Варенье 3 Для журнала Русское поле

 Сохранившиеся на ветках шелковицы листья слабо прикрывают меня от нежаркого ноябрьского солнца. Собственно, от солнца я не прячусь, даже наоборот, хотел бы больше его тепла. Но здесь мой рабочий уголок. Тут я делаю тушёнку, чищу рыбу, пилю и колю дрова, да много чего делаю. Когда-то дерево состояло из четырёх толстых стволов, но два из них бензопила ровненько срезала на уровне пояса, третий ствол высох и лишь четвёртый выпустил длинные прямые ветки. Позже они будут срезаны, очищены от коры, притянуты проволокой к бетонным столбам и оставлены для выпрямления. К весне подсохнут прекрасные тычки под помидоры. Я люблю, чтобы кусты были высокими, метра под два.


Из высохшего ствола параллельно земле торчит длинный толстый сук. Пока он был жив, я древним скОбелем снял с него кору и был он похож тогда на бивень лимонного цвета. Теперь посерел, но если пройтись наждаком, снова проявится желтизна. Ветви дерева на живом стволе растут в  противоположную сторону, чтобы огонь их не запалил. Старая цепь с крючками брутально свешивается с бивня, потому что находящаяся под ней уличная печь иногда становится коптильней. Но не сейчас.


Я сижу с ножом в руке на деревянной скамеечке под холодным солнцем и неусыпным наблюдением зелёных кошачьих глаз. Чёрно-белая Изюминка, помуркивая и поглядывая, чтобы меня никто не обидел, расположилась на печи. Моя работа не представляет для неё интереса. Вот если бы я чистил кефаль …  Не подмигивай мне, киса, имей терпенье. Она видела, как я положил в холодильник творожок с изюмом и теперь сманивает меня в дом. Но я не пойду, хотя уважаю её желание. Весь помёт, в котором она много лет назад родилась, рычал и бился за рыбку, или за мясо и лишь она приходила в неистовство от творога с изюмом. Потому и Изюминка. Иди, мышу поймай! Ой, не надо! И она, и все её предки, каких я помню, носили по малолетству мышей мне прямо в постель. Особенно приятно им было, когда там находилась незнакомая женщина. Представьте. Просыпаетесь вы утром от заигрывания солнечного луча, постель так поставлена, и обнаруживаете на подушке выложенных в рядочек трёх-четырёх мышек. Я знаю, что будет. Не раз спасал трусих. А для женщины второго дня присутствия имеется замочек на кошкиной двери, который закрывается по желанию хозяина. Говорят, что традицию «мышу в кровать» завёл далёкий предок, живущей с нами кошачьей семьи. Звали его Митрофан и он носил мышей в мою детскую кроватку. Признал за своего и воспитывал, как умел.


Слева от меня в двух вёдрах мокнет айва. Я беру очередной плод, тщательно протираю полотенцем и режу пополам.
Удаляю сердцевину, но не выкидываю. И семена, и семенной мешочек, очень полезны в моём возрасте, потом я приготовлю из них несколько снадобий. Оставшиеся половинки разрезаю на тонкие дольки. Они падают в таз, там их уже много. Запах природного афродизиака стимулирует работу. Можно было бы устроиться в доме, но я не готов спать в помещении, пропахшем айвой. Я уже не Парис, свёдший с ума красивейших богинь Греции, и не праматерь наша Ева, любовный бред не для меня. А вот сварить для любимой женщины варенье - это я могу.


Я помню своё первое варенье. У неё были маленькие твёрдые груди, из которых иногда проявлялись вишенки сосков. Надо было очень постараться, чтобы они появились. Приходилось оставить в стороне всё моё юношеское нетерпение, извлечь из души неистраченную ещё нежность и ласку и тогда случалось чудо. Я сварил для неё варенье из вишни-дичка и нам оно пришлось по вкусу. Потом раздались звуки «труб Иерихона», позвавшие мою любовь на древнюю родину и моя «вишенка» уехала.


Я и раньше знал, но тогда впервые понял, что у людей бывает национальность. В босоногом детстве такого понятия не было.


Общественная жизнь нашего двора проходила под росшей в самом центре могучей абрикосой. Там, под навесом, стояли лавочки, стол и уличная печь. Когда мы были маленькими, на травку выкидывали ковры, подушки и нас, детей, голеньких и не очень. Моя бабушка, единственная старушка во дворе, брала в руки вичку, гибкий и прочный прут сирени, освобождала от оков немецкую овчарку Найду и садилась на стилец, маленькую табуреточку, чтобы руководить миграцией малышей по ковру. Там куда она не доставала вичкой мы утыкались в жаркое дыхание собаки и её влажный нос. Иногда к нам приносили Пагу или Ваську Муроя. Вот ведь беда, я так и не узнал имени Пагосяна, Пага и Пага. Такой же тайной остаётся этническая принадлежность Муроев. Помню только, что дом их был под горой и было их много. Иногда к нам присоединялись Найдины щенки и тогда бывало особенно весело. К обеду появлялась Маруся, старшая дочка тёти Иры и помогала бабушке нас кормить. Была попытка определить меня в детсад, но я покинул его через забор и вернулся под абрикосу.


По вечерам на лавочках усаживались наши мамы. Отцы толклись под другим навесом, где стоял тёти Ирин «Москвич-400» с брезентовой крышей и запаской на багажнике, уже тогда очень старый. Тётя Ира работала таксистом и приобрела это чудо по остаточной стоимости. Машина ездила!


Периодически из глубин оврага, идущего от Комсомольского озера в сторону Телецентра, на краю которого мы жили, поднималась тётя Вера Мурой.  Её появление означало, что что-то созрело и пора варить варенье.
Наш склон оврага зарос дичком абрикос, дикой вишней и сливой. В самом низу находился предмет детского вожделения - восемь старых черешен. На другом склоне рос виноград.


Тогда, в ближайший выходной дедушка Лазарь Караман выносил огромный медный котёл. Мужчины и наша мелкая банда отправлялись с вёдрами на сбор урожая. Наши мамы оставались мыть банки. Теперешних жестяных крышек ещё не было. Гениальный конструктор пистолетов Николай Макаров ещё не вышел на пенсию и не создал под давлением жены тот закаточный станок, которым мы сейчас пользуемся. Крышки были стеклянными и крепились при помощи скоб. Я помню ещё коричневую банку с проволочной оплёткой горлышка, на которой «ятями и ижицами» проступала надпись «Товарищество Стандарт» и она работала.


Мы с отцами натаскивали созревших плодов, потом мыли и чистили, засыпали сахаром, отгоняли пчёл. Потом наши мамы ставили на печку котлы, а мы ждали пенку. Она была такая вкусная, что мы облизывали блюдца. Я помню измазанные вареньем лица Наташи Захаровой и Эммы Штеллер. Я не знал, что одна из них русская, а другая немка. Господи, неужели для того, чтобы жить дружно, надо быть бедными!?


Чистка айвы закончена. Пора резать.


Дольки режу тоненько, но длинно, так они быстрее отдадут воду и пропитаются мёдом. А вот яблоки надо резать коротко и толстенько, как в салат «оливье».


Почти тридцать лет прошло с тех пор, как я варил яблочное варенье. Она была похожа на яблочко «голден», белая кожа в веснушках. Летом веснушки сливались и ей это не нравилось. Наверное, я любил именно веснушки. Но варенье я сделал из маленьких твёрдых кислых яблочек. «Голден» на варенье не идёт. Она воспользовалась правом моего сына на польское гражданство. Я сам вывез её подальше от горящего здания МВД, через Измаил в Одессу и больше не видел.


Заливаю дольки холодной водой, и ставлю на плиту. Засовываю в печку несколько сухих стеблей кукурузы, прямо с листьями, кошка настойчиво сидит на месте. Беру спички, наклоняюсь … и вот она уже у меня на загривке. Запалил. Кукурузянка пышет аппетитным духом. Наступает ответственный момент. Надо, чтобы дольки айвы размягчились, но не сварились. Большой деревянной ложкой, с кошкой на плечах, помешиваю варево в котле, периодически подкидывая стебли в топку. Вот уже айва набухла, легко протыкаясь ножом. Немедленно сливаю сиропчик в отдельную кастрюльку. Насыщенные водой дольки скидываю на сито.


В доме у радиатора греется трёхлитровая банка мёда. Прямо в стоящий на огне медный таз сливаю мёд, сколько получится. Потом в банку доливаю горячего сиропа и трясу. Опять сливаю, опять доливаю и так до тех пор, пока банка не станет чистой. Ложкой перемешиваю мёд с сиропом и жду пока вскипит. Бабушка-покойница, царствия ей Небесного, говорила, что айва любит, чтобы мёда было в два раза больше, но у меня сколько есть, столько и есть. Прямо во вспенившийся сироп закидываю айву. Всё. Теперь нужен маленький огонь, да перемешивать, пока дольки не станут прозрачными.


За всю мою жизнь, лишь три раза я варил варенье для женщин, обычно они обходились без него. Надеюсь, на этот раз варенье получится. Моя женщина тверда, как цельный плод айвы, её душа от прожитых лет прикрылась твёрдой оболочкой, как сердцевина плода. Но я знаю, что там, за твёрдостью, есть то, самое мягкое и нежное, до чего нужно добраться.


Сердцевина айвы отдаст своё богатство лишь чистому спирту, но это уже не варенье, а долгий процесс настаивания.


Стоп! Дольки начали краснеть, это значит, начался процесс карамелизации. Нам этого не надо. Снимаю котёл.


А вот и калитка хлопнула, идёт моя любимая.