Перекрёсток

     У ЛУКОМОРЬЯ

АЛЕКСАНДР ЛЕВИЦКИЙ

     Доброго дня.
     Почему рассказ «Перекрёсток» определён в жанре фантастика? Дело в том, что про первую половину жизни главного героя рассказа Платона Левицкого ничего не известно. Где и когда родился – неизвестно. Кто родители, тоже неизвестно. Вот я и придумал его историю. А поскольку граница между художественным вымыслом и фантастическим допущением неизвестна даже виднейшим литературоведам, я собственной волей определил жанр как фантастический.
     Можно поспорить о том рассказ ли это или очерк? Однако на этот вопрос читатель ответит сам.
     С уважением – Александр Левицкий.
ПЕРЕКРЁСТОК
     Пока жив был отец, у Гриньки были сапоги. Потому как делали их на вырост, на ноги приходилось наматывать две пары портянок. Гулял в них теперь сын священника, в доме которого умер отец. Мать-то умерла, рожая Гриньку. Бабка тоже умерла, и с шести лет батька всюду возил с собой сына, продавая по деревням всякую мелочь. Таскались старый да малый в пространстве – от Казани до Киева и от Новгорода до Минска. В прошлом году решили идти из Киева на Минск и там зимовать. Батька был рукастый и везде находил работу. Но на этот раз всё кончилось плохо. Батька пытался вытащить из грязи телегу и что-то се6е порвал. Гринька привёз отца в ближайшее село прямо в церковь.  Телегу, лошадь и весь скарб забрал священник, обещая отцу перед смертью выучить мальчишку на дьякона. С тех пор Гринька, ни учёбы, ни сапог не имел. Принеси-подай, получи тумаков, прибери в хлеву, вынеси говно из дому – вот такая жизнь пошла, и думалось мальчишке, что впереди ждёт его вечное рабство, и помрёт он, забитый батогами за очередную попытку побега. Дороги и направления он-то знал, а вот бегать быстро ещё не умел.
     Но – Господь всё видит!
     Позавчера, в воскресный день, прямо в церкву пришли четверо монасей. Простояли службу, долго потом говорили со священником, да и забили того в колодки. Народу сказали, дескать, поп их грамоте не обучен, какому богу молится – неведомо, и что к ним будет приезжать иеромонах из ближнего монастыря, до которого сто вёрст с гаком и присыпочкой. Селяне за попа не вступились, у монахов в руках были обитые железом посохи, тем более что они обещали вернуть попа через год, уже умеющим читать «Требник» и нормально вести службу, а то ведь позор какой – вся служба из десятка молитв состоит, заученных на память и бормотаемых в непонятной последованности.
     Попадья, услышав про учёбу, кинулась домой, и часа не прошло, как отъехала к родне с детьми и вещами на бывшей Гринькиной лошадке и его же телеге. Сапоги также отбыли в неизвестность.
     Так что сейчас мальчишка загребал босыми ногами горячую невесомую пыль бесконечной русской дороги. Сильно болели руки. А кто виноват? Зачем было предлагать постирать монахам власяницы, пока те парятся в бане? Грубая козья нить, перевитая с конским волосом, из которой были вязаны рубахи, стёрла подушечки пальцев в кровь, и если бы не мазь, которой монахи мазали своё тело, то он, наверное, выл бы от боли – так же, как теперь воет одетый во власяницу его бывший хозяин. Но другого способа подольститься к монахам, чтобы те взяли его с собой, он тогда не видел. Это уже сегодня он сообразил, что они и так бы приняли участие в его судьбе. Он ведь читать-писать умеет и счёт знает. Да и латыни по дорогам нахватался, правда, вульгарной. О том, что его сверстники такого не умеют, он и не ведал.
     Караван состоял из десяти телег, рядом с которыми шли под наблюдением монахов безграмотные попы, а в одной из них ехал, мыча что-то, их благочинный. У него кандалы были железные, изо рта торчала тряпка, а уши залиты воском. Он-то всех взятых попов на служение и благословлял.
     На третий день, ближе к полдню, на обочине под дикой вишней заметили что-то тёмное. Посланный поглядеть Гринька доложил старшему, что лежит там монах. Подошли ближе и увидели, что тот живой, но спит, только ноги дрыгаются, будь-то бежит. 
     – Ткни в него палкой, – велел старший монах. Мальчишка, по их примеру, завёл себе посох-палку, которой и ткнул спящего в задницу. Тот мгновенно взлетел в воздух и, не просыпаясь, кинулся в бега, но нарвался на широкую грудь старшего, упал и начал орать. Ругался он красиво и долго, Гринька слушал, открыв рот. Самым нежным выражением было – содомиты проклятые. Потом он наконец-то проснулся и увидел, кто перед ним стоит.
     –  Огневики! – завопил в восторге монашек, – бежим скорей, там униаты наш монастырь захватили!
     В ходе дальнейшего разговора выяснилось, что монастырь под Полтавой, в котором парень обрёл иночество, забрали себе униаты, причём по согласию с братией.
     –  Униатов твоих мы, конечно же, выбьем, – ответственно заверил старший, – но не сейчас. Сначала папашу надо прибить.
     – Римского? – восхитился инок.
     – Нет, – разочаровал собеседника огневик, – моего. Он у них кардинал-священник. Ты-то сам кто? Куда бежишь?
     – В Киев, – поведал монашек, – надо же что-то делать! А зовут меня в иночестве – Платон.
     – О как! – удивился старший монах. – И я Платон, и тоже в иночестве. Только в Киев – это не туда, – показал он на дорогу. – Это туда, – ткнул он пальцем куда-то в сосны. – Мы-то в Соловецкий монастырь идём. Тебе туда пока не надо. Прямая дорога на Киев будет дня через два. Пойдёшь пряменько по ней – и точно в Киев попадёшь. А пока с нами. Есть хочешь?
     Гриньке было совсем не понятно, как этот человек, желающий попасть из Полтавы в Киев, оказался на дороге в Брянск?
     На следующее утро в тумане вышли к речке Снежке, и там Платон, который Полтавский, застыл, как столб.
     – Смотри, какое место, – восхищённо сказал он Гриньке, – белый песок, белые берега, белый туман, сосны вокруг. Тут бы монастырь поставить – белый-белый.
     – Ага, – ответил купеческий сын, – камень возить замучишься, тут кругом только песок да глина. Только из красного кирпича и получится.
     Но Платон как не слышал, всё гладил Снежку да песок.
     На следующий день дошли до перекрёстка, посреди которого на коврике сидел мужик лет двадцати, с бритой башкой, реденькой бородкой, круглым лицом и узкими глазами. Был он бос и одет лишь в полосатые штаны. Сидел по-восточному и читал книгу. И был бы он похож на мусульманина, если бы на груди не висел крест, а на спине на завязочках не имелся бы малый монашеский параман.
     При виде татарина огневик вздрогнул всем телом и кинулся к незнакомцу. Гринька отважно бросился следом.
     – Ты ли Платон-инквизитор? – первым заговорил сидящий. – Я Камай из рода Камаев, что вышли к Белому Царю из Казани. Снимай сапоги.
     – Да, я Платон Малорусский, – ответил, снимая окованные железом сапоги, старший монах. – А ты теперь – Мамай Соловецкий. Свои сапоги отдашь вот этому мальцу, – показал он на Гриньку.
     – Пусть сначала доживёт! – хохотнул Мамай, внимательно щурясь на мальчишку. – Ну, что, малыш, будешь нам братом?
     – Буду! – весьма опрометчиво воскликнул Гринька.
     – Тогда готовь спину под розги, вон глядь, – уже надев сапоги, повернулся он к собеседникам спиной, что была исполосована тонкими зажившими белыми шрамами, – в Академию учиться идёшь, там все знания через… эх-м, через спину заходят.
     – Не у всех, – сняв подрясник и отдав его мальчишке, заметил Платон. Под подрясником оказалась полная с рукавами кольчуга, которую он тоже снял, как и надетую на голое тело власяницу. – Это теперь твоё, – помог он надеть власяницу Мамаю. – И вот это твоё, – запихивая тело татарина в тесную для него кольчугу, приговаривал он. Тот лишь кряхтел да охал. Подрясник он надел сам. – И вот это тебе, – отдал он посох, – церковь ждёт от тебя службы.
      – А Господь ждёт твоих молитв, – ответствовал Мамай. – И вот это тебе, – сказал он, вынимая из мешка увитый цепями пудовый железный крест.
     – Платон, – обратился бывший инквизитор к беглому иноку, – помоги надеть, – и встал на колени.
     Лишь вдвоём помощники смогли уладить вериги на голое тело и помогли тому встать с тем, чтобы принять Святое писание.
     – Киев – там, – указал направление Платон Платону. – Там найдёшь гравёра Григория Левицкого. Скажешь, что от Платона Левицкого. Жди меня. Ступай.
     Ничуть не противясь, монашек направился к своей судьбе. В Киеве он Платона не дождался, буквально за неделю до того, как тот принял наместничество в Киево-Софийском монастыре, он ушёл на Афон. По дороге задержался в Молдовалахии и до Святого Афона добрался лишь 1746 году. Там принял схиму и священство, по благословению братии восстановил Скит Ильи Пророка. Потом в связи с русско-турецкой войной вернулся в Молдовалахию, где получил Свято-Духов монастырь в Драгомирне, что на Буковине, там же принял великую схиму. А когда монастырь отошёл Австро-Венгрии, направился в Нямецкий монастырь близ города Тыргу-Нямц, где был посвящен в сан архимандрита. Там же он ввел двуязычный устав, чтобы служба велась на молдавском и русском языках. Много святых книг перевели с греческого на русский он и его братия. Там он и почил в бозе в 1794 году. Но мытарства его на этом не закончились. С образованием Румынии начались национализация монастырских владений, переход от кириллического алфавита к латинскому, изъятие славянских книг и замена их румынскими, а также изменения в уставе проведения службы. Молодая румынская церковь начала отпадать от принципа вселенскости православия и впала грех филетизма, потому часть монахов бежала в Русскую Бессарабию.
     Что они могли унести с собой?
     Только писанный на двух языках Устав. Часть братии осталась в Ново-Нямецком (Кицканском) монастыре, что светит над Тирасполем маковкой колокольни, построенной на деньги последнего российского императора. Часть ушла в Оптину Пустынь, но трое из них остались помогать будущему основателю старчества в Оптиной пустыни, преподобному Льву Оптинскому, тогда ещё иеромонаху Леониду, обустраивать Бело-Бережскую пустынь.
     Видимо, мечта о белом монастыре в белом тумане, на берегу реки Снежки, передалась и ученикам. На Поместном соборе Русской православной церкви 1988 года Паисий Величковский был прославлен в лике святых. Так, возвращением в Россию, закончился круг его скитаний.
     При Романовых Бело-Бережский монастырь закрывали то ли пять, то ли семь раз. При Советах один. Теперь он вновь строится.
     – Прощай брат, – промолвил Мамай Соловецкий, – рад буду увидеть тебя с ангельскими крыльями.
     И, отягчённый веригами, Платон направился в сторону Свенского монастыря. Шагов через сто встал на колени, счёл молитву и пошел далее, затем опять встал на колени, потом снова пошёл. И так пока его было видно.
     –  Он там, в монастыре, навсегда? – спросил Гринька.
     – Священный Синод повелел ему идти в Свенский монастырь. Вон там, за рекой Десной, его кресты сияют. Там он примет полный постриг, – ответил теперешний инквизитор. – После Свенского монастыря пойдёт на Москву, и в Симоновом монастыре примет священство. Потом сразу в Синод за направлением. Пойдёт куда-нибудь наместником монастыря, – улыбнулся он. –  Наверное, в Киев, там тяжко. А ты пойдёшь в Москву. В Славяно-греко-латинскую Академию. Он за тебя слово сказал. Будешь учиться. Кто ж, если не ты, через двенадцать лет меня на перекрёстке встречать будет? Кому сапоги я отдам?
     Не удалось Гриньке стать ловцом душ. Через год Мамая Соловецкого и всех, кто с ним был, с отрубленными руками, государевы солдаты подвесили за ноги на воротах созданного им скита. Романовым воинствующая церковь стала не нужна. Может быть, поэтому за последнего из их рода не вступился никто. Одна тысяча сто убиенных насельников Соловецкого монастыря встретили страстотерпца на небесах.
     Так Гринька поступил в Академию. Три года начальной школы прошёл на отлично и, как лучший знаток латыни, поступил на основной курс. И тут от третьей миссии Священного Синода в Пекин поступил выкупленный у португальцев китайско-португальский словарь. Отец Ким, что вёл картографию и правописание, аж за голову схватился от такого богатства. С маньчжурским вариантом китайского языка он был немного знаком, но тут подъехал пекинский китайский, да ещё и в португальском переводе. Гринька же с удовольствием стал изучать португальский язык и рисовать иероглифы. Семь лет они с наставником переводили пять тысяч дощечек на латынь. Потом всё, что они наработали, отозвали в недавно народившуюся в Санкт-Петербурге Академию Наук. Повёз работу Гринька, да и задержался на два года. Там у них нашлось ещё несколько тысяч дощечек, от картографов. В Москву молодой учёный вернулся лишь только для того, чтобы сдать выпускные экзамены. А здесь его встретили новый ректор Славяно-Греко-Латинской Академии, архимандрит Заиконоспасского монастыря Платон Левицкий, и весть о сборе четвёртой миссии в Пекин.
     Не успев стряхнуть дорожную пыль, Гринька кинулся на зов ректора. Поскрёбся в дверку, потом постучал и тихохонько вошёл. Совершенно седой Платон поверх бумаги, которую он читал стоя у окна, глянул на вошедшего жёлтыми тигриными глазами.
     – Явился, – констатировал ректор, – тсс… – предотвращающим бурный поток слов жестом покачивающегося пальца он затем приглашающе поманил мужчину к окну.
     – Я тут долго не просижу, – показал архимандрит на ректорское кресло, – сошлют обратно на окраину. Речь о тебе. Ты последний из нас, но ты можешь стать первым русским учёным в самом центре Китая. В четвёртую миссию я могу тебя включить только как инока. Миссия церковная. Согласен ли?
     Гринька восторженно кивнул.
     – Вот тебе деньги на сборы, – продолжил Платон, – закажи для себя несколько пар сапог. Средства на научные изыскания получишь перед отъездом. Монашеские карманы глубокие, спрячешь.  Что ты так смотришь? Ты все экзамены уже сдал на отлично. Я сам у тебя их принял ещё месяц назад. Бумага в Академию наук ушла, и ты там числишься специалистом по Китаю. Они сами запрос прислали. Да никому об этом не говори. Как вернёшься из Китая, выберешь путь сам. Либо в Оптину пустынь в старчество, либо в Академию Наук в учёнство. Нас уже не будет. Всё – сам, – и подмигнул ободряюще мохнатыми ресницами. – Давай, дуй в Симонов монастырь, скажешь, что от меня. Да помни, раб Божий, что ты раб только Божий.   
     Суета вокруг четвёртой миссии продолжалась несколько месяцев, пока Архимандрит Платон окончательно не отказался её возглавить, указав на плохое здоровье. Возможно, к этому времени он успел перетрясти архивы. Тем не менее, младший монах Филофей вошёл в её состав, что стало причиной частых мигреней у нового главы миссии. Почти в каждом докладе Священному Синоду, тут же передаваемых обер-прокурору, он жаловался на то, что неугомонный монах всё время где-то пропадает, что тот связался с португальцами и вообще вошёл в контакт с представителями остатков не принявшей «никонианство» первой миссии. Тогда обер-прокурор вызывал человека из Академии наук, и тот докладывал, что купленные у португальцев карты побережья Южного Китая благополучно доставлены, что связь с Первой Чукотской Картографической экспедицией налажена и работа идёт. После чего обер-прокурор ехидно хихикал. Даже смерть от чахотки неуёмного монаха Феофила не принесла покоя руководителю. Китайская сторона отвела миссии слишком мало пространства, и могила монаха немного выступала за пределы отведённого места. Состоялся небольшой дипломатический скандал, и руководителю пришлось откупаться. Тем не менее, составленная Гринькой карта Пекина и окрестностей благополучно достигла Санкт-Петербурга.
     А Платон Левицкий умер раньше Гриньки, в Назарето-Богородичном монастыре, что в Нежине, куда его сослали настоятелем за неуживчивость характера.
      Но, за несколько месяцев до кончины, он вызвал к себе из Киева гравёра с сыном. Посмотрев на художества отрока Димки, архимандрит отписал знакомым в Санкт-Петербург с просьбой присмотреть за юным дарованием. Ходят слухи, что писал самому Михаилу Васильевичу Ломоносову! Так ли дело было, неизвестно, но Дмитрий Григорьевич Левицкий, портретист и основатель школы екатерининского классицизма, поступил на курс народившейся Императорской Академии Художеств одним из первых.
     В 1999 году Нежинский Назарето-Богородичный монастырь, после длительного разорения, был возвращён в лоно церкви. Найдены ли могилы насельников – неизвестно.

     Александр ЛЕВИЦКИЙ (псевдоним Александр Камаев-Левицкий). Родился в селе Терновка Приднестровской Молдавской Республики (ПМР).
     Член Союза писателей России. Член Ассоциации русских писателей Молдовы.
     Писатель-фантаст, автор романов «Катехон», «Каникулы 2020, или галопом по Европам», «BUG или камушек в сапоге», сборника рассказов «Время ЧЕ», критических статей для «Литературной газеты» и других изданий.