Наследие Белого конвоя Том 2. Глава 2

 

   ИСТЕЧЕНИЕ ВО ВРЕМЕНИ


   За окном осень, глубокая и дождливая. Здесь, в сравнительно теплом помещении вагона, он не чувствовал ее характерного, навязчивого присутствия, обволакивающего леденящим дыханием вечности. Старался не впускать мерзкий холод внутрь себя, не думать, забыть об этой поре года, пусть не насовсем, но отогнать присутствие пустоты, всюду волокущейся за спиной, следом. Промозглость сродни тоскливой обреченности, она как состояние бесцельного прозябания, путь к трагичному и неизбежному финалу. Но, в тисках неволи, чтобы иметь хоть какой-то смысл в бесконечной череде наказаний, этого не случилось. Логики не виделось ни в чем…
   В разрывах леса, плотно подступавшего к полотну дороги, мелькали редкие станции; серые скопища никчемных строений, строго означенных парой семафоров. Жизнь сама по себе текла где-то рядом, но ее словно и не было. Существовало лишь время, тягучее, как стылая смоль на сосновых стволах, как стойкий паралич больных легких, как вязкий, остывающий черный деготь. И только оно отмеряло промежуток между было и есть. Обреченность ощущалась и довлела, как приходящая пора неминуемого увядания. Почему бы не освободить его весной, когда в моменты расцвета природы и всего живого, рвущегося к свету и теплу, еще можно думать о смысле жизни, ведь срок закончился еще зимой. Сейчас, в минуты покоя, слабо верилось, что он выжил и появилась редкая возможность думать о чем-то ином, кроме как о смерти. Он давно перестал бояться и одно время оцепенело ждал ее прихода. А она то спешила, пугая и насмехаясь, то проходила мимо, оставляя мучительный след растерянности, растерзанности и одиночества.
   В первые, самые трудные месяцы лишения свободы, Игорь никак не мог согласиться и принять факт случившегося. Он внутренне чувствовал; Софья в его аресте не виновна, хотя все, что произошло с ним после последней их встречи, говорило об обратном. Почти невозможно было отследить тайный ход мыслей и намерения того «анонимщика», благодаря стараниям которого он оказался за решеткой и все попытки оправдаться, стали пустыми репликами, безнадежно онемевшими в шумном зале суда. Он вышел за рамки закона, строго регламентирующего поведение сотрудника секретных органов, обязанного защищать государственные интересы и устои, а не предавать их. Но он твердо знал; единственная женщина, которую любил, не могла предать. Однако только ее он вынужден был предупредить о текущем развитии неблагоприятных событий. Кто донес; по понятным причинам, узнать было сложно. Но такой человек существовал и наверняка он был известен Софье. Конечно же, сразу возникли подозрения в отношении хорошо знакомого ей, авторитетного эксперта, но тайная проверка спецслужб, не смогла уличить приезжего шведа в какой-либо враждебной деятельности в кулуарах всемирно известного музея. Скорее, после внезапного исчезновения, иностранца попросту не нашли, а вот ему, уличенному в преступлении, не дали возможности, а скорее не позволили убедиться в обратном. Поэтому сейчас, спустя десять лет тюремной каторги, возвращаясь домой, Игорю хотелось лишь одного – видеть Софью и убедиться в своей правоте окончательно. Жалел, что ситуация не позволила ему сделать этого раньше, а тягостное время терпения могло окончательно и жестоко стереть последнюю надежду на возможность когда-либо быть вместе. Самое печальное, что он почти уверен в этом. Зачем тогда искать и ворошить забытое? Однако душа стремит к любимой и хочет видеть ту, ради которой он выжил. Иначе теряется важный смысл, сама цель, в стремительном и пустом истечении отпущенного срока.
   Сырая, суматошная Москва, встретила его тем же холодом, словно осень наследила и здесь, за многие тысячи километров от труднодоступных мест бескрайней тайги: «Что же сейчас, что дальше? – задавался вопросом Игорь. - Ему уже почти сорок пять, он больной, лишенный каких-либо устремлений, человек. Уже давно умерла мать, а Лара, пропала где-то на юге страны, и много лет он не получал от нее никаких известий. Они потеряны друг для друга, и нужно будет потратить еще много усилий, чтобы хоть что-то разузнать об исчезновении сестры».

   Игорь не имел при себе ключей от Московской квартиры матери, на Тверской, и ехал в Ленинград, единственное место, где можно было остановиться и попытаться ощутить присутствие жизни, почувствовать себя, еще хоть на что-то способным. Воскресить и наполнить ее забытым, но страстным ожиданием нового. Квартира на Английской набережной, странным образом уцелевшая от конфискации, преданно и безучастно ждала своего хозяина, храня и пробуждая смутные воспоминания былой поры. Он долго стоял у окна и смотрел на тяжелые воды свинцово-серой Невы, а скорее даже мимо; не видя и не воспринимая полноводную реку в той ее красе и положении, какие остались в памяти от города – колыбели революции. Нет, он думал не о том, раздираемом Гражданской войной времени; оно кануло в лета, Игорь пытался воскресить в памяти образ Софьи: «Какой она стала?.. У нее должно быть, почти взрослая дочь, которая при последней их встрече была совсем малышкой; запомнились ее глаза, а значит сердце хранит и удивительный взгляд матери, просто ему трудно восстановить черты ее лица. Он не забыл Софью, любовь нельзя забыть; ее можно потерять, не уберечь, но забыть – никогда… Наверняка она устроила свою жизнь иначе, чем ему бы хотелось и, возможно, их новая встреча мало что изменит в создавшемся положении, – Игорю нестерпимо захотелось увидеть эту женщину, хоть что-то узнать о ее судьбе. - Знала ли она о его аресте? Наверняка – да, и кто такой «анонимщик», ей тоже должно быть известно, невозможно не разглядеть звенья одной цепи. Вероятно, Софья даже каким-то образом связана с ним?..  Неужели – это все? Конец в их отношениях и к былому нет возврата? Но чтобы погасить в себе серый гнет удручающих воспоминаний и продолжать жить, нужно прежде стать иным человеком; забыть и сбросить, снять заскорузлую накипь с души, растворить осадок, оставленный временем, начать с чистого листа. Пусть сразу не получится, но он выжил, выстоял, а значит надо идти дальше, ведь главное у него есть – это свобода, о которой он мечтал, забывая порой, что такое возможно».
   Волнительными ударами сердца, он впервые почувствовал давно забытое желание; возвратить смысл потраченным усилиям, найти себя потерянного, увядшего, но не побежденного, а лишь обретшего опыт и новые ценности. Именно они помогут ему стать человеком и этот едва пробившийся росток он сможет укрепить несломленной, оставшейся волей, которая в нем еще жива, теперь он знает – она есть… Только воля способна возрождать. Странно, но Игорь вдруг ощутил себя живым, почувствовал, что он по-настоящему свободен и может снова обрести цель, стать нужным, пусть пока только самому себе, но принять невзгоды такими, какими они ему достались.
   Много раз, размышляя ночами, когда это было возможно, он по крупинкам известных ему фактов, старался выстроить логическую цепочку, способную повести его дальше того, что он знал. Сосредотачиваясь на обрывках не сложенной им когда-то мозаики, можно было в деталях восстановить забытое и попытаться достроить, соединить разрозненное в единую цепочку событий, увидеть логику. Что ему было известно из прошедшего времени? Канувший в лета конвой, возглавляемый штабс-капитаном Киселевым, безжалостно замученным в Японских застенках. Бесследно пропавшие образцы Сибирских орденов и Царское золото, ставшее лишь временным достоянием Тобольской Епархии. Они так и хранили тайну своего исчезновения и он, будучи сотрудником ЧК, не сумел отыскать и распутать концы исторически важного дела. Вернее, не дали, но кто был в этом больше заинтересован? Ни само же руководство аппарата МГБ, которое поручило ему вести расследование. Выходило, что единственными заинтересованными лицами, явно желавшими завести следствие в тупик, могли быть только два человека; попытавшийся скрыться и замести следы, бывший поручик Бельский, его личный агент, и все тот же, неизвестный ему «анонимщик». Что если им был секретный представитель Ватикана, ведь ему так и не удалось просчитать замысловатый след опытного шпиона. Но каким образом, некто из Европейских наймитов «Ордена Иезуитов», мог на него выйти, завладев при этом совершенно секретной информацией? О бывшем поручике Бельском и о некоем Нильсе Эдвардсоне, ему и сейчас мало что известно. Одно оставалось ясным и понятным – какую-то часть Царского золота и те самые, пресловутые Сибирские ордена, попросту кто-то припрятал; только вот кто, и где? Конечно, хотелось бы объединить известные ему факты, но в положении «изгнанника» заниматься частным сыском сложно и не безопасно. Разве что только для удовлетворения своего личного интереса и не более того. Игорь собрался и вышел к набережной: «Лучше идти пешком», - подумал он, ощутив себя все же Ленинградцем, в неуклюжих стараниях, быть им на самом деле, несмотря на пестрое и невзрачное прошлое.

   В старом дворике ничего не изменилось, да и что, собственно, за время его отсутствия способно было повлиять на сложившийся уклад и повседневный быт жильцов. Жизнь значимо переделывала только то, что созвучно эпохе. Увы, обветшалые дворы не склонны меняться; они всегда хранят воспоминания былого, подобно старости, покрываясь морщинами, остаются верными своей сути. Меняются лишь обитатели застывших в своем развитии обшарпанных строений, вовсе не стараясь внести в лишенный порыва, устоявшийся быт, свежую струю новизны, свойственную размеренному течению неудержимого времени.
   «Жив ли еще тот старый еврей?..» - от чего-то именно его Игорь помнил с благодарностью. Наверное, от того, что посторонний человек, оказавшийся рядом, не прошел мимо, когда Софье нужна была его участливая забота. Хотелось поскорее подняться и позвонить в дверь, но он присел на скамью. Утомила совсем не быстрая прогулка, одолевал недуг легких: «Он отпустит еще не скоро, и опустит ли вообще?..» - Игорь надеялся и сомневался; предстояло нудное и долгое лечение. Успокаивало заверение врача, что туберкулеза нет, но ослабленный организм нуждается в отдыхе и восстановлении. Однако все заботы о себе потом; сейчас нужно подняться по лестнице и позвонить: «Что, если откроет не она?.. Тогда еще большая тревога ворвется в душу… И вопрос, не дающий успокоения; где он был все это время?.. Почему, отодвигая их счастье, надменно и опрометчиво лишал себя и Софью возможности быть вместе?.. Был молод, неосторожен, невнимателен и небережлив к их отношениям. Если это будет она; станет ли он нужен ей теперь, после растерзанной в клочья жизни?.. Не вмешается ли в ее, может быть удачно сложившуюся судьбу, не нарушит ли размеренный покой и уют, выстроенный за дверью, в который он пытается внедриться со своей никому не нужной надеждой на участие и понимание?»
   Дверь отворила приятная женщина. Игорь смотрел на нее пристально и долго, не отрывая тусклого усталого взгляда, хотя бодрил и настраивал себя. Но внешность не изменить так вот, враз, сделавшись обаятельным. Он не смог справиться с навалившимся волнением, даже когда улыбнулся, узнав Софью. Все, о чем они в эти минуты могли подумать, за них давно сказало время. Нужный диалог не вязался, словно наскучив друг другу, они расстались только вчера и сегодня им не чего было сказать; слова висли в воздухе, где-то рядом, может за спиной, может он и вовсе, войдя, ничего не произнес, а стоял и смотрел, и этого было достаточно. Неловкость положения; откуда она взялась?.. Они изменились, несомненно; в каждом жило свое, пережитое не вместе, осмысленное и прочувствованное врозь. Эта неосязаемость былых чувств и значений довлела в первые мгновения их встречи, и Игорю показалось, что фиалковые глаза любимой им женщины, уже не оживут и не засияют как прежде. И он никогда больше не сможет порадоваться хранимому душой взгляду. Но их преображение случилось, и Софья обняла его, надолго прильнув к груди, наверняка расслышав волнительные удары сердца, к которому словно притронулись теплыми ладонями, согрели и принудили стучать громко и внятно, а не таиться в томительном ожидании чуда. Оно случилось только что, и должно остаться с ними навсегда, он ждал годы, растрачивая жизнь, ради этих волнительных минут.
   Они прошли внутрь гостиной и Софья, удобно расположившись напротив, безотрывно и внимательно смотрела на него. Она безусловно переменилась, хотя он не успел пока определить; в чем именно? Взгляд удивительных глаз с интересом проникал в его душу, словно стремясь увидеть там былое, теплое чувство, ростки прежних исканий, о которых они оба забыли; занялись чем-то временным, не оставляющим следа в памяти. Игорь почувствовал их взаимное, мягкое влечение, знакомое ему притяжение, которое незримо нарастало, но впутывалась и мешала некая ощутимая сила присутствия рядом кого-то еще. Это настораживало и сдерживало обоих от зревшего откровения, копившегося по жизни всегда, но оставленного на далекое, затуманенное временем после. И вот оно, спустя десять лет мучительных ожиданий и волнений, готово было случиться, но порыва неудержимого влечения не произошло. Они, вдруг, вновь стали прежними, какими были вчера: «Что это?.. Почему?..» - Игорю с нетерпением захотелось ощутить приятную теплоту, пахнувшую в открытое лицо внезапной волной надежды, но Софья неожиданно преобразилась, стала серьезней, с заметным и не ускользнувшим желанием, раньше выслушать его.
   Им было о чем говорить, и долгим днем, поверяя друг другу пережитое, они и прощали сами себя и корили за неумение видеть, ценить и чувствовать боль утраты. И вот сейчас, осознанием значимых потерь, укором судьбы оголилась перед ними, обнажая суть взаимоотношений, прожитая врозь недосказанность. И, несмотря на скрытую притягательность, их беседа носила больше характер личных переживаний, плавное и мягкое прикосновение к внутренним, изменившимся чувствам бывших когда-то симпатий и может быть едва пробивавшихся ростков понимания и сочувствия, нежели глубокого и безоглядного доверия самим себе.
   Иногда, осторожно касаясь неотъемлемых планов на будущее, Софья чувствовала стремление Игоря, отчасти вернуться к прошлому, попытаться восстановить былое отношение к себе в среде бывших коллег, для многих из которых его внезапный арест возможно так и остался неким недоразумением, и теперь есть возможность исправить его. И если многое и важное для возможности реабилитации зависело от Игоря, способного простить и забыть занозившую сердце обиду, то для Софьи, хранившей в душе нерастворимую накипь несмываемого временем осадка, показалось странным желание ее друга. Нотка доверия, старательно выстраиваемая в их, казалось бы, оживавших отношениях, медленно таяла и растворялась, заменяя себя необходимостью осторожничать, комкать доверчивость и открытость женщины, превращаясь в интерес и прозорливость, дабы в очередной раз не стать жертвой возникших обстоятельств.   
   Софье не хотелось вновь ощутить чувство скрытой и забытой тревоги, которая вдруг вошла в дом с появлением близкого ей человека. Напоминанием своей терзающей душу сути оно давало понять, что к прошлому возврата не случится, пусть оно и хранит самые добрые воспоминания. Этими реалиями не нужно начинать жить вновь – это прожитое, хранимое лишь памятью, и лишнее сейчас. Любые осторожные намеки, ничуть не колебали все более складывающиеся и крепнувшие убеждения Игоря в желании оставаться нужным и востребованным, не быть выброшенным за подержанностью, подобно устаревшему заношенному до дыр тряпью.
   Что же, именно чувство тревоги и вызвало нотки зреющего недоверия. Софья то и дело стала ловить себя на мысли; рассказывать ли бывшему сотруднику спецслужб всю ту историю с драгоценными орденами, произошедшую в глуши Сибирской тайги? Открыть ли тайну появления в ее жизни Олега, жившего сейчас под другой фамилией, которого Игорь с пристрастием разыскивал в свое время? Не слишком ли много загадок и секретов для заинтересованного в своей реабилитации бывшего работника аппарата ЧК?.. Не вызовет ли, удушающая для представителя Лубянки информация, излишнего профессионального любопытства? Заинтересовавшись, Игорь сможет только лишь навредить сложившемуся положению, всколыхнув подернутую устоявшейся тиной реальную правду; чему, несомненно, были бы рады не все участники тайной миссии к шаманам. Софья понимала, что при близком и более тесном общении с Карпатовым, все секреты могут обнажиться сами собой; через Варвару, при случайной встрече с Олегом или его сыном. И тайна известная многим, уже перестанет быть тайной. Уверенности в том, что Игорь поймет все правильно и встанет на их сторону, храня так необходимое всем молчание, не было. Его заверения и намерения строить свою жизнь иначе, в свете личных переосмыслений, для Софьи были пока что недостаточно убедительными, чтобы всецело поверять секреты, которые касаются судеб многих людей. Стало быть, их отношения с Игорем не должны выходить за определенные рамки, становиться теплыми и доверительными, по крайней мере так скоро. Они, ни на толику не сблизившись, сдержанно дали понять друг другу, что невостребованные временем чувства вернулись лишь на мгновение, давая им возможность вспомнить, узнать и пробудить себя, но не воспламенить прежние симпатии; тот обжигающий огонь любви отгорел, превратившись в добрую, уважительную и благодарную память.
   Простившись с Софьей поздним вечером, когда Игорю по случаю все же довелось засвидетельствовать свой визит появлением Варвары, возвратившейся с работы, он долго и одиноко бродил по городу, задумчиво прохаживаясь вдоль набережной Невы. В жизни Софьи многое поменялось, хотя она все та же; девчонка с глазами, которые он не смог забыть, они и теперь лучат теплотой их прежней близости. Игорю хотелось разобраться и до конца понять: что их сближает, а что смущает и настораживает в сложных отношениях, теснит его к обочине пути, которым он уже однажды шел, ведь от его, пусть загрубелой с годами, но чувственной души не смогло ускользнуть тревожное состояние Софьи. Откуда оно?.. Его не должно быть; хотя, на самом деле, если оставаться честным перед собой, то именно по его неосторожности, а скорее вине, она прошла те же ужасы лагерей, что и он. По вине того же «анонимщика», о котором он узнал теперь некоторые подробности, их судьба круто поменялась. За что ей это?.. И он еще пытается оправдаться, загладить вину. Выходит, за его неосторожный поступок тоже нужно платить по счетам и это та же реабилитация, только совести. Да, он просил прощения у Софьи, и она простила, но была ли до конца откровенна прощая, не жалела ли, за пережитое, понимая и сочувствуя тому положению, в котором он оказался и тогда, и сейчас. Пусть так, но он не сумел пробудить в ней того откровения, которого ждал, на которое рассчитывал. Она чего-то словно не договаривала, опасалась, боясь полностью довериться ему. И, наверное, это правильно с ее стороны; лишь творимое человеком добро рождает доверие. Что доброго сделал он – наверное ничего. Он не простился с матерью, не был на ее могиле, не знает ничего о судьбе пропавшей сестры; ему еще во многом нужно разобраться, о многом предстоит позаботиться прежде, чем он сможет даже говорить о своем прощении совестью. Если сердце болит, значит ищет откровения душа. Обращение к совести – это как разговор с Богом, и когда она востребована, значит диалог состоялся. Именно это пытался донести Игорь до самого себя весь этот необыкновенный, многообещающий и, в чем-то, таинственный вечер.