стайера, с улыбкой на лице. Но гусь – очень крикливая птица… И я стал замечать сзади крепких, мускулистых мужиков… В разгар рабочего дня! С очень злыми лицами! И если старухи кричали: «Милый, брось птицу, у нее малые детки»; подростки кричали: «Паниковский, брось гуся!» – то планы мускулистых мужиков со злыми лицами немногословны и просты: «Догоним и убьем!..»
– Ну?!
– Я уже различал за своей спиной дыхание каждого из них и слышал: «Кидай в него камень, только в гуся не попади!» И я даже слышал шипение и свист летящего в меня камня!..
– Промахнулись?
– Когда я боюсь, что меня сейчас начнут сильно бить, то превращаюсь в совсем маленького Паниковского и крепко держусь за лапы летящего гуся… И гусь становится моим спасителем. И у меня начинается Полет… Гусь – спаситель. Сверху все видно. Все видно и все в этой жизни ясно и понятно. И все в рифме! Все! Как легки и красивы образы... Но птица устает – я просыпаюсь, я становлюсь опять поэтом Панковым, склонившимся над недописанной поэмой «Одержимый птицелов».
На громкие восклицания, смех и музыку с нижней палубы по поводу розыгрыша призов Кирилл, Михаил и Сергей спустились посмотреть на приз и счастливых его обладателей.
Приз – новенький, сверкающий мотоцикл «ИЖ-49» из закрывшегося музея, без пробега, с множеством документов, разных карточек и газетных вырезок того времени, на одной из которых Иосиф Виссарионович поздравлял всех граждан и гражданок огромной страны с праздником. Перед объявлением счастливчиков мотоцикл завели, и помощник капитана даже очень резво прокатился на нем несколько раз по палубе. На теплоходе никто не хотел быть счастливым обладателем этого очень красивого, дорогого, но «драндулета», кроме… Обладателем приза, под общий восторг собравшихся, становилась каюта номер 44. На теплоходе этих двух почтенных и красивых стариков из каюты № 44 прозвали «старцы». Счастливая парочка плакала от счастья и вот прямо сейчас готова была броситься в удобные сиденья драндулета, разогнаться по палубе, перескочить на берег и помчаться по ночной дороге в Крым. Именно в этот день очень много лет тому назад это было их свадебное путешествие. Родители подарили им на свадьбу их мечту  ; новенький мотоцикл «ИЖ-49» для путешествий по стране.
Ночью, сразу после свадьбы на огромной даче, когда большая часть гостей уехала, а остальные, кто все еще продолжал громко кричать «Горько!», расположившись на мягких диванах на веранде, откуда им уже было трудно встать, вдруг услышали сладкий, долгожданный мотоциклетный выхлоп. Молодые спешно уезжали из Москвы в свое первое путешествие в Крым. И спешили они уехать от начинающегося дождя, шедшего с севера. Невеста сидела сзади на высоком, удобном сиденье в белом платье, возвышаясь над женихом-мужем, который был в белой рубашке с красивой красной бабочкой в мелкий белый горошек, и кричала ему: «Впереди нет никого! Гони!» Ах, какие они были красивые. Ах, какие они были счастливые.
Лицо жениха искажено радостной гримасой навстречу счастливой жизни и встречным ветрам. Скорость небольшая, в ночи лампочка горела тускло, но они все равно «мчались». Вот именно тогда на этом мотоцикле они слились в одно целое для длинной дороги-жизни. И так же, как сегодня, тогда светила большая луна, и было то же число на календаре… И только с рассветом они съехали с дороги и медленно въехали в понравившийся им стог ароматного сена далеко в поле, где и выпили бутылку «Советского шампанского». Огромное поле, большой стог сена, черный блестящий мотоцикл как космический корабль и они – муж и жена… И Вселенная!..
Старцев все обнимали и целовали. Все. А некоторые по два и более раз. Все были рады, что «драндулет» достался не им. Все гладили мотоцикл, все садились на его удобные сиденья. Все фотографировались на нем. Мотоцикл закатили к старцам в просторную, комфортабельную каюту. И помощник капитана обещал всем, что старцы сами будут скоро на мотоцикле кататься по палубе.
Довольные всем происходящим пассажиры расселась за столики с вином и стали мечтать каждый о своем призе на этом теплоходе «Счастливый граф». Всем пассажирам этого первого плавания-праздника владельцы теплохода, Гарик и Макс, обещали призы. И пассажиры пытались угадать эти призы: «Вот мне этот мотоцикл совсем не нужен, а у старцев слез от счастья не остановить. А я сам пока не знаю, чего хочу. Вот как они это устраивают? Или это все же «его величество случай»? Да как они могут знать, если я сам не знаю… Или кто-то знает больше, чем я сам. Ха-ха-ха! Вот скоро посмотрим». На теплоходе все мечтали выиграть. На всех столиках рядом с вином лежали красочные журналы, шахматы и игральные карты.
Владельцы теплохода ходили всегда вдвоем. Гарик был высокий, стройный, красивый, а Макс – полная противоположность ему: невысокий, пузатый, лысый. Но их не хотелось развести в разные стороны, а наоборот…
На верхней палубе теплохода к полуночи долгожданная прохлада и даже легкий ветерок. Совсем легкий туман, но берега по обе стороны не видны. Куда, откуда, по какому морю-океану плывут. Антонина Васильевна проснулась от мотоциклетного треска, с удивлением посмотрела на стол: «Так мы еще не начинали?!» И тут же стала рассказывать Ане свой сон:
– Вот недаром говорят: не жили богато – нечего и привыкать. Даже во сне перешиваю свою старую одежду, штопаю старые чулки и свои, и мамины и с завистью и с восхищением стою перед огромной витриной магазина. Ха-ха-ха! А на меня, маленькую девочку, равнодушно и надменно смотрит манекен в дорогой, красивой шубке. Вот сколько у меня этих магазинов теперь?! Уже десять лет я самая богатая в городе. И продавцы в моих магазинах, стройные как манекены, высматривают через толстое дорогое стекло витрины на улице девочку, чтоб подарить ей очень дорогую шубку.
– Да разве, Антонина Васильевна, так трудно ее найти? Эту девочку, которой ваша шубка подойдет и будет в радость?
– Меня теперь Кирилл называет Антонией. Ха-ха-ха! Строгой и справедливой Антонией. Ты кого, мать, на этом теплоходе «Чудесный граф» хочешь переиграть?
– Да я еще не решила…
 – Здесь все партии расписаны. Вот когда-то у меня была тоже красивая сумочка... Набила я эту сумочку деньгами и пошла в казино проиграть их. Захотелось проиграть много денег и поплакаться потом. Поплакать горючими слезами и пожалеть саму себя, меня ведь за всю жизнь никто не жалел. Почему-то боялись моего взгляда, я потом стала очки темные носить, даже ночью. Проиграть не смогла. И выиграть не смогла. Во всем осторожный расчет. Ха-ха-ха! Уже рекламу с красивыми гробами внимательно рассматриваю: «Да вот "Нимфа", туды ее в качель, разве товар дает?» Ха-ха-ха! И до сих пор во всем осторожный расчет. У казино, мать, выиграть нельзя. Ах, а какая милая публика подобрана на теплоходе! Вот весь радостный и послушный мир. Радуйтесь жизни, разве не об этом мечты?! Не перечь, подыграй этому миру. Состаришься – успокоишься. Не ты первая…
– Да вы, Антонина Васильевна, не только самая богатая на теплоходе, но и самая умная. Да и не мать я…
– Будешь. Года не пройдет – матерью станешь. Потому что очень хочешь. Вот журнал красивый… Выбирай… Ха-ха-ха! Только в журнале этом сначала гробы идут, а в конце люльки для младенцев. Ха-ха-ха! Ты, мать, только поэтов наших не покалечь никаким образом. Ха-ха-ха! Они тебе ничего плохого не сделают. В них влюбляются сразу, но не «навсегда». Эта их «поэзия» всегда будет стоять между вами… Объединять и разделять вас. И ты эту его «поэзию» будешь любить и ненавидеть. Это не «сборник стихов» его у тебя на столике лежит – это его «пассия», которая никогда не будет стареть, в отличие от тебя, и которая всегда будет его ласкать и обнимать, даже тогда, когда вы в объятиях друг друга. Зато ты всегда про него все знаешь. Ха-ха-ха! Они совсем голые мальчишки. Настоящие. Ха-ха-ха! Купила сегодня Кириллу дорогой костюм. Сто раз костюм гладили – не сидит на нем, а как хорош был на манекене! Вот сегодня прольет на него сто раз вино, прожжет его в нескольких местах сигареткой, поплавает в нем в бассейне за девицами, заснет в нем в шезлонге под утро… И только потом рассмотрит себя внимательно в большом зеркале и оценит мой подарок. Ах, как хочет он быть похожим на Михаила. Ах, Амалия Людвиговна Липпевехзель!
; Вы так ругаетесь?!
; Это меня так одна моя очень молоденькая продавщица назвала.
; Молодость, молодость…
От сильного ветра фанерка с названием «Землепашец Толстой» на пароходике висела только на одной веревочке и открывала старое название: «Фортуна».
 – Вот куда плывет этот пароходик? Мы за ним плывем или он за нами? Мир уже совсем не тот. Надо ли нам туда плыть? Кажется, что я сильная, – а я уже давно плыву по течению. Вот из всех понравился мне простой дубовый гроб. Ведь не послушают. «Да вот "Нимфа", туды ее в качель, разве товар дает»?
На палубе с бассейном всем было очень весело. Слышался голос Михаила: «Кто там шагает правой?! Левой! Левой!» Но веселые девчонки в красивых купальниках хохотали больше других и правой ногой шагали в бассейн. Все шагали в бассейн «правой» и только Михаил с Кириллом шагали вместе с Маяковским «левой».
Михаил и Кирилл выжали свою одежду у борта, разгладили ее на себе и подошли к столу. За столом никого не было. Антонина Васильевна с Аней сидели далеко в шезлонгах, о чем-то говорили друг с другом, и демонстративно не замечали вернувшихся Михаила и Кирилла.
– Миша, как мы с ней любили друг друга! Недолго… Мне было страшно. У меня остался ее старенький школьный портфель первоклашки с ее стихами… С этим портфелем еще ее мама ходила в первый класс. И я никогда его не открывал… Все эти годы. Я всегда ждал, когда она за ним придет и спросит меня: «Ты его не открывал, стихи мои не читал»? И я, глядя ей в глаза, очень честно должен был ответить: «Нет»! Но я часто протирал этот портфель чистой мягкой тряпицей.
– Почему «нет»!?
– Да теперь уже… Жалко ее. Умерла она. В тот день, в тот самый день, когда я увидел тебя и взлетел за тобой на этот теплоход… В тот день рано утром заскрипел старый, проводной телефон соседа. Когда-то давно этот телефон был нашим общим. Сосед-капитан уехал на год в командировку. Двери мы с ним свои не запираем, а телефон все звонит. И на мое «Алле!» в ответ я услышал какой-то очень родной голос… И от этого голоса у меня потекли слезы, я еще ничего не слышал и не понимал, кто это, а слезы текли… У меня так текли слезы в раннем детстве, когда не арене цирка били моего любимого клоуна, хоть он и смеялся при этом. А голос спешил... Я хотел долго и подробно говорить… Я даже подвинул стул, чтоб сесть на него для долгой беседы… Но голос спешил: «Кирюша, как хорошо, что я до тебя сразу дозвонилась. Вероника умерла. Сегодня хороним. Приходи, обязательно приходи. Она не хотела, но я тебя прошу». И все. Быстро положила трубку, наверное, чтоб я не успел отказать. И я долго стоял у телефона и вспоминал доброе лицо Дины Станиславовны, Вероникиной мамы.
– И ты решил заглянуть в ее портфель…
– Миша, как жаль, что тебя не было рядом и не было твоего телефона, чтоб спросить у тебя, что мне с этим портфелем делать: оставить все как было, прочесть ее стихи, отдать Дине Станиславовне? Он по-прежнему лежит у меня на шкафу.
– Вот так начался твой «счастливый» день…
– Да. Счастливый потому, что я встретил тебя. И уж теперь никогда…
– И как прошли похороны?
– Все прошло, как и должно… Через какое-то время я увидел в соседнем дворе прозаика Семенова у своей машины с венком… Поехали вместе на кладбище молча, постояли в пробках. Не опоздали, но процессия уже тронулась к могилке, идем с венками впереди, гроб сзади. Народу много – удивился даже. Тропа узкая по старому кладбищу – влево, вправо… С высоких, старых деревьев веточки сухие сыплются под крики черных птиц… С каким-то интересом читаю на старинных гранитных плитах имена, цифры, эпитафии… Вот эта плита стоит уже сто пятьдесят лет, а эта двести! Даже фамилии знакомые встречаются… И живые люди… В старой оградке свежая могилка, и знакомая женщина со слезами на глазах протягивает ко мне руки и выводит меня из процессии на эту могилку. И плачет, плачет: «Спасибо, Кирюша, что пришел…» Дина Станиславовна высохла, а голос совсем не изменился.
– А кто в гробу сзади?
– Старый поэт Тимохин. На девяносто девятом году жизни… Александр Сергеевич Тимохин.
– Помню, «Пушкин». Думал, что он давно уже…
– А Веронику хоронили пять человек. Вот только недавно все ушли. Дина Станиславовна выполняла волю покойной, чтоб хоронили очень-очень скромно и чтоб «его» не звали. Не хотела, чтоб я ее видел «такой».
– Получается, что воля покойной была выполнена.
– Два часа сидели на могилке. Втроем – на крест Дина Станиславовна фотографию Вероники все же прикрепила. Мы говорили, говорили, а она смотрела на нас веселая, молодая… И Дина Станиславовна все же под конец сказала, что в последнее время им жилось очень трудно, и совсем они остались без жилья, но у нее есть куда ехать, правда, далеко, в другую область… Я отдал ей ключи от своей квартиры и просил ее жить там без стеснения столько, сколько ей потребуется... Еще немного посидел один на могилке, но на Веронику смотреть не смог… Один старый драматург отвез меня на пристань, потому что мне все равно было, куда ехать, а он должен был там кого-то встретить. Только на пристани я понял, что в квартире моей остались паспорт, деньги, недописанные стихи, которые утром правил и вот-вот должен был закончить… Сидел один на огромном, нагретом солнцем камне. Нет, меня иногда толкали, потому что я мешал проехать повозкам. Толкали: «Эй, Христос в пустыне, подвинься». Долго сидел без движения, вот как будто на большой камень положили малый… И тут, Миша, я увидел тебя, легко взлетающего вверх по трапу… Легко и красиво! И я полетел вслед за тобой. Сразу полетел. Оттолкнулся от тяжелого камня и полетел.
– Да, к полетам ты привык.
Сверху луна внимательно смотрела на двух поэтов, лежавших с вином на большом ковре, которые громко и весело сочиняли про нее стихи. «Ха-ха-ха! Свою луну всегда я обниму!.. Вина налью себе и ей я в чаши!.. Доверю ей свои душевные мечты!.. И в смертный час я буду только ей обласкан! Ха-ха-ха!»
– Миша, вот я сегодня позвонил Дине Станиславовне и подарил ей свою квартиру. Настроение было очень хорошее… Антонина Васильевна подарила мне костюм… Когда мне что-то дарят – то я тоже дарю… Вот подарил…
– Разреши ей сдать твои гири в утиль. Ха-ха-ха! Нет, лучше в музей.
– Да, в музей! Ха-ха-ха!
Луна запомнила их, но плыла дальше. «Распятые» на красивом, большом персидском ковре, поэты не хотели просыпаться. Сергей успокоил дам, что будет присматривать за ними, и чтоб они спокойно шли подальше от них и разговаривать там не шепотом. Они с сожалением посмотрели на красивый, совсем не тронутый стол: «Вот для чего-то вся палитра сохранена». И вспомнили поговорку Михаила: «Завтрашний день хотя бы на чуть-чуть надо прожить умнее и счастливее сегодняшнего».
Сверкающий мотоцикл «Иж-49» стоял в каюте № 44 и источал тонкий аромат – скошенной травы, бензина, шампанского и духов «Красная Москва». Тогда, в стоге сена, им казалось, что и луна посылала им вместе с легким ветерком аромат их будущей счастливой жизни. Они вдыхали этот аромат, целовали друг друга в подставленные щеки и все запоминали. И соглашались друг с другом во всем, даже если впервые слышали об этом. В каюте мотоцикл стоял с накинутыми на руль рубашкой и платьем, как тогда… Шура и Женя сидели со стаканами шампанского за столиком у окна и смотрели на свое отражение в стекле, и смотрели в бесконечную, звездную темноту, уже родную звездную темноту…
– Вот уже и слезы не текут.
– На берегу моря ты всегда боялся, что мотоцикл ночью намочит дождь, и завозил его в нашу большую палатку. Мы лежали рядом и крутили переднее колесо, и оно очень, очень долго вращалось.
– Это я его незаметно для тебя подкручивал. И говорил тебе, что если колесо долго вращается, то жизнь наша будет долгой и счастливой.
– Ты меня обманывал…
– Я тебя настраивал на долгую и счастливую жизнь.
Антонина Васильевна и Аня даже выпили крепкого кофе с коньяком, они совсем не хотели заснуть в эту ночь. Они устроились на корме на большом мягком диване и смотрели на удаляющийся след от теплохода, который быстро выравнивался с широкой гладью реки. Совсем немного, и от следа не оставалось ничего.
– Наверное, он просто испугался меня тогда. Счастливую во всем... Счастливый человек – это глыба, глыба раздавит и не заметит…
– Красивую, умную. Никогда не смотрю футбол, если не знаю счета заранее. «Спартак» – чемпион!
– Ха-ха-ха! Как же было хорошо. Звезды всему свидетели. Внизу город в огнях, город далеко, совсем не слышно никаких звуков, но он близко, мы вот только приехали оттуда. Ночью кажется, что ты на самой высокой горе. Вокруг на километры никого! И это после многолюдья в курортном городе. Из машины достали ковер, вино, еду, большой плед… Я точно знала, что на его признания отвечу: «Ты умный, красивый. Я буду любить тебя всегда». И все. Не буду многословной. Потом, когда-нибудь, а сегодня только это. Выпили совсем немного вина – и ни слова друг другу, но смеялись до неудержимого хохота. Посмотрели на город через стекло, через красное вино. Потом ему показалось, что машина чуть сдвинулась с места, он, видимо, забыл поставить ее на ручник. Машина стояла недалеко, и он пошел к ней, чтоб на всякий случай подложить под колесо камень. Красивый камень, я сама ему его показала. А я начала ждать банальную, но желанную для меня тогда сцену: он подходит сзади и шепотом говорит мне, но слышат все на много километров и звезды: «Закрой глаза…» А я глаза не закрываю, я хочу быстрее увидеть коробочку с кольцом и воскликнуть…
– Вот почему у меня всего этого не было. Жизнь, сука, такая несправедливая… Я тоже хотела бы ночью смотреть с высоты на город в огнях через стекло и красное вино рядом с любимым. И я кричала бы всем с горы: «Люди-и! Все смотрите на меня! Никому нельзя верить!»
– А мне тогда казалось, что я сижу на волшебном ковре. Я на ковер не ложусь, я боюсь увидеть свою счастливую звезду над собой – я боюсь смотреть на нее, я боюсь ее спугнуть. Я сама звезда. Моя улыбка для всех, она накрывает добротой всех людей. Я выбрана небесами для счастливого полета. Я высоко. Я лечу над всеми. И начинаю всем раздавать немного своего счастья. Мне двадцать два года, я совсем недавно окончила университет с отличием. И когда я с этим красным дипломом, после вручения мне его ректором под аплодисменты, выбежала на улицу… Я мечтала, чтоб в этот день обязательно светило солнце… Показать диплом солнцу и крикнуть: «Достойное отражение!» И у меня из рук мой диплом берет солидный дядька, быстро, внимательно изучает его и говорит: «Анна Михайловна, я добрый нотариус, я принес вам доброе известие. Вы закончили университет с красным дипломом и становитесь… И становитесь…» Семидесятилетний, солидный дядька показал, что его надо обнять и поцеловать в плохо выбритую щеку, мол, это обязательная процедура… Да в такой день всех хотелось обнимать и целовать… Светило солнце по-особенному…
– Не томи…
– И он отдал мне документы на небольшую квартиру в центре Москвы на мое имя и денежный счет на мое имя.
– Ха-ха-ха! Папа объявился через двадцать два года?!
– Папа. Вот совсем ничего не знала и не знаю о нем.
– Аня, твой папа – не дурак.
– И вот уже двадцать лет…
– Для сорока двух лет ты!.. Встань, встань. Да ты все еще «студентка и комсомолка».
Аня встала и начала танцевать вокруг появившегося Сергея. На что Сергей вскликнул:
– Антонина Васильевна, ну сейчас-то я выгляжу «просто счастливым человеком»?
– Ты выглядишь «хитрым процентщиком». И всегда будешь так выглядеть.
– Еще неделю назад вы называли меня «тупым процентщиком». Я вам верю. Я восхищаюсь вами. Антонина Васильевна, под вашим недремлющим оком я опустошаю свои карманы… И восхищаюсь собой, и уверен, что все вернется мне с большими процентами. Вы строги и справедливы. И я знаю, какой вы хотите получить приз на теплоходе… Но никогда не решусь сказать вам об этом. А после получения приза ваша душа успокоится, и вы захотите раздать все свои деньги бедным.
– Ах, какой портрет доброй старушки.
– Зато искренне.
– И надеть старые, заштопанные маленькой девочкой мамины чулки.
– Какие вы умные! Старуху может обидеть каждый. Сережа, дай нам еще немного посидеть на красивом ковре, на самой высокой горе.
– Я налью вам вина. Уже светает. Волшебная ночь уходит… Торопитесь.
– Ночь уходила, я дрожала от холода, город растворился в легком тумане, вдаль не видно ничего. Зато очень хорошо видно все вокруг. Нет коробочки с кольцом, нет автомобиля… Только красивый камень лежит на том месте. Я очень внимательно все слушала. Только его шаги к машине. Все было очень тихо. Тихо. Время остановилось… Я, наверное, не дышала несколько часов, несколько часов. Но время прошло – стало светать. Красивый автомобиль спустился с горы по извилистому серпантину в город тихо – без двигателя и фар. Я только запомнила, как машина пахла внутри кожей. До этого я даже в такси старалась не ездить. Я даже марку машины забыла тогда. Красная, кабриолет… Все так банально. К полудню я все же поверила в произошедшее… И с горы громко закричала городу: «Караул, ограбили!» Мой красный, красивый автомобиль... Мое настоящее и будущее легко спустили с небес на землю.
Ах, как все было красиво в те три дня. У меня были заняты руки, и он открывал мне двери. В одной руке я носила свой красный диплом, а в другой цветы. Несколько букетов, потому что когда он мне дарил новый букетик, я не могла выбросить старый, мне было жалко старый букетик, я его долго прижимала к груди, да и какой же он старый, если не прошло и двух-трех часов. Один раз меня даже приняли за торговку цветами… Как мы смеялись втроем! Я собиралась его обнимать потом, потом, а сейчас у меня были просто заняты руки. К нам иногда присоединялся его друг совсем ненадолго. Ха-ха-ха! Ах, с каким восторгом я смотрела на себя в огромное зеркало в ресторане, а он обязательно становился рядом, чуть сзади. И я из полненькой наивной провинциальной простушки превращалась в даму из высшего общества.
Купили авто, чтоб только никого не нанимать для поездки на гору ночью, чтоб там... Я все свои деньги потратила. Водить я, конечно, не умела – оформили машину на него. Очень быстро все оформили. И хотела тогда услышать фамилию, которая станет моей на долгие годы, но меня отвлекли.
– И ты его теперь собираешься отравить или зарезать?
– Не знаю. Еще не решила. Двадцать лет «не знаю». Не видела его. А теперь вижу. А его дружок тогда наверняка в багажнике таился. Когда ехали на гору, то кто-то чихнул. Двадцать лет я вспоминала те три дня. Ха-ха-ха! «Три дня любви» – когда-нибудь я дам вам почитать. Хронология, никаких эмоций: «Съели мороженое и набросились на ароматную селедку с запотевшей рюмочкой водки. Хохотали так, что остальные столики ресторана стали заказывать то же, что и мы. Официант ни разу не обсчитал нас…»
–Ты его даже ни разу не обняла.
– У меня были заняты руки. Я ржала как лошадь над всеми его шутками и вытирала слезы смеха букетами цветов. И потом мы смеялись перед зеркалом над моей разноцветной от пыльцы цветов физиономией. Я три ночи и два дня просидела на горе совсем одна. Я видела город, различала улицы, по которым мы ходили, рестораны… Тихой ночью, с порывами ветра даже долетала музыка вальса, под которую мы танцевали в ресторане. И я вылезала из-под огромного теплого пледа и танцевала одна. И в танце у пропасти закрывала глаза. Да будь что будет. А в утренней прохладе мои глаза из-под пледа смотрели на парящих надо мной орлов. С высоты они смотрели на меня, а я с какой-то завистью смотрела на них. И жалость ко всем уходила из меня.
Я на той горе и на том ковре три дня прожила. Еды и вина было много. По ночам в плед большой и краем ковра накрывалась. Где-то волки выли, собаки лаяли – ничего не боялась. Похудела. С тех пор свой красный диплом и букетик цветов всегда кладу в сумку как талисман. Три ночи продержалась. Утром спустилась с горы с дипломом в одной руке, с цветами в другой, на шее сумочка и ковер на плече. И спросила у подростка лет четырнадцати, гнавшего стадо овец, какой тропой быстрее пройти на вокзал и где продать ковер на билет до Москвы. Дорогу он мне показал, ковер у меня купил, утешил, как мог: «Не плачь, у тебя потом все будет хорошо». Никого и ничего я не искала. Несколько лет запрещала себе вспоминать об этом. Не было этого ничего. Потом вспоминала с иронией, потом со злостью. И была уверена, что никогда не встретимся с ним. Бог не допустит этой встречи.
Похудела еще больше, пока до Москвы добралась. Денег, которые дал мне за ковер пастушок, на билет не хватило. Провела еще несколько дней на вокзале, пока не встретила старенькую свою преподавательницу. А в Москве все восхитились моей стройностью. Вот уже двадцать лет в своем университете я «сама элегантность».
– А бог допустил эту встречу.
– Хотела сойти на берег. Да он меня совсем не узнал. Вот совсем не узнал… И у него ничего там не екнуло внутри. А глаза те же, честные. Удивительно!
– Да уж очень они матерые, Аня, ты с ними не справишься. Ни мужа, ни детей у тебя. Рисковать можно. Каждому какой-то приз на теплоходе. Да ты еще от поэта родить сможешь маленького прозаика. Ха-ха-ха! Я вот сто раз начинала рассказы писать… Кажется, вот чего проще.
– Что такое мой красный кабриолет и этот теплоход! В моем кабриолете комфортно было только вдвоем. А на этом теплоходе сотни людей радуются жизни.
; Обокрал. Красиво обокрал. Под луной. С прекрасным видом на ночной город. Не связывал, не закрывал рот, чтоб не кричала, чтоб не портила такой прекрасной картины. Оставил вино, еду, старинный персидский ковер, улыбку. Мечту…
– Зло сидит в каждом человеке. Я тогда орлам чуть помахала рукой, поприветствовала их: «Привет, птички! Доброе утро!» И они стали спускаться ко мне. Мне стало страшно. Я затаилась. Надолго. А потом… Будь что будет. Да вот так и случилось. Он и я. На теплоходе иногда звучит тот вальс. И где бы этот вальс меня ни застал, я всегда танцую одна. Одна и над пропастью.
– Злая. Пригласила бы на танец поэта.
– Я разучилась танцевать в паре, мне страшно.
– Ты злая, красивая, умная. Будь проще.
– Опять?!.
– Ну, отравишь ты его. И превратишься в тыкву с дырками вместо глаз. В белом платочке, в длинной очереди за тарелкой горохового супа будешь стоять. Ты такая красивая, потому что этого не случилось. Они играют – и ты играй. Только их не переиграешь. Поверь старухе. Поверь миллионерше. Вот зачем ты мне все это рассказала? Да, я просила тебя. Я так любовалась тобой. Я завидовала тебе, твоей свободе. У меня-то расчет с юности. И у меня тоже красный диплом университета. Только я его никому не показывала. Поверь… Не превращайся из прекрасной Русалки в Змею. Я тебе что-то подарю…
– Да меня уж шубка эта не согреет. Не рассказала бы вам – материнской доброты не услышала бы…
– А вот поэты живут просто. Всю сложность свою ночью на бумагу, а утром друзьям прокричат с выражением, да еще вспрыгнут на стол: «Друзья, Отчизне посвятим души прекрасные порывы». Поэты. Насладись тем, что могла бы убить – и не убила. Ха-ха-ха! Подари ему букет цветов – вонзи ему нож в сердце, под музыку того самого вальса. Вот не взяла я на теплоход свору своих злых, маленьких собачек. Ищу теперь, о ком бы позаботиться. Да что мои слова для тебя?! А все же слушай… Да знаю, что не послушаешь. Что-то я замерзла. Ох, опять в могилу полезла. А без гроба холодно. Уж привыкать стала в гробе спать. Вверх смотришь – доска дубовая, вправо, влево – доска дубовая. Хочется, чтоб дубовую доску мастер руками строгал, шлифовал и каждый раз рукой гладил, проверял ровность и гладкость. Замерзаю. Хотела на теплоходе отвлечься… Нет – скукота.