Арата горбатый

Когда всё это началось, Арата пил холодное ируканское вино в лавке напротив дома дона Руматы Эсторского и думал о том, что, может быть, его ещё не поздно перетянуть на свою сторону.

Мысль эта была, вообще говоря, довольно безнадёжная. Арата отлично знал, что спорить с Руматой — дело пустое. У того всегда находились такие доводы, против которых не попрёшь. Железные доводы. Арата даже подозревал иногда, что и думает Румата не совсем по-человечески: уж очень у него в спорах выходило всё складно, быстро.

«Впрочем, как и во всём остальном», — с привычной уже досадой подумал Арата.

Не давали ему покоя рукотворные молнии и железные птицы. И ещё не давал покоя последний разговор. Арата прокручивал его в голове так и этак и всякий раз находил новые соображения в свою пользу. Соображения были веские. На его взгляд — просто неотразимые. Беда состояла только в том, что Румата, если захочет, и неотразимое сделает пустяком.

Накануне Арата достал золото из тайника, разыскал двух уцелевших товарищей и сговорился с оружейником Рамой насчёт мечей и арбалетов. Подводу уже купили. Оставалось только выехать в скит святого великомученика Кронца, в долину Бегающих Огней, где настоятелем был старый соратник Араты. Там, по его расчёту, можно было бы снова собрать людей и начать всё сначала — с поправкой на прежние ошибки, разумеется. Хотя, если подумать, все его прежние предприятия тоже начинались точно так же.

Но разговор с Руматой не выходил из головы, и потому ноги сами принесли его к знакомому дому. Перед дорогой Арата решил выпить вина и устроился в лавке напротив. Оттуда он и наблюдал за всеми событиями.

Сначала подъехали чёрные монахи.

Их было не так уж много, но вели они себя с той особенной наглостью, которая появляется у людей, когда они уверены силе и безнаказанности. Они долго топтались у двери, стучали, орали, ломились внутрь и, по-видимому, сами ещё не очень понимали, с кем именно имеют дело.

Потом Арата увидел Киру.

Она стояла у окна, освещённая факелами, тоненькая и светлая, совсем не к месту в этом чёрном, грязном, перекошенном от злобы городе. А потом упала, сраженная арбалетными стрелами. В этот момент Арата уже понял, что произойдет.
 
Но монахи всё ещё ничего не понимали. Они по-прежнему ломились в дверь, шумели и громко гоготали, уверенные в своей неуязвимости.

Когда Румата вышел на крыльцо, Арата сперва его не узнал.
Не было ни знаменитого обруча, ни привычной ленивой усмешки, ни даже той великолепной небрежности, с которой он обычно носил собственное тело. На крыльце стоял человек с лицом, похожим на страшную, вырубленную из камня маску. И только меч в его руке, казалось, жил собственной жизнью.

Отряд чёрных монахов полег почти мгновенно.

Арата потом не мог бы толком рассказать, как именно это произошло. Он видел только, что монахи были, а потом их не стало. Остались тела на земле, крики, кровь и Румата посреди всего этого — уже идущий прочь, будто ничего особенного не случилось.

Он направился ко дворцу.

На улицах было полно монахов в черных рясах, они сбегались на шум битвы и бросались в бой, увидав благородного дона с окровавленным мечом в руке. Всё это не производило на Румату, кажется, ни малейшего впечатления. Он шел неостановимо, как гигантский бронированный вепрь Ы, и убивал каждого, кто вставал у него на пути, не замедляя шага. Со стороны это выглядело даже не как бой, а как дурной сон, в котором один человек вдруг перестаёт подчиняться обычным законам.

Арата не пытался вмешаться.

Не из трусости — хотя и трусость там, наверное, тоже была, — а потому, что было ясно: помогать тут некому и незачем. Тяжёлые арбалетные болты отскакивали от Руматы, мечи рвали на нём одежду и не оставляли следов. Арата просто шёл сзади, среди крови, трупов и чёрных балахонов, и чувствовал, как по спине медленно ползёт холод.

Он видел в жизни всякое. Но такого — никогда.

Когда Румата вышел к дворцу, дон Рэба уже стоял на лестнице парадного входа.
Вернее, сначала стоял, а потом сел.

Наверное, ноги у него отказали. А может быть, он просто наконец понял то, что все остальные ещё не успели понять: бежать поздно. Он сидел на ступеньках, маленький, чёрный, неподвижный, и смотрел, как через площадь идёт его смерть. Перед дворцом ещё успели выстроиться лучшие люди Ордена, но Румата прошёл сквозь них так же, как шёл через всех прочих. Дон Рэба даже руки не поднял, когда Румата одним ударом разрубил его почти пополам.

После этого Арата потерял сознание.

Когда он очнулся, на площади Руматы не было. Повсюду стонали раненые, кто-то полз, кто-то звал на помощь, кто-то молился. Несколько уцелевших монахов пытались убраться подальше, стараясь не смотреть по сторонам.

Арата посидел немного на камнях, приходя в себя, потом поднялся и отправился в трактир, где его ждали товарищи и подвода.

Там он отдал им всё золото и велел ехать в скит без него.

Товарищи, конечно, попытались спорить. Арата рявкнул на них, и спор кончился. После этого он вскочил на коня и поскакал в Икающий лес.

Пьяная Берлога стояла на прежнем месте, как стояла, вероятно, со дня сотворения мира: покосившаяся, закопчённая, с крыльцом, которое держалось больше по привычке, чем по законам плотницкого дела.

Внутри оказался только отец Кабани — в том виде, в каком его, собственно, и следовало ожидать застать.

Он сидел за столом, подперев щёку одной рукой, а в другой держал огромную глиняную кружку. Увидев Арату, он попытался величественно отмахнуться, пролив на стол добрую половину содержимого и пробормотал:

— Пшёл... пшёл прочь, дурак... Здесь не подают...

Разговаривать с ним было бессмысленно. Арата молча вышел, нашёл знакомую тропку и углубился в лес.

Неподалёку от Берлоги он отыскал неприметную лощину и быстро соорудил шалаш из жердей и елового лапника. Это занятие было ему привычно: за годы походов он где только не ночевал. В шалаше он прожил почти две недели. Собирал ягоды, грибы, иногда подстреливал зайца и жарил его над костром. По вечерам сидел у огня и думал.

Думал он главным образом о том, что все его войны почему-то всегда кончались одинаково. Сначала казалось, что вот теперь-то всё пойдёт как надо. Потом приходила победа — небольшая, но настоящая. А потом выяснялось, что победа эта была только отсрочкой нового поражения. Выходило так, словно он раз за разом пытался перегородить бурную реку хворостом и камнями: вода на минуту задерживалась, даже как будто покорялась, а потом сносила всё к чёртовой матери и текла себе дальше, как текла.

Иногда он подолгу смотрел в ночное небо, стараясь найти ту самую маленькую звезду, про которую говорил Румата. По словам Руматы, это был целый мир, населённый добрыми, умными и честными людьми. Арата честно пытался представить себе такой мир и всякий раз спотыкался на самых простых вещах. Кто там таскает воду? Кто готовит еду? Кто отбивается от разбойников? Не могут же все быть только умными, добрыми и честными. Это было бы уже не человеческое общество, а какое-то недоразумение.

Вообще Румата рассказывал множество удивительных вещей. Например, о кораблях, которые летают. Или о свете, который идёт долгие годы. При словах о летающих кораблях Арата неизменно представлял себе тяжёлый военный фрегат, выпускающий из бортов огромные крылья и с натугой поднимающийся в небо, обнажив чёрный, обросший ракушками киль. А свет он почему-то воображал в виде седого старика с посохом, который шагает по бесконечной дороге где-то на западной окраине мира. Всё это было нелепо, но в одном Арата не сомневался ни минуты: Румата не врал.

Так он и жил эти дни — без особой цели, без особой надежды, — пока однажды не услышал знакомый гул железной птицы.

Тогда он затушил костёр и отправился к Пьяной Берлоге.

Подойдя к избе, он без стука распахнул дверь и вошёл в тёплый, банный полумрак горницы.

За столом сидели двое.

Один — сухой, жёсткий, как старое копьё, старик, генеральный судья Соанской республики дон Кондор. Он был заметно ниже Араты, но от одного его взгляда Арате стало не по себе. Вторым был дон Гуг, старший постельничий герцога Ируканского, — широкий, молодой, румяный, с таким лицом, словно жизнь до сих пор только и делала, что старалась его развеселить.

Дон Гуг сразу спросил:

— Эй! Ты кто таков? Что тут делаешь?

Арата промолчал.

Тогда дон Гуг переменился в лице, подался вперёд и сказал уже совсем другим голосом:

— Ты, хам, какого лешего тебя сюда занесло? А ну убирайся, а то я тебя...

— Постой, — вдруг сказал дон Кондор.

Он поднялся, с грохотом отодвинув стул, и пристально всмотрелся в Арату.

— Да ведь это же...

— Да, — сказал Арата. — Арата Горбатый.

— Вот как? — дон Кондор положил руку на рукоять меча. — А ты знаешь, что мы можем тебя сейчас...

— Я хотел узнать, — тихо перебил его Арата, — как дела у Антона. Он жив?

При этих словах с доном Кондором произошла удивительная перемена. Будто вынули из него какой-то внутренний железный стержень. Он сразу осел и как будто постарел и даже стал меньше ростом. Словно бы за секунду превратился из всемогущего генерального судьи в обычного старика. Он подтащил к себе стул и сел, опершись на меч, как на палку.

— Вот, значит, как... — сказал он. — Теперь понятно, куда он девал золото в таких количествах.

— Да, — сказал Арата. — И рассказывал он мне много.

Дон Гуг и дон Кондор переглянулись. Дон Гуг пробормотал, явно кого-то передразнивая:

— Одной легендой больше, одной меньше...

Потом посмотрел на Арату и сказал уже серьёзно:

— С Антоном всё в порядке. Он сейчас... дома.

— На небе? — спросил Арата.

— Да не на небе. Ты всё равно не поймёшь. Там тоже земля, только... другая. И сейчас им занимаются лекари.

— Он ранен?

— Нет. Не такие лекари. У вас для этого и слова ещё нет. Они, понимаешь, помогают человеку разобраться с головой... и с мыслями.

— С мыслями? — медленно переспросил Арата. — Это как же?

— Ну вот смотри. Ты когда-нибудь терял друга?

Арата кивнул.

Он вспомнил Эрхана — лучшего друга юности. Вместе их продали в рабство, вместе они гребли на галере, вместе подняли бунт. Потом Эрхан единственный не бросил его, когда разбежалась вся армия. А когда арбалетный болт распорол ему живот, Арата сам добил его, чтобы прекратить мучения. После этого он выл, как раненый зверь, катался по земле и рвал себе лицо ногтями.

Наверное, это отразилось у него на лице, потому что дон Гуг сказал уже совсем тихо:

— Вижу. Плохо было. Так вот, это тоже болезнь. И её тоже можно лечить.

— Как? — спросил Арата. — Заставить забыть? Антон говорил, что вы можете. Вы хотите заставить его забыть Киру? Но это же...

Он замолчал. Ему и в голову не могло прийти согласиться забыть хоть что-нибудь — ни хорошее, ни страшное. Всё это и составляло его жизнь.

— Да нет же, — с досадой сказал дон Гуг. — Никто не станет заставлять Антона забыть Киру. Да никто и не сможет. Просто у нас есть люди, которые помогают пережить боль. Понимаешь?

— Нет, — честно сказал Арата.

Дон Гуг развёл руками и посмотрел на дона Кондора.

А тот сидел, глядя в столешницу тяжёлым неподвижным взглядом, и молчал.

Потом медленно поднял голову и сказал:

— Он никогда уже не будет прежним.

— Кто из нас будет? — неожиданно откликнулся дон Гуг.

И в горнице вдруг стало совсем тихо. Только отец Кабани, развалившись в углу за печью, всхрапнул и пробормотал что-то бессвязное.

Арата стоял посреди комнаты, огромный, сутулый, в вылинявшей куртке, пахнущий лесным дымом и хвоей. И внезапно ему показалось, что он пришёл сюда вовсе не за тем, чтобы спросить, жив ли Румата. Нет — это он и так знал. Такие, как Румата, не умирают от меча. Они умирают, наверное, только от своих собственных мыслей.

— Скажите, — проговорил он после долгого молчания, — а он вернётся?

Дон Кондор ответил не сразу.

— Антон? Нет. Не сюда.

— Никогда?

— Никогда.

Арата кивнул.

Ему следовало бы, наверное, почувствовать облегчение. Или горечь. Или, по меньшей мере, обиду — за всё, чего Румата не сделал, хотя мог. Но вместо этого он ощутил только пустоту, как будто он лишился чего-то привычного, Что-то, что всегда присутствовало в его жизни.

— Он оставил тебе что-нибудь? — спросил дон Кондор.

Арата нахмурился.

— Оставил?

— Слова. Мысли. Что-нибудь такое, чего ты сам ещё не понимаешь.

Арата долго молчал. Потом сказал:

— Нет. Только сказал однажды, что нельзя чинить мир, ломая людей через колено. Я тогда решил, что он смеётся надо мной.

— Нет, — сказал дон Кондор. — Он не смеялся.

— А ещё, — медленно добавил Арата, — он всё говорил, что история — штука упрямая и не любит, когда её подталкивают сапогом.

Дон Гуг вдруг фыркнул.

— Ну да. Это очень на него похоже.

— А по-моему, — сказал Арата с неожиданной злобой, — история и без сапога отлично умеет давить людей в грязь.

— Ещё как умеет, — тихо согласился дон Кондор.

Он встал.

— Послушай меня, Арата Горбатый. Мятежи твои кончились. Арканар выгорит дотла, а потом всё начнётся сначала. Будут новые доны, новые монахи, новые палачи и новые праведники. И если ты сейчас опять побежишь собирать армию, то просто добавишь ещё крови в старую грязь. Это ты умеешь. Но, может быть, хоть раз попробуешь сделать что-нибудь другое?

Арата криво усмехнулся.

— Что же это, например? Проповеди читать? Кур разводить?

— Хотя бы остаться в живых, — сказал дон Кондор. — Это уже немало.

Дон Гуг поднялся и подошёл к Арате вплотную.

— А ещё можно сделать вот что. У тебя есть имя. Страшное, дурацкое, легендарное имя. Пол-Арканара верит, что Арата Горбатый неуязвим, а вторая половина — что он уже трижды воскресал. Так воспользуйся этим хоть раз с умом. Не собирай войска. Собирай людей. Не для битвы — для жизни. Выводи из Арканара тех, кого ещё можно вывести: книжников, лекарей, учеников, мастеров, детей, кого угодно. В Ирукане, в Соане, да хоть в том же скиту святого Кронца — везде найдутся места, где от них будет больше пользы, чем на плахе.

Арата смотрел на него исподлобья.

— Это и есть ваша мудрость? Бежать?

— Это арифметика, — устало сказал дон Кондор. — Один спасённый книжник стоит иной выигранной битвы. Потому что битву завтра забудут, а книжник и через двадцать лет будет учить людей читать.

Арата молчал.

И вдруг понял, что впервые за много лет ему предлагают не победу. И не месть. Ему предлагают дело, в котором нельзя прославиться, нельзя красиво погибнуть, нельзя ворваться в город с мечом наголо. Дело унылое, медленное, почти унизительное. И, вероятно, единственно полезное.

— А если я не захочу? — спросил он.

— Тогда ты будешь просто ещё одним благородным дураком, — ласково сказал дон Гуг. — Вас тут и без того переизбыток.

Отец Кабани в углу опять всхрапнул и вдруг отчётливо произнёс во сне:

— Все спасутся... ик... а я останусь...

Дон Гуг расхохотался. Даже дон Кондор слабо усмехнулся.

Арата тоже неожиданно усмехнулся краем рта.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. А почему вы сами этим не займетесь?

— Мы занимаемся, сколько можем, — ответил дон Кондор, — но мы же не боги, я думаю ты это понял. Мы здесь чужие. А ты для них герой. Тебя боятся, ненавидят, обожают и считают полубезумцем. Для Арканара это почти то же самое, что святой.

— Да и потом, — добавил дон Гуг, — нам скоро уходить.

— К Антону?

— Нет, — сказал дон Кондор. — Каждый — к своей работе.

Снаружи донёсся отдалённый гул железной птицы.

Арата вздрогнул и невольно поднял глаза к потолку, словно хотел увидеть сквозь брёвна и тёс далёкое ночное небо.

— Значит, он не вернётся... — повторил он.

— Нет, — сказал дон Кондор.

— И увидеть его нельзя?

— Нельзя.

— Тогда... — Арата помедлил. — Тогда передайте ему, если сможете... Передайте, что я всё-таки понял. Не всё, но кое-что понял. И что... — он запнулся, с трудом выдавливая из себя непривычные слова, — и что я больше не стану собирать армии.

— Передадим, — сказал дон Гуг неожиданно серьёзно.

Арата повернулся и вышел в ночь.

Лес стоял сырой, чёрный, тяжёлый. Над верхушками елей висели звёзды — мелкие, злые, равнодушные. Где-то там, среди них, должна была быть та самая маленькая звёздочка, о которой говорил Румата. Арата долго смотрел в небо, но, как и прежде, не мог её различить.

Потом он спустился к своей лощине, сел у потухшего костра и сидел так до рассвета.

А на рассвете поднялся, затоптал последние угли, закинул за плечо мешок и пошёл по дороге на юг — туда, где ещё не догорели монастыри, где ещё можно было успеть вытащить из огня хоть кого-нибудь.

И никто не видел, как уходил Арата Горбатый.

Только по Арканару и Ирукану начали рассказывать странные истории: будто бы в самых тёмных местах, перед облавами и казнями, вдруг появляется сутулый человек с тяжёлым взглядом и хриплым голосом; будто бы он выводит людей тайными тропами, бьёт редко, но насмерть, берёт золото только для дела и всегда уходит до рассвета; будто бы он терпеть не может громких слов, зато детей и книжников велит прятать в первую очередь.

А ещё рассказывали, что один раз, уже совсем стариком, он ночью долго стоял на холме и смотрел в небо. А потом сказал кому-то невидимому:

— Ладно, дон Румата. Я попробовал. Не знаю, помогло ли это, но я попробовал.