Главы 17-18

Глава 17 Священник
Стоя на коленях посреди камеры, истово старик лет шестидесяти молился. Спирин, косясь на него, с горечью тайком про себя усмехнулся, вот ведь, как когда-то ненавидел он душителей подлинного православия – никониан, и в гражданскую, надо сказать, покомиссарил, кое-что сейчас и вспоминать жутковато, а вот надо же, в одной камере очутились, судьба!
Вдосталь намолившись, Николай Евгеньевич поднялся с колен и, словно пробуждаясь ото сна, с беспокойством на Спирина уставился, в выцветших светло-голубых глазах его застыл вопрос:
- Наверное, я вам мешаю? – решился, наконец, после некоторых колебаний он.
Замявшись с ответом, Пётр Степанович развёл неопределённо руками, а сокамерник, доверчиво на него глядя, прибавил:
- Вы ведь ещё и атеист, пожалуй?
- Да, я атеист! – твёрдо, на сей раз сказал Спирин и, чуть помедлив, смягчившись, другим уже совершенно тоном прибавил. - Но вы вовсе мне не мешаете.
- Все мы были когда-то атеистами, - выдохнул, словно не расслышав последнюю фразу задумчиво старик.
- Как? И вы тоже? – поразился Спирин.
- Ну… не совсем в том смысле, как вы, наверное, вообразили.
- Да, в империалистическую-то в окопах многие разуверились. После газовых-то атак и в боге усомнишься, - усмехнулся Спирин.
- А… вам довелось? – откликнулся, живо сокамерник.
- Да нет. В гражданскую только. Так, рассказывали… - разуверить поспешил его Спирин.
- Ну, конечно, в гражданскую! Чего ж это я? – взволновался странный человек и совсем как-то по дореволюционному интеллигентному, всплеснув руками, потянулся машинально было к носу, но, словно вспомнив внезапно что-то, досадливо отдёрнул руку. «Пенсне или очки, - догадался Спирин, - на следствии разбили, а привычка поправлять осталась». Отвернувшись смущённо в сторону, он негромко спросил:
- А вы, значит, и атак газовых вкусили?
- Нет, что вы! – как-бы испугавшись самой такой мысли, замахал руками тот. – Всё, всё, буквально мимо! Вся эпоха прошла как сон. Ни война, ни гражданская, да и подвалы ЧК меня миновали, - выпалил скороговоркой он и, тут же спохватившись, смущённо прибавил. - Вы не подумайте, я не…
Спирин замахал успокаивающе рукой, а тот поспешно, боясь словно, что не дадут ему досказать, зачастил:
- Голод, оскудение, слабость, уныние – этого сколько угодно! А вот подлинные драмы нашего века меня миновали. Ни крови большой, ни ненависти настоящей, собственная лишь трусость, малодушие и предательство друзей, взаимное нерукопожатие, серость унылая мещанства, обидная вдвойне в такую эпоху...
- Тогда-то и верить перестали? – вновь, не удержался от усмешки Спирин.
- Нет, что вы, тогда-то как раз и начал!
- Погодите! – Пётр Степанович глянул удивлённо на сокамерника. – Так вы из либералов, из нигилистов старых выходит?
- Из самых настоящих, что ни на есть православных! Поп я! Вот тебе крест, - с показной дурашливостью перекрестился тот, но в глазах его при этом застыла тяжкая неизбывная тоска.
- Ничего не понимаю! – воскликнул, отбросив все церемонии, Спирин. – Как же вы тогда против религии выступали?
- Я не сказал, что выступал против. Не верил по-настоящему, это точно, идолопоклонствовал.
- Это вы про никоновскую ересь? - не удержался Пётр Степанович.
- Оставьте, пустое это! – заслонился, протестующе рукой Николай Евгеньевич. – Вот, сейчас ещё рядиться начнём. И так уже… докатились, - кивнул на стены камеры он. – Никогда у нас единства не было, вот в чём беда! А всё ведь одно и то же, если разобраться, что там, то сям! Непонятно? – кинул вопросительный взгляд на Спирина он. – Вот до революции, чем мы жили? Евангелием? Великая и светлая книга, бесспорно, - глянул, испытующе на собеседника старик, и убедившись в спокойной того реакции, продолжил. - Но мир весь божий свести к одному только тексту – значит, его, мир этот, сузить, ограничить!
- А если не один текст? – с сомнением протянул не разобравший толком ничего в тарабарщине этой Спирин.
- Да нет, вы не поняли! Богооткровенные тексты - это ведь только часть наших возможностей познания воли Его. А Мир, Им созданный, что это? Или, по-вашему, существует только малая область сакрального, а всё остальное так? Пустяки? А что это, как не божий, отринутый нами Мир, я вас спрашиваю? Разве разделением таким не обесцениваем мы творение, а через него и Творца? Разве имеем мы право, сведя всё к Слову, отринуть то, о чём Слово то сказано было? Ответьте? Разве разделение такое не есть самое настоящее идолопоклонство? Разве не в нашем распоряжении откровение более древнее, чем всё писанное – это Мир Им созданный? Ведь очень, очень давно ещё сказано было, что «истины откровения могут принести помощь человеческому роду только в том случае, если станут истинами разума». (Лессинг).

Прижав палец к губам, Спирин, прислушиваясь к шагам коридорного, призвал Николая Евгеньевича к тишине и, дождавшись, когда удаляющиеся шаги стихнут, негромко заметил:
- Но ведь этим, кажется, и занимается наука?
- Занимается!!! – вновь взволновался старик. – Мы вот газами боевыми отравляющими веществами с вами начали, вот чем она занимается ваша наука! Без этики, без совести, без Христа, куда это всё приведёт?
- Всё свалили в одну кучу! Вот вам уже и науку подай, а там, глядишь, и повыше влезете.
- Одно я знаю точно, - твёрдо возразил священник, - без Христа и наука ваша и власть страшны!
- Погодите! – завёлся теперь и Спирин. – А как же третье искушение Христа? Не сатана разве предложил ему все царства мира? Не заверено ли тем самым было, что царства эти принадлежат именно ему? И не отринул разве Христос…? «Царствие моё - не от мира сего», - заикаясь от волнения, процитировал он.
- В-о-о-т!!! – выдохнул удовлетворённо Николай Евгеньевич. – Обычная это для вас, пустосвятов, ересь! Отринул что? Царства из рук сатаны!!! А вы тут же и подсуетились! Сказано ведь: «несть власти аз не от Бога»!
- Вы попустительство только с волей Его не путайте! Это уж совсем кем нужно быть, чтобы не отличать! – возразил запальчиво Спирин.
- Да, даже если принять это, пускай! А мир ведь не из одной только власти состоит!!! Он бескрайний, прекрасный и необычайно сложный. По-вашему же получается – весь его отдать сатане? Он ему хозяин? Так ведь выходит? Ничто без власти не стоит, не строится, так отдадим же всё нечистому? А вы все в пустынь уйдёте? Грехи отмаливать?
- Ну, положим, в пустынь предки мои шли не от прекрасного божьего мира, а от преследований. Убивали их. Сжигали живьём. И вы прекрасно знаете кто, - слышным, еле севшим от волнения голосом парировал Спирин.
- А теперь вот взяли нас и наконец помирили! – с кривой странноватой усмешкой подытожил старик. Гримаса эта Спирина насторожила, и он, с опаской покосившись на сокамерника, осторожно заметил:
- Я, конечно, понимаю вашу мысль: поклониться нечистому иль выплеснуть с водой и ребёнка?
- Да зачем же сразу и кланяться? – подпрыгнул аж от возмущения старик.
- Ну а как по-вашему? Мирская власть - штука такая! Или церковь ваша в эфирах парила, скажете?
- Да если б парила! Не было б войны великой, и революции вслед ней не было б тоже, - сник внезапно старик. – Но и вы ведь, признайте - то затворниками в скитах отсиживались (что России ваша святость?), а то и деньгу загребали, мамоне выслуживая! Не так разве? Да ещё и на мельницу революции вылили воды немало...
Загремел засов, Николая Евгеньевича увели на допрос, а Спирин крепко задумался. В одном его собеседник прав: идолопоклонники они и были! Слово живое превратили в фетиш, жизнь подлинную видеть за ним разучились, как сквозь зеркало кривое всё у них выходило. Ещё и за закорючки какие-то грызлись, что Господу они? И сами не заметили, как очутились в одном бараке. А старик-то, надо сказать, занятный! Третий день в камере с ним вдвоём, а каждое утро как на раут светский чистится, прихорашивается, словно не к следователю ему, а в театр. Одежонка хоть и потрёпанная, а всегда аккуратная, будто и не в СИЗО он вовсе, а на даче где-нибудь, у старых добрых знакомых. Спирин неряхой хоть и не был, но так шибко уж доселе себя не утруждал, а тут вот, на соседа своего глядя, подтянулся тоже. Вспоминая сейчас, что за два дня успел узнать о нём, подытожил: дворянин, два курса философского, бросил, сбежал в семинарию, священник, как принято сейчас говорить - из бывших.
 
Вернулся Николай Евгеньевич поздно, Спирин уже спал, а наутро, глянув на осунувшийся лицо сокамерника, догадался - мотают того бессонницей. Полночи мытарят на допросах, а в шесть утра в камере подъём, и коридорный, заглядывая регулярно в глазок, следит строго - чтоб днём никто отдыхать не смел. Не знал Спирин в чём обвиняют старика, но сейчас вдруг перестало это иметь значение, и опытный в подобных делах Пётр Степанович предложил:
- Пока вдвоём сидим, нужно пользоваться, отдыхайте!
- Это как? – поразился тот.
- А очень просто, ложитесь себе и дремлите потихоньку, а я покараулю. Чур только уговор! Как толкну вас, сразу же вскакивайте и подъём!
Прислонился, усевшись на корточки, Спирин спиной к двери и, затылком к ней прижавшись, обратился в слух. Минут через сорок, почувствовав скорее, чем услышав шаги, он вскочил и затормошил старика. Невнятно что-то мыча, тот неловко поднялся и, неуклюже раскачиваясь со сна прошёлся, по камере. Затихнув ненадолго у двери, вкрадчивые шаги медленно стали удалятся, и, махнув Николаю Евгеньевичу рукой, предложил Спирин снова тому прилечь.
- Неудобно как-то, - смутился сосед.
- Ложитесь, ложитесь, - замахал руками на него Спирин, – ночью оцените!
Разбудив старика во второй половине дня, он строго его предупредил: - Имейте в виду, на допросе вы должны выглядеть вымотанным и невыспавшимся! Глядите, если нас разоблачат – карцер обеспечен! Но вызвали на сей раз самого Спирина, незнакомый совсем следователь, долго и внимательно его разглядывая, с нажимом наконец произнёс:
- Мы, Спирин, считаем пока ещё тебя бывшим своим товарищем. Оступился ты, конечно, вины твоей никто с тебя не снимает, но… враг ли? Ещё неясно. И имей в виду, сейчас, можно сказать, и твоя судьба решается!
- Не тяни, чего там? – выдавил развязно Спирин, а опешивший от такого следователь, сбившись с прежнего тона, спросил:
- Контрик этот, что с тобой сидит?
- Слизняк, - кинул небрежно Спирин. – С утра до вечера молится, господи помилуй скулит.
- Агитирует? – насторожился хозяин кабинета.
- Просто скулит, - усмехнулся Пётр Степанович.
- Ты мне это брось! «Скулит», - передразнил его следователь. – Который день расколоть не можем!
- Да чего у него там? Хлюпик, мелочь…
- Заткнись!!! – рявкнул внезапно следователь. - Не твоего ума дело, отруководился, всё! Отвечай теперь, когда спрашивают!
- Так я и говорю - интеллигентишка вшивый. Потрясён арестом, всё время молится, из писания бубнит чего-то там. Задолбал, откровенно если. О политике при мне ни слова… - тон Спирина сделался деловым и лаконичным.
- Прощупать пробовал? – серые глаза следователя сверлили арестанта.
- Пробовал. Долдонит одно и тоже как заведённый о боге.
- Ну смотри! – с угрозой выдохнул следователь, и вызывая уже конвойного кинул. - Может перевести тебя куда? Достал, поди?
- Как угодно, - пожал, равнодушно, плечами Спирин, привычно заводя руки за спину, - мне всё одно.
- Прощупай его там как следует… - потребовал на прощанье тот.
 
В камере никого уже не было, Николая Евгеньевича увели на допрос, а растянувшийся на гладких досках Пётр Степанович крепко уснул. Утром, красуясь внушительным на лице кровоподтёком, старик тщательно, словно ничего не случилось, чистился и прихорашивался.
«Чёрт его знает, кто такой? Может и правда недооценил я его?» - подумал, глянув на всё это, Спирин и, тут же решив, что как бы там ни было, а помогать следствию он не станет, от души пожелал сокамернику доброго утра.
- Как же, как же, вспоминал я вас! Дали мне вчера отдохнуть, помогло, спасибо!
Соблюдая привычно тюремный этикет, Спирин, не касаясь ночных его приключений, поинтересовался только:
- Отдыхать-то сейчас будете?
- Да, пожалуй, что и нет, - откликнулся бодро старик. – Я, знаете, и под утро уже не спал почти после возвращения.
- Что так? – удивился Спирин.
- Да это вот, - коснулся осторожно разбитого своего лица священник. – Не привык, знаете ли…
- В первый раз что ли?
- Да, можно сказать, что и так, - смущённо признался он. – А вас били?
- Случалось, - выдавил неохотно Спирин.
- А вы?
Разведя неопределённо руками, Пётр Степанович спросил:
- А вы ведь - священник? От сана не отказывались?
- Не отрекался, - просто, ответил тот.
- А почему тогда давеча сказали, что атеист?
- Хм-м-м, - промычал смущённо Николай Евгеньевич. – Этого не так просто и объяснить.
- А вы попробуйте, мы ведь будто никуда не торопимся?
- Видите ли, поклоняться пустым формам или чему-то совершенно неопределённому: что это? как не разновидность атеизма?
- Не совсем, признаться, вас пока понимаю.
- Ну… критиковали, скажем, мы идолопоклонников, чуркам резным что кланялись, помните?
Спирин неуверенно кивнул, а тот, пробуждаясь уже окончательно, мелкими шажками заходил по камере:
- А чурка резная та - символ ведь! Не смейтесь, но в революцию почему-то, когда колокола сбрасывали и церкви взрывали, я впервые о том задумался.
Спирин, и правда что, не сдержавши усмешки, бросил:
- С чего бы именно тогда вдруг?
- Не знаю, поймёте ли вы меня, но чурка резная та и традицию в себя включала и обряд, а вот был ли дух в ней? Вот о чём я тогда думал.
- Хм, - удивился Спирин, - и что же?
- Не могло, не могло без духа-то! На пустом месте нет ничего! А дух, как вы знаете – неуничтожим! И вот спросил я тогда – куда ж дух то этот потом делся? Себя, себя спросил, - глядя на недоумевающего Спирина пояснил он. - Дух, дух, батенька! Мы ж зарапортовались настолько, что и смысл понимать перестали, вот спроси нас: что за дух такой? Это ведь, помимо прочего, и к слову, знаку, понятию, идее приложимо. Тоже ведь проявления духа, нет разве?
- А непоследовательны вы, - усмехнулся Спирин. – То слово вам жизнь живую заслоняет, мир застит, а то вдруг…
- Не вдруг, батенька, не вдруг! Вполне себе закономерно. Вдумываться просто и вглядываться некоторые из нас не желают. Да-с, милостивый государь, не желают!
Услыхав старомодное это обращение, Спирин неожиданно для себя невесело рассмеялся.
- И ничего-то смешного тут нет! Просто думать надо, думать, говорю, некоторые из нас не желают. Слово - знак, к вашему сведению, всегда живое, что-то означает, настоящее, иначе - пфуй оно, профанация, мираж! Идол тот самый и есть!!!
- Не дошли же вы до того, чтоб и писание объявить миражем?
- Ни боже мой, это вы, как всегда, торопитесь! Писание, словом живым будучи, знак с миром живым же связывающий, и связь эту разглядеть уметь нужно! Если же разорвать их, выйдет начётничество, идол, истукан, мираж, гонка за призраками, не более. Вот что понять нужно! А дух - он живой, он дышит и вредоносным может быть тоже, и об этом забывать нельзя. – И, глядя на притихшего Спирина, запальчиво кинул. - Вот когда повеяло на матушку Русь гнилым духом либерализма, дарвинизма, марксизма… - он вдруг, надолго закашлявшись, отвернувшись к стене, притих. Спирин тоже на скользкую почву вступать не торопился, а исподволь, осторожно разглядывая собеседника, понять пытался: кто перед ним? Тот же как следует прокашлявшись, наконец продолжил:
- В сфере духа вызов мы этот не приняли, и разум наш оказался бесплоден…
- Ну почему же? Отрицали ведь, сколько угодно! – удивился Спирин.
- Отрицали запретительно! Не в духе отрицали, а в силе, неужто это и сейчас объяснять нужно? – странно как-то, исподлобья глянул на него Николай Евгеньевич. – Именно в сфере духа-то как раз ответа толком и не было, запретительство одно лишь грубое. А был ведь это и интеллектуальный вызов нам тоже, а мы его не приняли! Нет, не приняли!
- Так вы чего? Отцам святым с дарвинистами в полемику вступить предложите?
- Иногда и не грех, - кинул запальчиво Николай Евгеньевич и тут же поправился. - Не о том вовсе хотел: были вот у меня рыбки в аквариуме. Колечко пробковое в нём плавало. Насыпал в то колечко я червячков.
«А старик-то, похоже, того», - ошарашенный Спирин настороженно нахохлился.
- Рыбки-то приучены, к колечку подплывают завсегда, как колокольчик звякнет. А я возьми, и колечко-то в другой угол переставь, и что вы думаете? Колокольчик дзинь, а рыбки к старому месту, где кольцо раньше было - тут как тут! А есть среди них и такие, что долго-долго потом плывут и плывут на старое, голодными даже, порой, остаются. Ну как вам? 
Ни черта, надо сказать, Спирин здесь не понял и честно в том сознался.
- Да как же? – удивился странный его сокамерник. – Колечки-то «измы» всякие ваши и есть! А люди-то ведь к колечкам этим и плывут, друг дружку расталкивая. Всё ещё непонятно?
- Да где-ж дух тут? – возмутился Спирин. – Червячки ваши в колечке - это что угодно, не дух только!
- Это там, свыше, - поднял глаза старик, - до тонкости разберут – где червячки в колечке? где дух? а где, глядишь, и разум затесался? А у нас, у людей, в кучу всё свалено, и пойди ж ты разбери. Рукой ведь той, червячков, что сыплет, не дух разве водит?
- То есть, хотите вы сказать, что, если б червячками сыпали в другое колечко, ну, скажем, на коем написано: «разгромная критика марксизма», иначе всё было бы? – догадался вдруг Спирин.
- Упрощённо очень уж… - погрустнел священник.
- Погодите, - перебил внезапно его Спирин, - но ведь это ж чистой воды материализм, червячки ваши! Вы вот сейчас взяли и утвердили один из главных тезисов марксизма о базисе и надстройке! И что у вас базисом-то выходит? Червячки?
- Это вы так трактуете плоско, - сморщился огорчённо старик. – Рука, что червячков этих сыпет, чем руководствует? Мыслью, духом! Рука, червячки - это всё modus operandi (образ действия) лишь...
- Досказать дайте, - осадил он пытающегося возразить Спирина. – Вы способны даже, пожалуй, привести сколь угодно наблюдений, что в частном, индивидуальном, бывают червячки эти иной раз и первичны. Но вот для общества это далеко не так. Если это не стая обезьянья, конечно! У меня вот скрипач был знакомый, так тот говорил всегда: «Ух ты! И на скрипке играть не надо!» – и в ответ на недоумённый взгляд Спирина, пояснил: - Ну, узнал он допустим, что свалилась кому-то куча денег, женился там удачно или наследство, к примеру, получил. И с завистью такой сразу же заявляет: «Ух ты! И на скрипке играть не надо!!!» – ёрнически изобразил, изменив тон, он кого-то. - С индивидуумами, батенька, такое случается, конечно, сколько угодно, но вот на общественном уровне не так всё совершенно, тем-то мы от скотины и отличаемся! Да если бы было это так, то скрипки и вовсе не было! Потому как экономней совсем без неё!!! В червячках если всё мерить, то и вовсе она не нужна. Так что, тут милостивый государь, первично? Ведь если для конкретного скрипачишки червячки оказываются главней, даёт нам разве это право вслед за Марксом перенести это наблюдение и на всё общество? Можем ли мы даже, не кривя душой, утверждать такое про всех скрипачей? Вот так-то батенька! Человек, человек ведь человеком быть перестаёт совершенно, в червячках если всё меряет! Да и сам факт – червячков сколько в своё время засыпано в любимое ваше колечко было, свидетельствует, что первично другое что-то! Кто-то же на этих червячков не скупился? Разве нет? И дальше, тоже там нелепость на нелепости и чепухой погоняет, недосуг нам просто было во всём копаться, детально это опровергать, кышкнуть проще и жандарма позвать, потому как сами пребывали мы в блаженном идолопоклонстве, лености умственной и духовной, а после октябрьского-то переворота так и вовсе уж поздно стало!
Осторожно подкравшись к двери камеры Николай Евгеньевич прислушался и, повернувшись к Спирину сдавленной скороговоркой выпалил:
- Ну а что, к примеру, у вас с классовой борьбой?
- А что у нас с классовой борьбой? – не понял Спирин.
- Ну вот скажите, если в семье: один рабочий, другой служащий, а третий партийный чин, это разные классы или нет? Как им, по-вашему, себя осознавать?
Спирин замялся…
- И чьи интересы должны быть для них первичны: класса? Или семьи?
- Ну, мы ведь строим бесклассовое общество, - нейтральным тоном отозвался Спирин, - так что вопрос, конечно, злободневный, но… 
- Но классы, классы-то остались? Куда ж без них? Даже класс париев сохранился, место «кухаркиных детей» заняли «бывшие», к коим, кстати, и покорный ваш слуга относится, - с ехидцей поклонился старик. – Нет, не подумайте, - вспыхнул он, - это не из мелких личных обид, тут глубже. Вы мне аргументированно объясните – как выбраться намереваетесь из этого противоречия? Вовсе ведь не только «бывшие» одни как враждебный класс остались, что вы на свет весь раструбить изволили, нет, именно вы сами, сами же немедленно образовывать стали новые классы!!!
Разговор принимал всё более опасный оборот. Хмыкнув невразумительно, от ответа Спирин предпочёл уклониться.
- Но если класс отделяет себя от остального общества, то по необходимости ведь становится он враждебным, разве нет? Раскалывается тогда общество, или как по-вашему? И с неизбежностью противоречие это требует какого-то разрешения. Вот семья, где отец рабочий, мать служащая, а сын партиец. Как их объединить? Сохраним семью? Либо натравим их друг на друга? В чьих интересах, спрашивается? А народ? – негромко прибавил он. – А с народом нашим как поступим? – и, уставившись мрачно на Спирина, тяжко выдохнул. - Что, батенька? Спрятали как страус голову в песок? А мы ведь с вами коллеги практически! Я жрец старого, как обозвать вы его изволили, мира, но признал ведь, по необходимости признал, что оказались мы не на высоте. Дух наш был утрачен, в догму мёртвую превращён! Но и вы, партийные работники, жрецы мира нового, ступаете по нашим граблям! – и на попытку Спирина возразить, потребовал: - Скажите тогда мне, что это за зверь такой вообще: классовая борьба? Можете вы объяснить?
Спирин, с опаской поглядывая на дверь, упорно продолжал отмалчиваться.
- А я скажу! Обычная это уловка дьявола – разделяй и властвуй! Какими уж только противоречиями народ наш не раздираем, на кого нас только не поделили, чтоб друг с другом стравить. Вот, рабочий, служащая и партиец, что они друг другу - враги? Или как? Что ваша классовая теория на этот счёт говорит? Опять молчите? А я скажу! Придут чужие, те, сохранить кто сумел единство, а знаете почему? Да по той простой причине, что вопроса даже о таком разделении не ставилось у них никогда, и выкинут они вас всех к чёртовой матери туда же, куда и нас выкинули. И будут правы, потому что дрянь эту сами же они вам дуракам и подсунули!
- Ну хорошо, - помрачнел Спирин. – Не знаю, чего вы тут пытаетесь таким примером доказать, но у пролетариата ведь и правящих классов действительно были разногласия, факт этот вы, надеюсь, не будете отрицать? Даже если находились они в одной большой семье, - усмехнулся он. - Более того, - опередил он в бой готового ринуться старика, - правящие классы давно уже именно что проявляют классовую солидарность. Разве не говорило дворянство наше сплошь по-французски? Вы же сами из этих! Разве не разъезжали все вы по Европам?
- Вспомнили! – усмехнулся священник. – Да сами же вы на всё ответили, сами, сами, сами! Не замечаете разве? Правящие классы? Правильно!!! Они ведь более организованы...
- Но и пролетариат тоже может организоваться…
- Хоть сами-то себе не лгите! Тяжкий выматывающий труд ради куска хлеба, унижение, зависимость, отсутствие времени и сил просто сесть и подумать спокойно! До организации ли тут?
- И это вы сегодня, в тридцать девятом году заявляете? – поразился Спирин. – Революция ничему вас не научила? Понимаю теперь, почему выкинули вас из России…
- Да, нет, это как раз вы ничего-то не поняли, - сморщился устало старик. – Никакой пролетариат ничего не организовывал, а организовали именно что правящие классы в собственных своих интересах.
- Ха, ха, ха, - взвился, забыв всякие уже приличия Спирин. – Вам осталось заявить только, что русское дворянство само вырыло свою могилу.
- При чём здесь русское дворянство? Не прикидывайтесь дурачком! Русское дворянство как правящий класс разложилось задолго до революции, оно само себя ни на что организовать неспособно было, не то что кого-то.
- Так кто же, по-вашему?
- Это вы у меня спрашиваете? Комиссар! Историю вашей партии напомнить? Где проходили конгрессы? Где организовывался интернационал? Куда ездили вы на первые ваши партийные съезды?
- А потом что произошло? – выдохнул, потрясённый открывшимся ему Спирин.
- Вот здесь-то и сам я ничего не понимаю, - вздохнул устало старик. – Оторвавшуюся от народа русскую монархию смели. Нас то есть, - прибавил он с горечью. – Тут-то, казалось, и разворачивайся, но нет! Марксизм вдруг прикрутили, а марксистов стрелять начали как бешенных собак! Это-то, надеюсь, вы и сами способны разглядеть? Но Маркса официально при этом не опровергли, вот что удивительно-то! Марксистов стреляют именем Маркса и убиенного ими же Ленина! Что происходит? Сумасшедший дом какой-то!!! А главное, откуда взялись эти силы? Ничего ж в России ведь не было, из Лондонов, из Цюрихов, Нью-Йорков в пломбированном вагоне всё к нам везли, а до этого из Германии...
- Ну вы ведь сами, коль священник, хотя бы как ересь должны были знать, что есть Христос предвечный, искони духовно присутствующий в мире этом. Есть Христос исторический, Отцом ниспосланный к падшей части человечества для вразумления. И есть Христос Пантократор, принимающий бразды чтобы…
- Изыди, изыди, нечистое!!! – забился вдруг в истерике старик.
- Вот и добрались до сути, - успокоился совершенно Спирин, – и открыли вы наконец своё лицо. Дух наш никуда не исчез, как вы уверить нас тщитесь, он высвободился только от липких ваших ручонок.
Тяжкое нависло молчание, в безмолвии отслушав шаги прошедшего коридорного соглядатая, Николай Евгеньевич, чуть успокоившись, сказал:
- Не хорохорьтесь! – и встряхиваясь, словно высвобождаясь ото сна, прибавил: - Ничего-то там вы не победили, обман это, фикция, мираж!
- Ну я-то точно, как видите, не победил, - усмехнулся Спирин.
- Прекрасно понимаете, о чём я говорю! Речь не о вас и не обо мне конкретных! – стал вновь заводиться тот. – Одних хозяев вышвырнули, а другие ещё не обжились.
И оторвавшись от жёсткого деревянного своего насеста, он, пройдясь в волнении по камере, сдавленной скороговоркой зачастил: - Вы же лжете себе также, как и мы лгали, и кончите также точно! И оставьте, прошу вас, оставьте, наконец, говоря о серьёзных вещах усмешечки дурацкие ваши! Гнусный это цинизм! Мы вот образованные были, не чета вам теперешним, и то сейчас только, как петушок жаренный клюнул, кой что понимать стали. А тоже ведь всё посмеивались...
- Я только одного вот не понимаю, - закаменел лицом Спирин. – К чему всё это сейчас завели? Особенно здесь? Вы ж знаете, о чём я?
- А потому что надоело бояться! Двадцать два года, после октябрьского трусим, трусим, всё тишком, шепотком! – громче чем следовало ответил старик.
- Вы и следователю об этом рассказали? Про всех этих, червячков ваших?
- Нет, пока не успел.
- А… собираетесь?
- Хм, я в этом смысле на вас, признаться, рассчитывал.
- Даже так? – голос Спирина дрогнул.
- Вот только не надо, не надо этого, - взвился вдруг в истерике старик. – Этика партийная чего вам приписывает?
«Неврастеник, - догадался наконец Спирин. – Как же я его сразу не раскусил? Вляпался вот!».
- Партия выше родины, выше дружбы, товарищества и родственных даже связей, - продолжил тем временем тот. – Интересы партии выше всегда, чем интересы индивида. ..
- Где это вы партийную этику так хорошо выучили? – вмешался, не удержавшись вновь от смешка, Спирин.
- А я и вовсе её не знаю. Я хозяев ваших знаю, тех, кому вы служите, их почерк! Вы ведь даже придумать сами толком ничего не умели! Бейте теперь, убивайте, расстреливайте, но запомните – вы рухнете также точно, как мы, по той же причине! Дух дышит там, где хочет, и дух победим духом же, не иначе! Ни тюрьмы, ни запреты его не остановят. А в духе слабы вы, иначе зачем всё это? – безумным взглядом обвёл стены камеры старик.
*****************
В преддверии страшной надвигающейся войны разногласия, отойдя на второй план, сделались на время мелкими, незначимыми, Спирина, как старого специалиста отправили на усиление транспорта, и больше странного того старика он никогда не встречал.

Глава 18. Иконы
Не знаю, решился бы я когда-нибудь на такой шаг, но история с дядей Сашей странным образом меня подтолкнула. Соглашаясь внешне с Олегом, твердившим, что «учиться тебе надо обязательно, и не где-нибудь, а именно в Москве» (в городишке нашем из всех вузов были только техникумы и ПТУ), но не думая ещё тогда ни о каком отъезде, приобрёл я по случаю участок. Было это золотой моей мечтой – уютная дачка, на которую можно будет возить девочек, и где в отрыве от суеты благостно можно провести денёк другой! Мобильных, напомню, в те годы ещё не придумали, и отъезд на дачу означал отрыв от привычного круга общения, возможность отдохнуть от обыденной суеты. И избранницу твою, извините, дёргать не будут ни одноклассники, ни подруги, ни родители, в полном она на даче твоём распоряжении! Был, впрочем, пока у меня только участок. Выстроить дешевле, конечно, было простенький деревянный домишко, такой примерно, как на «ничейной» Олеговой даче, но грезилось мне иное! Капитальный кирпичный дом, к которому, правда, не знал совершенно я как подступиться. Клинья подбивал по поводу самого этого кирпича я к Фокинскому шофёру, и тот в неопределённых правда выражениях обещал «подумать». Ясно, конечно, что на всю дачу сразу кирпича никто бы мне не дал, но хоть на какой-то для начала «задел», чтоб приступить к строительству, шанс у меня, кажется, был. Почти все в те годы отстраивали свои участки более или менее так, как собирался делать это я - долгостроем. Но грохнул как раз самый тот дяди Сашин с Олегом разговор, и понял я, что друг мой - человек принципов, и после обзаведения сомнительным этим кирпичом общаться, чего доброго, и со мной не станет тоже. То было время юношеских идеалов и юношеского же максимализма, так что, плюнув на свою дачу, взяв у Олега адрес его друга, что должен был помочь мне первое время устроиться, отправился я в Москву. Так началась новая моя жизнь. Случилось, что в Н-ск наш вернулся я после этого не скоро, но удивительно, что с Ниной Ефимовной в лице любимого её племянника свела судьба меня ещё раз уже в столице. Оказались с ним мы в одном общежитии, был он на несколько лет старше и учёбу, кажется, уже закончил, но обитать почему-то предпочитал в общаге. Узнав, что из одного мы с ним города, конечно, сдружились, ходили вместе по девочкам, заводилами были студенческих вечеринок. На третьем курсе я, правда, женился и, перебравшись к молодой своей супруге в шикарную московскую сталинку, от компании нашей старой понемногу стал отходить. Вот тут-то самый тот приятель по холостяцкой жизни Роман в гостях у меня и возник. Выпили с ним мы, как обычно в те годы, и после долгого молчания он таинственно на меня глядя сообщил, что репатриируется из Союза. Слово, помню, меня это резануло: как репатриируется? если вырос он и родился в одном со мной N-ске? И папа его с мамой, кстати, тоже! Эмигрирует!!! Ничего, конечно, этого я ему говорить не стал, а выпил, как и положено, за его переезд и обустройство на новом месте. Рома ещё какое-то время помялся, а затем взял и вывалил внезапно суть дела. Тётя его, оказывается, собирала много лет коллекцию старинных икон и, не так давно померев, оставила их ему. Тут-то вот, кстати, и выяснилось, кем именно была тётя, и я, конечно, фраппирован несколько был новостью. Всё, казалось, про Нину Ефимовну мы тогда понимали, а надо же, давние те годы, а, пожалуй, и десятилетия, собирала кропотливо она, что б вы думали? Не ненадёжные тогда уже советские рубли, не золото-бриллианты, а иконы! Усмотреть в этом, показалось мне, можно даже тень величия! Жирная, лоснящаяся всегда одышливой испариной, погрязшая в суетном материальном, заведующая нашего профсоюза в расчёте на грядущий барыш отыскивала самозабвенно лики святых! Представив себе грубое её, словно апельсиновой пористой коркой покрытое сальное лицо, сверлящие требовательно небольшие навыкате глазки, я, признаться, вначале не поверил. Любопытство, конечно, меня разобрало, и принялся я Романа расспрашивать, оказалось, что коллекционировала иконы всё же не сама Нина Ефимовна, а Илья Владимирович, супруг её. Помните, наверное, упоминал я о нём: тихий, блеклый, ничем не примечательный при жене своей статист. Разъезжал он по всей нашей округе, отыскивая, так сказать, раритеты, но инициатива и самое главное – финансы, шли, как выяснилось, всё же от неё! Детей совместных у них не завелось, был, правда, у Ильи Владимировича от первого брака сын, но поскольку супруг преставился раньше, то Утиновна наша сыну этому самому показала дулю и оставила всё родной кровинушке, любимому своему племяннику, то есть приятелю студенческих моих лет, Роману! Икон оказалось, ни много ни мало, – шестьдесят четыре! Это я запомнил точно, поскольку с каждой из них сделал Роман заранее качественные снимки, а сзади аккуратную бумажную бирочку с номером прилепил. И всё это для того, чтобы иметь возможность, написав мне потом в письме, к примеру, такую фразу: «пока ещё тяжело и довольно непривычно, но думаю, что года через 2-3 сделаюсь я здесь совсем своим».
Криптограмма эта, в большом, заполненном всякой чепухой письме означала, что должен я, подготовив икону, помеченную биркой с номером двадцать-три, ждать гонца. После чего через некоторое время следовал обычно звонок, и человек, передав привет от Ромы, назначал встречу. Другой раз Роман бывало и сам названивал из своих заграниц, и в милой такой непринуждённой беседе проскакивало что-то вроде: «Витя, не представляешь! Тридцать семь градусов, а душно как в парной!». И я, разумеется, тут же готовил икону под указанным номером и вновь ждал посланца. Наверняка вы уже догадались, что, захватив с собой фотографии и сделанные искусствоведом описания, Рома эти иконы каким-то образом там оценивал и продавал, после чего от покупателя приезжал «гонец» и покупку свою забирал. Как они их там переправляли через границу не знаю, меня, в общем-то, это уже и не касалось. Не знаю также, почему Рома обратился именно ко мне, согласился я не вдруг, и долго отказывался от вознаграждения, но он настоял, и, силой буквально вручив мне за мои услуги ровно триста рублей (деньги, по тем временам ещё немалые), восвояси отбыл! Вначале шло всё легко, как бы даже и играючи, но появилось вскоре липкое ощущение чего-то скользкого, неприятного, неправильного, но что теперь уже я мог сделать? Присвоить иконы себе? Разве не было бы это самой настоящей кражей! Сдать товарища студенческих лет? Тоже, как-то не очень! Взять, и просто выкупить злосчастные те иконы? Это, конечно, был бы великолепный выход, но стоили они как тогда уже выяснилось, неподъёмных для меня денег. Тем более, что появились уже у меня дети, средств, как всегда, не хватало, а гонорар свой, самые те триста рублей за услугу я уже получил. Несколько лет кряду лики эти укоризненно на меня глядели, а я… раздавал их, раздавал, всё новым и новым посланцам, и, распрощавшись с последней богоматерью, скорее как можно постарался обо всём забыть. Об «антикварной» этой своей эпопее я никогда не рискнул рассказать Олегу, а Рома, чутко уловив, видимо, новое это моё настроение, так после реализации последней иконы ни разу больше и не проявился.