3. Комната смеха

      16 марта 2026-го года. 09:01 МСК. Лог №246.
      «По указанным координатам найден первый сейд*. Как и написал в отправленном накануне электронном письме «информатор», сейд «вырос» на прошлой неделе в городе N, расселённом во времена Перестройки. Город расположен в центре бывшей зоны повышенного внимания «Аненербе»** и спецотдела ВЧК-ОГПУ.
      IP отправителя отследить не удалось, почтовый ящик одноразовый, к телефону не привязан.
      Поиск продолжается».

      Ивану, известному его команде копалей под кличкой «Грозный», до смерти нравилось строить из себя коммандос. Эта стрижка-ёжик, вечное хаки и несносимые берцы, выработанные за сорок с гаком лет жизни скупые хищные движения и командный голос, а ещё постоянные голосовые записи в китайском телефончике – «логи», как, на военный манер, называл их старшой.
      Митьку они страшно раздражали. И он в очередной раз не про берцы-стрижку-команды, а очень даже про «логи» сейчас подумал. Вот какого хрена, спрашивается, Грозному самому себя так с этими диктофонными треками подставлять? Описывать каждый шаг, типа, документировать для потомков. Для ментов, скорее! Вот загребут их на очередной ходке в один непрекрасный день, найдут у здоровяка-старшого телефон с этими его дебильными логами – и всё, считай, сам чистосердечное подписал и всех сдал с потрохами. И ладно б, только Грозному досталось. Всем за такое прилетит: и ему, Митьке, и молчаливому жилистому Лопате – лучшему копалю, вгрызающемуся в землю, что твой крот, и даже круглощёкой, кривоногой Пищали – владелице шикарного многочастотного металлоискателя «Минелаб». Пищаль на звук всегда безошибочно определяла ценную лёжку от фальшака, даже если лёжка была на глубине в полметра, а то и в три четверти. А ещё Пищаль спала с Грозным.
      Грозный, Лопата, Пищаль… Митька, студент первого курса магистратуры «исторического факультета», в команде отвечающий за поиск информации по новым, перспективным местам будущих копов, кличкой так и не обзавёлся. Ни «Малой», ни «Очкарик», ни, даже, обидное «Очко», за которое отвечать, вообще-то, надо было по понятиям, к нему так и не пристали, будто шелуха, отслаиваясь от мосластого, вечно в форме знака вопроса согнутого, костлявого тела.
      Именно на Митькин почтовый адрес и пришло накануне, в воскресенье, злополучное письмо, выгнавшее команду копалей под предводительством псевдовоенного Грозного во всё ещё скованную зимним морозом Карельскую тайгу.
      Что ещё было в том письме? Да, в принципе, не так и много – для непосвящённых, так вообще шиш с маслом. «Ворота в подземный храм богини Еги завалило во время бомбардировки ВВС СССР линии укрепления СС в 44-м. Вход укажут четыре*** исчезающих сейда. Первый сейд вырос 13-го февраля у края города. Отправная точка. Координаты – на скрине ниже». Считай, бред очередного фанатика из разряда охотничков за зелёными человечками и хРЕН-твшными пришельцами «Алёшами». Но только не для Грозного, жизнь положившего на поиски этого самого храма. 
      Митька прикрыл глаза, вспоминая прочитанное.
      Было, было в северных таёжных землях такое племя – Чудь заволоцкая. Всем отличалось оно от других племён той древней поры – и осёдлостью, и порядком самоуправления – бабы у них наравне с мужиками племенной суд вершили, и высоким культурным уровнем, и налаженной, разветвлённой торговлей с соседними племенами.
      А, самое главное, отличалось оно, племя это загадашшшное, особой святыней своего языческого культа. Почитала Чудь верховную богиню Егу, хранившую границу между миром Яви и миром Нави.
      Митька, когда ещё только познакомился с Грозным, про Егу впервые услышал – даром, что ВКР писал именно что по карельской мифологии. А тут сразу заинтересовался, копать в неоцифрованных архивах начал. И нашёл – кто ищет, известно, с тем всегда в итоге эта радость и приключается. Так, некто Ефименко, историк, советской властью не обласканный и в лагере ещё в 30-х сгноённый, в чудом сохранившейся дореволюционной газетной статейке писал, что истукан богини Еги, весьма искусно вырезанный мастерами из самого лучшего дерева, стоял в центральном поселении Чуди заволоцкой и был украшен златом и самоцветами, ярко озарявшими всё вокруг. На голове Еги блистала золотая корона «с четырьмя лалами». В руках идол держал зерцало из полированного горного хрусталя. А на коленях у него покоилась огромная золотая чаша, наполняемая кровью «агнцев жертвенных». Предположительная стоимость идола, ещё по тем ветхозаветным временам, превосходила стоимость флотилии торговых кораблей с грузом диковинных заморских товаров.
      Также в старинном списе с церковной книги, нашедшемся в местном краеведческом музее, заинтересованный лалами-золотом Митька вычитал: «Ни чаши, ни короны, ни зерцала, ни самого идола умыкнуть нельзя было – крепко Чудь заволоцкая берегла свою богиню: постоянно около святилища-храма стояли на страже каменные часовые, а, дабы не пропустить воров и супостатов, около самого идола были проложены хитрые пружины; кто дотронется до Еги хоть единым пальцем, тотчас пружины разожмутся, и заиграют скрытые трубы, зазвенят серебряные колокольчики, часовые враз прибегут, нечестивца на пики свои подымут и Еге скормят».
      Что каменные часовые – это саамские сейды, самые настоящие камни, обладающие, якобы, мистической силой, Митька понял сразу, как только впервые текст глазами пробежал. Про «лалы» и золото тоже на раз выцепил, попробовав в уме подсчитать потенциальные барыши. Только, вот, зачем Грозному на самом деле храм чудской Еги понадобился – то он услышал потом, когда уже пару лёжек с командой разведал и на полученные деньги с первой добычи в баре проставлялся.
      — Дочка у него от рака померла, – тихим шёпотом, на ухо, просветила его, дыша парами алкоголя, Пищаль, когда Грозный, пошатываясь, молча поднялся со своего места у барной стойки и направился нетвёрдой походкой в туалет.  – Ваня верит, что если найдёт храм этой Еги и её зеркало, сможет дочь как-то… вернуть.
      Как именно, хотелось с издёвкой спросить пьяному Митьке – но инстинкт самосохранения оказался, слава Богу или кто там копалям покровительствует, сильнее. Плевать, даже если старшой команды совсем ку-ку! Главное, что деньги, которые можно тратить на оплату магистратуры и ништячки, типа услуг Аньки-шалавы, в кармане не переводятся. А храм Еги искать, или, даже, саму Шамбалу, как Рерих – то ему пофиг. Мелкими лёжками, сведениями о потенциальном расположении которых Митька разживался в многочисленных архивах, на пути к Главной Цели команда Грозного никогда не пренебрегала – значит, и не переводилась в Митькином кармане «денюжка».
      Встречались они – Митька, Лопата, Грозный и Пищаль – после общего созвона всегда на автобусных остановках. Выезжали на старом американском джипе Грозного на ходку. Ехали молча, сосредоточенно, в заброшенные деревни, на местах которых когда-то проходили сражения или пролегали древние торговые тракты. Стремились к развалинам порушенных монастырей и церквей. Тряслись по разбитым непогодой дорогам в нераспаханные, заросшие бурьяном поля, где столетия назад проводились базары и весёлые шумные ярмарки. Копали в лесах и болотах, спускались в старые подземные шахты. Работали оперативно, всегда на износ, чтобы успеть раньше, чем ими, чужими, пришлыми, заинтересуются местные власти.
      Закончив копать, разбегались и ждали. Через пару дней звонил Грозный, отвечающий за сбыт выкопанного, назначал каждому отдельную встречу, передавал долю и вновь, вскочив в свой джип, исчезал.
      До следующего созвона. До новой ходки.

      ***

      В этот раз всё было примерно так же, как и в разы предыдущие. Созвон, предрассветная, вязкая мгла, автобусная остановка, старый джип, долгая дорога почти в полной тишине – туда, где типовые пятиэтажки умирающего советского городка подпирали корявые сосны карельской тайги. Здесь город – асфальт и бетон, пусть и потрескавшиеся, проросшие убитой зимними морозами травой, а, всё же, стандартные, привычные, человеческие, – резко заканчивался, словно обрывался, наталкиваясь на незримую границу, проложенную вечнозелёным таёжным лесом.
      «Улица Ленина» – прочитал Митька, выглянув из запотевшего окошка джипа наружу, когда Грозный вдарил по тормозам. 
      Улица, вздыбившись асфальтом, распаханным чудовищной трещиной аккурат посередине, шла прямо и ровно, как и положено было идти всем улицам Ленина бывшего Советского Союза. И упиралась в ту самую зелёную сосново-еловую стену, словно перечеркнувшую её, улицу эту, посерёдке.
      — Всё, дальше своим ходом, – бросил Грозный, выпрыгивая наружу.
      Митька тоже вылез, стараясь дверцей не хлопать, чтоб старшого лишний раз не нервировать – Грозный, когда он ему письмо показал, сделался вообще крезанутый, руки затряслись, глаза забегали. Митька даже, сначала, вообще пожалел, что про письмо сказал. А не сказать тоже было нельзя – во-первых, не по понятиям это, во-вторых… «Во-вторых» у него были «золото-бриллианты», в легенде про храм Еги сто раз каждым сказителем помянутые.
      Пищаль, пыхтя, вытаскивала из багажника футляр с металлоискателем. Отмахнулась от предложения Лопаты помочь – свой драгоценный «Минелаб» Пищаль не доверяла никому, даже подельникам-копалям. А Митька, закинув на плечо лямки рюкзака и почти до бровей натянув вязаную шапку – задувало в марте в Карелии не по-весеннему, – обогнул джип и направился туда, где, уперев руки в бока, замер Грозный.
      Первый сейд. Огромный валун в три человеческих роста, стоящий на четырёх небольших камнях-подставках, как написал в письме неизвестный информатор, вырос из-под земли прямо посреди улицы Ленина чуть больше месяца назад. Что значит «вырос»? О, здесь начиналось самое интересное, что заставляло даже сердце Митьки-материалиста верить в легенды о чудьском храме и его богине.
      Саамы – считай, та же Чудь, где-то обрусевшая, где-то оевропеившаяся, а где-то – просто, без политико-идеологической подоплёки одичавшая, – верили, что в каждом из сейдов заключён дух одного из великих шаманов-нойдов, и после смерти любой нойд воплощается в такой же камень. А шаманам, даже после смерти, на месте сидеть не пристало. Вот и путешествуют загадочные валуны-сейды, в буквальном смысле слова вырастая из-под земли в разных уголках карельского севера!
      А ещё в легендах говорилось о том, что четыре сейда с незапамятных времён охраняют заповедный храм Еги, стерегут идол, жертвенную чашу и зерцало – зеркало, по-современному. И укажут путь к храму в нужный день и час.
      — «…Поиск продолжается», – Грозный щёлкнул по экрану, обрывая запись очередного «лога» и отключая диктофон. Митька покривился было, но, поймав на себе цепкий взгляд старшого, лицо разгладил, назад, туда, где Пищаль с Лопатой уже выгрузились и сейчас к сейду направлялись, махнул.
      — Дальше куда?
      Грозный молчал, тяжело глядя на съёжившегося под колючим взглядом Митьку. Но выручил студента вовремя подошедший Лопата.
      — Ты с чего, вообще, такой уверенный, что это – нужная каменюга? В смысле, та самая?
      Мало их, «тех самых» валунов, по северу разбросано, чуть было не добавил Митька, но вовремя спохватился. Сейд был верный, первый из путеводных, охраняющих дорогу к храму и указывающий путь паломникам. Откуда Митька знал? Да просто посчитал количество малых камней. Тех, на которых, словно громадный стол на пузатых ножках, валун и покоился.
      Четыре. Камней было ровно четыре. У всех остальных карельских сейдов – только три.
      Грозный расплылся в ухмылке – только улыбался он Лопате одними губами, не глазами. Была, была у старшого такая жутковатая особенность, пугавшая Митьку до усрачки. А Лопата – молодец, страха не выказывал, только мятую пачку сигарет из кармана вытянул и, не дожидаясь ответа на свой вопрос и никому сигареты не предлагая, закурил, облапывая сейд глазами.
      — Сейчас кровушкой камень угостим – и посмотрим, тот он или «не тот», – неожиданно, когда никто уже и не ждал, ответил Грозный. – Митька, подставляй ладошку, резать тебя буду!
      От неожиданности Митька вздрогнул, шаг назад, подальше от старшого, сделал. Но Грозный уже запрокинул голову и сейчас громко, не боясь нарушать тишину этого морозного, ни фига не весеннего утра, захохотал, сквозь смех выдав:
      — Не боись, солдат ребёнка не обидит!
      — Что, сдрейфил? – тоненько заверещала под боком Грозного Пищаль. – Я в больничке нашей пробирки со вчерашними анализами стибрила, и без твоей кровушки камни напоим, да, Вань?
      — Напоим-напоим, – смех оборвался так же резко, как начался.
      «Чекане ты моя, чекане!» – попытался про себя, естественно, пошутить Митька, глядя на эту ухмылку маньячеллы. А ещё решил: всё, с копальством надо завязывать. Лучше в доставщики пойдёт. И в Москву, подальше от Ваньки Грозного, Пищали и Лопаты, свалит.
      Только деньгами от этого, последнего копа, разживётся – и всё, аста ла виста, бейби!

      ***

      16 марта 2026-го года. 10:20 МСК. Лог №247.
      «После того, как первый сейд был полит кровью из пробирки, я увидел тропинку, ведущую сквозь тайгу. Тропинка проложена прямо в снегу, не протоптана, а аккуратно расчищена, словно спецтехникой. До этого тропинки не видел никто из команды. Прошли вперёд где-то минут двадцать. Расстояние определить не представляется возможным, связи со спутником телефон не ловит.
      Перед нами – второй сейд. Окропляем его из второй пробирки. Ждём знака.
      Поиск продолжается».

      Когда за вторым каменным истуканом Митьке, насквозь продрогшему и отчаянно хлюпающему носом – да, не рассчитал он со своей перехваленной на специализированном форуме интернет-магазина финской курткой! – удалось за звенящими на мартовском морозе сосновыми ветвями разглядеть совершенно неуместную здесь вывеску «Парк имени Горького», он, конечно, сначала своим глазам не поверил. Какой, к чёрту, Горький, какой, к чёрту, парк? Тайга, глухомань, и что, качели-карусели? Но Грозный, которому он дрожащим пальцем указал, куда смотреть, лишь скупо кивнул, потрепав его, как щенка бездомного, по загривку, и двинулся вперёд.
      За вывеской обнаружилась и ограда, и ворота, незапертые даже на бесполезную формальную цепь. И те самые качели-карусели, виденные им, в Совке пожить не успевшем, лишь на архивных фотках.
      — Слышь, Лопата? – придержал Митька за рукав шагавшего с инструментами на плече копаля. – Нам точно сюда? Как-то это на древние развалины мало похоже.
      Лопата только отмахнулся.
      — Ты сам всё видел, чего теперь целку строишь?
      Да, он, Митька действительно видел, как из небытия выступает путь, по которому ведут их, четырёх копалей, древние, политые человеческой кровушкой камни. Видел, но, уж точно, не верил в увиденное!
      Разве так бывает?
      Разве прячется в шкафу детской страшный когтистый монстр, разве плавает в шотландском озере Лох Несс живой динозавр, разве стоит в карельской тайге не найденный ни ССовцами, ни чекистами древний храм, в котором ждёт их идол позабытой чудьской богини?
      Мозг упорно твердил: нет, не бывает. А ноги – ноги несли его вперёд, по угадывающимся, пока, в таёжных зарослях парковым дорожкам.    
      Третий сейд, вылезший из-под земли или выпавший сверху, прямо из астрала – Митька знать не желал, как этим каменюгам удаётся по белу свету путешествовать, – всмятку раздавил фонтан. Пока Пищаль, кряхтя и задирая короткие кривые ножки, пролезала вперёд и обмазывала сейд из третьей пробирки, Митька отрешённо, лишь бы чем занять сходящий с ума от творящейся вокруг небывальщины мозг, разглядывал основание валуна. Из-под бочины каменной глыбы выглядывала гипсовая женская голова и какая-то лопатка. «Девушка с веслом», автоматически классифицировал находку Митькин мозг.
      А Пищаль уже активно махала рукой вправо.
      «Поиск продолжается». Рефреном звучала в голове студента очередная нелепая диктофонная запись Грозного.

      ***

      — Да не, не может быть. Чё за хрень? – даже сдержанный Лопата не мог поверить своим глазам.
      Четвёртый сейд нашёлся в самом конце парка, когда они, бесконечно петляя по указанной Пищалью тропинке мимо остовов изъеденных ржавчиной аттракционов и покрытых неумирающим даже зимой мхом стволов деревьев, вышли к каменному гиганту. А волшебный камень, и вправду, будто издевался над ними, чуть было не поверившими в шаманские сказки. Чудь заволоцкая, Аненербе, чекисты, храмы и идолы…
      «Комната смеха» – вот что еле читалось на выцветшей табличке прямёхонько над разворотившим вход советского вагончика сейдом!
      Вот так: видимо, даже мироздание решило поржать над раскатавшими губу идиотами. Поверили, припёрлись за тридевять земель – чисто клоуны! Ха-ха-ха!
      Именно такие мысли вихрем пронеслись в голове скинувшего на землю рюкзак Митьки. А отражение того же разочарования он увидел и на лицах других копалей – и Лопаты, и даже верная Грозному Пищаль как-то сразу скуксилась и приуныла. Все поняли, что наколол их таинственный информатор. Наколол – и, в лучшем случае, просто установил тут где-нибудь, на ближайшем суку, камеру, чтоб пранк свой хренов потом в сеть слить. А в худшем – полиции сдать с потрохами. Вроде ж, информаторам платить обещали, нет?
      — Чего потухли? Входим! – бросил ничуть не смутившийся Грозный, уверенно шагнув ко входу в «Комнату смеха».

      ***

      Митька с детства, с момента, как посмотрел тайком от родителей какой-то ужастик, в котором клоун-маньяк гнался за своей жертвой в комнате, где все стены были сплошь покрыты зеркалами, боялся оказаться именно в таком вот месте. Они вчетвером кое-как перелезли через четвёртый сейд, вползли в червоточину оставшегося прохода, втащили манатки и, включив фонари, синхронно вздрогнули.
Чего можно и нужно было ждать от «Комнаты смеха» заброшенного парка? Конечно, побитых вандалами стёкол-зеркал. Конечно, растащенного и украденного всего, что не прибито гвоздями. Конечно, общей атмосферы запустения и хаоса, пыли и грязи, свойственных любой заброшке из тех, где им приходилось бывать.
      Но только не отражённого тысячей искривлённых граней электрического света фонарей, ударившего им, неготовым, в глаза.
      — Твою мать! – выругался рядом Лопата, прикрывая глаза и опуская фонарик. – Какого хрена?
      — Пасть захлопни! – цыкнул на копаля Грозный, что-то пристально рассматривающий справа. – В храме не матюгаются.
      Страх здесь был осязаем, он проникал под кожу, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Митька пялился вокруг, вертя фонариком, ужасаясь собой-удлинённым, расплющенным, перекорёженным и изогнутым, отражённым в зеркальных поверхностях. Но больше всего – полным отсутствием следов прошедших с момента закрытия парка аттракционов чуть не пятидесяти лет! Целые зеркала, целый деревянный пол – доски покрыты лаком и даже не скрипят под ногами! Ни пылинки, ни паутинки. Хоть сейчас ставь рядом с аттракционом кассу и билеты продавай!
      Только никто не купит, подумал Митька. Уж больно давящая атмосфера здесь, аж волоски на руках дыбом встают! А ещё – пахнет чем-то. Металлическим. Как будто даже кровью.
      Оглушающее «бах-бах-бах» разорвало тишину этого зловещего места. Три выстрела грянули, вышибая дух и сознание, и Митька даже не сразу сумел понять, что одна из трёх пуль прошила его грудь чуть выше сердца.
      «Комната смерти, – успело подумать отключающееся Митькино сознание. – Нужно было назвать этот аттракцион комнатой смерти, не смеха».

      ***

      Для Митьки это был ещё не конец – и буквально через пару минут после возвращения сознания, ознаменовавшегося приходом Боли, он пожалел о том, что не сдох сразу. Он лежал на земляном полу, фланелевая рубаха под финской курткой пропиталась горячей кровью. В ноздри бил аромат свежевскопанной, точно могильной, земли, а ещё нестерпимо несло кровью. Скосив глаза вправо, Митька уставился в остекленевшие зенки сваленного рядом, словно куча тряпья, Лопаты. Горло копаля было перерезано, кровь уже перестала бить из разверзнутой раны. По правому глазу деловито полз, ловко перебирая лапками, чёрный паучок. Не выдержав, Митька заорал – и тут же застонал, получив носком «берца» в солнечное сплетение. 
      Рядом тоненько подвывала Пищаль.
      — Ванюша, как же это, за что?
      Перевернувшись набок, Митька из последних сил отполз назад, от того места, где Грозный, светя себе фонариком, вздёргивал за волосы вверх и тащил за собой упирающуюся Пищаль – тащил туда, где, ровно посередине залы, тускло поблескивала золотом и бриллиантами короны самая уродливая из виденным им даже в самых страшных кошмарах статуя. Идол Еги, пузатой и кривоногой гермафродитной бесполой фигуры, опирающейся на одну старушечью и вторую – костяную ногу какого-то хтонического монстра, был весь чудовищно изломан и искорёжен, словно ствол покорёженной морозами и ветрами карельской лиственницы. На коленях идола покоилась огромная золотая чаша. В руке же уродец сжимал засветившееся при приближении Грозного и Пищали зеркало – крошечное и архи-древнее, а, значит, несметных барышей стоящее, как даже на глаз, с расстояния, смог определить мозг вновь отключающегося Митьки.
      Сверкнул в неровном свете фонаря охотничий нож, в золотую чашу ударил фонтан из перерезанного горла Пищали.
      — Ега-хранительница границы между Явью и Навью, прими в дар вторую жертву за возврат Анечки, доченьки моей!
      Митьке показалось, как в зеркальце в руке идола мелькнул какая-то смазанная, но быстро приближающаяся, словно издалека, тень.
      Зазвенели колокольчики, послышался, словно из неоткуда, жуткий бесполый голос.
      — Мало! Ещё!
      — Ещё? – Грозный нагнулся к умирающему Митьке. – Будет тебе ещё!
      Тень в зеркальце сыто облизнула кроваво-красным языком тысячи острых, словно у акулы, клыков.
      — Четыре. Нужно четыре.

***

      «Поиск продолжается…» – раздался из диктофона записанный голос сразу преставившегося Грозного.
      «И вновь продолжается бой,
      И сердцу тревожно в груди.
      И Ленин – такой молодой,
      И юный Октябрь впереди!»****
      Лёша-леший, сторож заброшенного парка аттракционов имени Горького, отбросив телефон, старательно выводил пропитым скрипучим голосом слова песни. Не то, чтобы ему так уж нравилось музицировать, но под маршевую торжественную музыку легче работалось.
      В этот раз ребятки оказались жилистыми и мосластыми, ступня сейчас отделялась от голени с трудом. Только девка порадовала жирком, но тут уж не повыбираешь, работает с тем, что имеется – даже сейчас, в это странное новое время, не каждый день на форумах идиоты, готовые всё ради наживы бросить, попадаются!
      Лёшка скрипнул зубами, вновь взявшись за стамеску.
      Ега обещала ему. Обещала, что ещё немного, ещё парочка-другая человек – и она освободится, явится в мир Яви в новой плоти, вернув ему, наконец, ставшую ненужной Катю.
      Словам Еги верилось.
      А ещё – за почти пятьдесят лет Лёша-леший просто полюбил свой нехитрый труд.

      ____________________________

      * Сейды – каменные сооружения, которые встречаются в Карелии. Название происходит от саамского слова, означающего «священный камень».
      ** Ананербе  (нем. «Наследие предков») – организация, входящая в СС и существовавшая в нацистской Германии в 1935-1945 годах. Полное название – «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков».   
      *** Цифра «4» выбрана не случайно, а как математическое выражение смерти в некоторых культурах.
      **** 1974 г., музыка А. Пахмутовой, слова – Н. Добронравова.