Странник. Повесть

На мертвой земле сохнет саженец,
Он последним умрет в тишине.
Не старайся теплить и ухаживать,
Лишь оставь ему место в душе…

               Образы и голоса.
            Глава 1. Лес мыслей.
    Ветви деревьев, запутанные и рваные. Ленивый ручей, уносящий погибшие листья. Касание ветра, навязчивый шепот. Повсюду слова, а вокруг тишина…
    Неясная речь исходила от деревьев и зависала в воздухе, постепенно усыпляя. Не было времени думать о том, что я чувствую, сопротивляясь потоку мыслей, исходящих от деревьев. Не было времени думать, что это за место и как оно поглотило меня. Не было времени думать. Нужно было идти. Я всего лишь странник, что ищет дорогу домой.
    На мои неспешные шаги лес откликался одним четким, но очень медлительным голосом, похожим на стон, что пробегал по его просторам, отражаясь от стволов, и стихал. Все же я мог услышать лишь отрывок его фразы, прежде чем голос исчезал, превращаясь в могучее эхо среди прочего хора деревьев.
    «Так больно…»
    Я продолжал идти, не различая голосов и дороги, и чем дальше я уходил, тем выше становились деревья. Теперь их кроны, неуверенно шатающиеся из стороны в сторону, терялись в свете пустого неба, больше напоминавшего собой полосу белого огня вдалеке, и редкие птицы, несущие в своих крыльях надежду, казались ничтожными по сравнению с этими шепчущими великанами.
     «…Помни, странник», – произнес лес, и беспорядочные слова вновь заглушили его могучий голос, шквалом обрушившись на меня. Деревья согласно кивнули, качнувшись вперед и, не сумев остановиться, подобно волнам начали ходить в разные стороны, а их листья, усиливая произнесенные лесом слова, зашелестели, переливаясь перламутровым цветом.
     Далее деревьев становилось все меньше, вместе с ними и их голосов. Речь стала менее гулкой и скользящей, я смог различить слова, но теперь они звучали так громко, что все прочие звуки и ощущения исчезали. Появились новые голоса, совсем тихие и несмелые, до крайности звонкие, исходящие от травы и цветов. Все растения пели об одном и том же по-разному. Лес жил, дышал, шептал.
     «…Ты знал… Зачем?.. Помни!..»
     Здесь не было точного времени, ибо не было ни солнца, ни луны: только деревья, белое пламя и голоса. Что-то держало меня в этом лесу, кружило голову и мешало идти вперед. Голоса становились громче. Сейчас они твердили одно и то же с пугающим упорством, гневно скрипя, шатаясь и, кажется, даже изгибаясь. Слова лились отовсюду, толкая мое сознание из стороны в сторону, а сверху дождем сыпались листья.
     «Остановись!»
     Я не знал, для кого говорят деревья, мне было безразлично. Но остановиться сейчас я не мог. Каждый шаг казался все более медлительным – лес держал меня, а его голоса в унисон кричали во мне, троекратно усиленные эхом. Внимая мысли растений и деревьев, я все больше понимал, что ничего боле не слышу и не ощущаю. Я был пуст. И осознание этого ударило новой – моей – мыслью.
     Все вдруг остановилось и зашаталось. Цвета начали смешиваться, деревья размылись, точно в отражении взволнованной воды, и стали исчезать, а их листья вновь заиграли перламутром. Земля уходила из-под ног, а небо тлело. Тусклое свечение, не имевшее источника, начало угасать, и мир быстро охватила тьма. В предсмертии своем деревья шептали беспорядочно, с новой силой. Тогда в неясном хаосе послышался голос леса – пульсирующий, гремящий, властный.
     «Ты всегда будешь слышать мой голос, странник, ибо я тот, кто будет жить вечно!»

     Тишина. Скрип стволов постепенно затих вслед за шепотом. Отныне есть только я, мой голос и мой путь. Не было ничего: ни света, ни чувств, ни ощущения собственного тела. Только мысли.
    Наконец во мраке пустоты несмелый голубой свет озарил подо мной массивный осколок земли, висевший в воздухе и слегка покачивающийся. Я провел по его полированной грани ногой и почувствовал, какая она гладкая и холодная… А потом обнаружил перед собой длинный мост, уходящий в горизонт. Мост плавно переливался самыми разнообразными оттенками синего с фиолетовым, что менялись местами и скользили по полу, вытесняя темные участники. Хотя вокруг и не было конкретного источника света, по полу и низкому парапету все время бегали блики.
     Следуя только вперед, я начал идти, и чем ближе приближался ко второму летающему островку, ранее скрытому во тьме, тем лучше различал его форму. Перейдя мост, я остановился. Попытки отвлечься прежде не приносили успеха, но в этот раз все вокруг вновь погрузилось во тьму.

        Глава 2. Обитель образов.
     –Привет, странник, –встретил меня некто детским, кажется, знакомым голосом, –Ты перешел через полый мост из леса мыслей, да? Такие мосты тут везде, но их не так-то просто найти. Скорее, они сами тебя находят. Впрочем, зачем я тебя держу? Обитель давно ждала твоего прихода! Идем за мной.
    И невысокая фигура, окаймленная слабым белым свечением, похожим на туман, двинулась вперед. Я четко видел ее образ – знал этого человека, различал черты его лица, цвет волос, одежду, но не мог описать, ибо видел не глазами, а душой, памятью. Я последовал вслед за фигурой, искренне ей веря и все пытаясь разглядеть в пелене ее суть, но стоило мне рассредоточить взгляд – и облик ускользал от моего взора.
     Некто вел меня за собой довольно долго, и я никак не мог запомнить ни его сущность, ни сущность дороги, по которой он меня вел, хотя те выложенные камнями тропы казались мне смутно знакомыми.   
     Наконец белая фигура привела меня в город. Здесь, протекая по маленьким сплетающимся улицам, из плит были выложены аккуратные дороги. Стояли дома – уютные, с потухшими окнами, освещенные блеклым светом фонарей, вокруг которых кружили толпы мошек.
     –Добро пожаловать в Обитель образов, странник! –пропела фигура, что привела меня сюда, – здесь живут люди, которых ты когда-либо видел, храня вечную память о своей истории.
     Большой, должно быть, город, раз здесь живут все, кого я знал, –подумал я. Интересно, все ли в этом городе такие же «невидимые», как она, эта фигура? Вряд ли. А, может, я и сам – образ? Но почему тогда оказался в лесу, а не здесь и ощущаю в себе лишь пустоту? Неужто бездушие – бремя жителей этого мира? Нет, я не образ. Совсем не похож на тот силуэт, что стоит передо мной. Я его не знаю.
     Точно прочитав мои мысли, образ вспыхнул и ответил:
     –Меня ты, наверное, так легко и не вспомнишь, но когда-то мы были близкими друзьями! Хотя, я не уверена…
     Постояв, тщетно стараясь вспомнить, я сделал шаг, входя в город. Здесь все казалось неестественно призрачным, особенно фонари, излучающие нежно-голубой свет и окруженные насекомыми. Улицы были тихими, лишь изредка по ним проходили образы. Все они были мне знакомыми, но истинный облик многих был скрыт от меня пеленой белого дыма.
     У них было имя. Была душа – чувства. В отличие от них я был пуст.

     Пока я проходил мимо старой скамейки в поисках кого-то схожего со мной, ко мне хриплым шепотом обратился сидевший на ней старик:
     –Здравствуй, странник. Я уж думал, что ты не придешь… Но мои глаза меня не обманывают.
     Я кивнул в знак приветствия и вопросительно наклонил голову, разглядывая собеседника. Удивительно, но его образ был мне прекрасно виден. Старик сидел, почти не шевелясь под толстым пледом, что скрывал его тощее тело. Глаза его были прикрыты, седые волосы растрепаны, а с подбородка свисала дрожащая на слабом ветру борода. Изредка по телу скользил тот белый пар, что окутывал многих жителей города.
      –После недавней пагубы, –продолжал между тем старик, –многие стали блекнуть и исчезать. И те, чей облик запомнен не был, вскоре забываются навсегда в туманах забвения. Помнишь ли ты меня, странник, своего одинокого старого друга – Хагуса?
     Образ вздохнул:
     –Я умер уже очень давно, и сейчас, под давлением времени, ты начинаешь меня забывать. Вскоре нечто призрачное окутает мое тело, и ты будешь видеть меня, но тут же терять.
     Я зачарованно созерцал одного из немногих в этом таинственном месте, чей лик не был скрыт от моего сознания. Хагус вынул тощую руку из-под пледа, и, едва старик увидел скользнувший по ней пар, рука безнадежно упала.
     –Иди, странник… Я не смею тебя задерживать.
     Я посмотрел на него пустым взглядом. Хагус, кажется, не замечал моего присутствия и продолжал сидеть на скамейке, понуро опустив голову. Потом он тяжело вздохнул и палец его окутала пелена.
     Я двинулся вперед, неспешно проходя улицы города, не оставляя следов и не роняя лишних слов. Фонари освещали мой путь своим слабым голубым светом, и мошки копошились около них, греясь, но я не замечал этого.
     Обитель осталась позади.

           Глава 3. Пригород.
     Кто я? Неужто пустой образ чьего-то сознания? Странник, не знающий дороги, без чувств и каких-либо знаний? Как оказался в лесу, вдали от Обители? Уж не по жалкой ли случайности? Наивный глупец, надеющийся выйти за пределы возможного. Может, это как-то связано с той пагубой, о которой говорил Хагус? Но причем же тут я – потерянный, легкомысленный?
     Размышления прервались. Я продолжал идти, но замедлил шаг, ощутив неясный дискомфорт. Чьи-то мысли – далекие, немые – пытались пробраться в мой разум, однако они были столь слабы, что я мог различить разве что их присутствие, но никак не произнесенные слова. Было прохладно.
     Здесь аккуратно уложенные плиты расходились, устремляясь вверх, и ломались, а их осколки торчали из вязкой почвы, точно окаменевшие ростки. Над землей стелился низкий розоватый туман, медленно передвигающийся из стороны в сторону – тот самый, о котором говорил Хагус. Цветы и травы молчали, не смея произнести ни звука, и печально клонились к корням. Из глубины все еще доносились несмелые приглушенные голоса, похожие на плач, а вдалеке, кажется, на секунду показался чей-то образ, но тут же исчез.
     Загадочный туман вскоре остался позади, и я вновь ускорил шаг. Мнимая цель и обыкновенная тяга к пониманию вели меня по дорогам этого мира. Мое пустое тело слепо подчинялось инстинктам своего новорожденного сознания.

     Вдруг я почувствовал слабое тепло и невольно остановился. Некая сила заставила меня развернуться, и в голове заиграла тихая меланхоличная мелодия. Она вводила меня в транс, делая мысли легкими и свободными. Было тяжело сопротивляться – тело начинало восставать против меня, точно взятое под контроль. Быстро отбросив попытки сопротивляться и поддавшись воле вторженца, точно игрушка кукловоду, я стал возвращаться к Обители образов. Тепло медленно слабело, как и влияние на меня извне. Сила заставила ослабевшее тело обойти тот загадочный розоватый туман и повела вдоль городской границы в неизвестную мне сторону. Вскоре на горизонте показалось одинокое здание.
    Музыка начала стихать, мысли стали яснее. Я осознал, что уже какое-то время иду сам, без стороннего вмешательства, и это только ускорило мой шаг. Здание приближалось все ближе, и наконец моему взору открылся его печальный вид.
     Это был полуразрушенный храм, украшенный узорами мрамора с янтарем. На земле лежали разбитые мозаики, потерявшие былые цвет и форму. Вьющиеся растения, бесконтрольно разросшиеся по изуродованным стенам, медленно засыхали. Мертвые цветы – последний оставленный дар – лежали у порога в пыли. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь тоскливым пением ветра… и скорбь.
    Ощущение некой потери во мне становилось только сильнее, заполняя пустоту, и та печальная мелодия вновь зазвучала в ушах. Неужто скорбь – первое чувство, дарованное мне этим миром?
     Желание… плакать? Я не умел.
     Что-то было спрятано в храме. Что-то, что так упорно вело меня сюда лишь ради печали. Оно пыталось напомнить мне о чем-то, но я не желал слушать. Не желал брать на себя вину в пришедшей сюда пагубе. Трус и одновременно отчаянный смельчак.
     Не выдержав, я бегом пустился прочь, оставив все мысли о храме в его заброшенных стенах.

       Глава 4. Степи одиночества.
     Острые шипы грязно-серых растений цепляли и больно царапали. Их стебли были повсюду: лежали в траве, торчали из кустов и ползли по деревьям, убивая растения. Тщетно сопротивляясь неясной скорби, я все больше убеждался в том, что причастен к великим бедам этого мира и пришел сюда дабы спасти.
      Заросли тернистых растений кончились. Войдя в обширные просторы степей, я почувствовал облегчение – не было образов и их слов, только тихая скорбь.
    Я шел уже долго в полном одиночестве, вслушиваясь лишь в вой ветра и шелест ковыли – в отличие от запутанных и громких ветвей леса, они были прямыми и тихими. Я чувствовал, как скорбь медленно угасала во мне, гонимая чем-то новым и светлым…

    Храм уже давно остался позади, когда на одном из низких холмов показался невысокий образ, неподвижно смотрящий вдаль. Подойдя ближе, я остановился, точно по его воле. Тело образа нельзя было назвать ни пустым, ни заполненным чем-либо внешне. Наверное, такое же было и у меня. На его голове, поросшей короткими отростками, не было ни рта, ни носа, ни ушей – только задумчивые глаза и короткая «образная» борода.
     –Я давно ждал тебя, странник, –произнес он, не отводя взгляда от горизонта. Вдалеке виднелись лишь терни, медленно убивавшие ту часть степей и излучавшие в ходе этой трапезы алое свечение. Оно напоминало закат.
     –Боль, которую мы называем заражением, постепенно захватывает все больше частей внутреннего мира. Пагуба вытеснила тебя, но ты не осознаешь… Чертоги памяти – центр подсознания – единственное место, неподвластное боли. Но это лишь сейчас – в худшем случае даже память может быть искажена грязными шипами боли. А вслед за памятью и вся суть этого мира.
     Кем бы он ни был, он прав: я не осознаю чего-то важного, но должен остановить пагубу, пока заражение не дошло до чертогов памяти. Я должен продолжать путь, но отныне осмысленно.
     Насладившись дуновением ветра, образ неспешно повернулся ко мне и сказал:
     –Впереди ты встретишься с воспоминаниями, странник, ибо порой нужно заново пройти отвергнутый путь, дабы принять его. Я – образ вдохновения – всегда буду рад поддержать, но здесь я, увы, бессилен. Единственное, в чем я могу помочь…, –не в силах подобрать слова, он отвернулся и продолжил:
   –Прежде чем уйти, ты должен осознать себя. Уединись со своими мыслями и никуда не спеши. Цветок раскроется хорошей погоде, а не наивному прохожему.
     Времени было мало. Или, напротив, не знало себе места? Что-то во мне заставило послушаться образа, и я смирился с желанием бежать, отдав вдохновению всю власть над моим подсознанием.
     Наступила тишина. Образ был рядом, но я был один, точно слился с ним в единое целое. Узлы моих мыслей, кажется, стали развязываться, а пустота начала постепенно таять. Скорбь тлела, отпуская меня, и недавние порезы заживали. Я уже не чувствовал себя чужим в этом мире, ибо ко мне приходило сознание.
      Наконец, я почувствовал что-то на своей голове, – такой же, как у этого образа, но без множества шумных отростков – что вдруг зашевелилось и начало расти. И лишь сейчас я осознал, что с левой стороны там мается кривой, похожий на ствол дерева, рог.
     Неведомая сила хранилась в нем, неразрывно связанная со мной и могучим лесом. Это маленькое древо болело, наполненное соком, и вместе с ним поддавался влиянию боли весь мир. Именно оно держало в себе те знания, что были мной забыты, но теперь мне предстояло вспомнить.

     –Этот рог – твоя главная мысль. Когда-то он давал тебе жизнь и дорогу вперед, но теперь засыхает. Ты должен вернуть его дыхание, брат, дабы мы правили вместе, как прежде: единой душой и единою мыслью. Плыви по течению, как лист, и не сопротивляйся тому, что уже случилось. Ты не отыщешь солнца, пока идет дождь, но, если немного подождешь, искупаешься в его прохладных водах. Ступай.
     Все погрузилось во тьму и полную тишину. Мир стал пустым, если не исчез вовсе, однако я уже не был пуст. Я был способен чувствовать.
    Место было знакомым. Образ, встретивший меня в Обители, кажется, называл это Полым мостом. Пожалуй, он и вправду появлялся в нужное время, продолжая мой путь. Как и в прошлый раз, необыкновенный мост появился из-ниоткуда, отстраненный от любых чувств и ощущений. Он вел к воспоминаниям…

                Воспоминания.
            Глава 5. Недра тревоги.
    Голые стены скрыты пеленой тьмы. Они давят и одновременно сбивают с толку своим простором. В них слышатся лишь нагнетающий стук и вновь далекие речи.
    Это место было наполнено жизнью на грани смерти. Идти вперед было тяжело, но я не понимал почему. Я здесь не более, чем жертва. Но чья?
    Слышались уродливые голоса. Они были невнятными и кривыми, но такими громкими и навязчивыми, что пропускать их мимо не удавалось.
     «Уйди, пока не поздно… Ты знаешь, к чему это приведет… Уходи же!»
      Голоса медленно приближались все ближе, с каждым мгновением точно ударяя где-то внутри. Наконец из темноты явились их сущности – неприятные, но привлекающие внимание пауки. Окружив меня, они поработили мысли и представление о прошлом, искажая его, умерщвляя. Сопротивление их голосам было тщетным: мой голос лишь присоединялся к общему гвалту, уходя во тьму.
      Пожалуй, мне стоит сдаться… Но разве не поздно? Я могу остаться здесь навсегда, если не продолжу свой путь. С каждым шагом я приближался все ближе к беде, и чувствовал ее скорое наступление. Я не смог когда-то остановиться вовремя.
     Пауки перекрывали дорогу, шагая из стороны в сторону. Они ползали даже по потолку, а их багровые глаза зияли в темноте, и вечный топот смешивался с нагнетающей речью.
     «Почему ты продолжаешь идти? Впереди пагуба, позади – лишь ее отголоски… Остановись»
     Отголоски – следы шагов, начало моего пути, его последствия. Пауки – все те же деревья, но подвижные и неприятные. Это все тот же голос разума, и я все так же должен ему подчиняться. Это хотели сказать обитатели недр.
      Я невольно касался их тел и встречался с их взглядами. Пауков с каждым шагом становилось все больше, они топтались на моих следах и передо мной, стараясь остановить. Я знал, что должен идти вперед, но, вопреки воле разума, намерен был бежать.
     Все вновь погрузилось во тьму – теперь здесь не было даже малейшего света, но все еще были глаза.
     Я стоял на холодной земле, ожидая, когда появится Полый мост. Ждал, сопротивляясь страху, своего спасения. Меня не волновало, где я окажусь и станет ли безопаснее, но здесь, в пещере, меня явно ожидает лишь боль. Воспоминания не имеют значения, я могу уйти. Пауки приближались все ближе.
    И, едва в пустоте появился свет, я понял, что обречен.
    Мост был разрушен. Его крупные осколки медленно летали совсем недалеко от своих прежних мест, однако пройти по ним было нельзя. Он был уже не в силах забрать меня, скрыть от мыслей и образов. Пауки, собравшись в толпу, потянули меня за собой…

     Вокруг был лишь холод. Я не чувствовал земли под ногами, ибо был скован паутиной. К чему привела моя попытка уйти? Дороги назад больше нет, а впереди лишь ошибки.
     Стоит ли следовать пути, если он так или иначе приведет в тупик? Я стану жертвой собственных мыслей, а здесь – их неопределенности. Время сдаться пришло? Пожалуй…
     Я подпускал пауков все ближе. Сопротивлялся все слабее. Видел все меньше. И воистину осознавал свою ничтожность перед мраком и страхами.
     Но, может, мне все-таки стоит вырваться? Я уже шагнул навстречу пагубе, мне нужно лишь сделать это вновь, а не тщетно пытаться изменить то, что случилось. Все это – лишь урок. Глупо сопротивляться прошлому.

     Тут паутина, что сковала меня, порвалась, и я рухнул вниз. Пауки испуганно отпрянули в стороны.
     Все это время я был слеп: с самого начала зарождения пагубы, с первой встречи с пауками. И здесь, вновь оказавшись в полной темноте наедине с ними, я должен был прозреть. Мне не суждено предотвратить истину, но я должен осознать ее и принять.
     Вдруг пещеру озарил свет. Вспыхнув внутри меня, он заставил пауков разбежаться в стороны, а их отчаянные крики исчезнуть. Тишину прерывало лишь тихое пение света. Похожее на щебетание птиц, оно манило меня вперед и успокаивало, давая новые надежды на будущее. Я спешил выбраться, ибо знал, что пауки вскоре возьмут верх, пока наконец пещеры не остались позади…
     Я двигался по собственным шагам прошлого.


          Глава 6. Слепые тропы.
     –Мы совершили ошибку…,–произнес из тени дерева крупный образ. Его лицо было скрыто в тени ветвей. Пагуба коснулась образа не меньше, чем меня, но по чьей вине?
     Я не знал дороги, едва ли видел что-то перед собой. Весь мир погрузился в смятение – здесь было абсолютно пусто. Не существовало ни жизни, ни смерти. Мир ускользал от моего взгляда, я вновь был пуст и ощущал небывалую легкость – легкость весьма странную. Легкость на грани падения. Я был потерян.
    Глупо корить себя за то, что совершил ошибку, если иначе не мог. Разум все осознает, а я отрицаю. Но… я и есть разум. Разве нет?
    Что я сейчас чувствую? Где нахожусь? Вспоминаю ли прошлое или переживаю настоящее? Границы исчезли. Кажется, небо вот-вот рухнет, но я лишь укроюсь им, словно одеялом, прячась от настигших бед.
    Время шло медленно. Или, напротив, излишне быстро? Я не уверен. Хотелось исчезнуть – на секунду все забыть и уснуть.
     Я был виноват. Но в чем? В том, что пришла пагуба. Но был ли я в том виноват? Нет. Но кто тогда виноват? Я.
    Редкие деревья рассеянно лепетали что-то в тишине. Их корни постоянно сплетались, вслед за ними путались и пути. Но все они вели к одной дороге – дороге неизбежной. Быть может, есть другой путь?
    Споткнувшись о корень дерева, я не сразу нашел вновь свою тропу.
    Кажется, сквозь пустоту пробилась частичка… радости? Вслед за ней проскользнула печаль, и все вновь наполнилось неясной пустотой. Эта пустота была поистине тяжелой.
    Одинокие капли дождя падали на землю. Где-то вдалеке выл ветер, небо плакало.
    Я уходил все дальше, теряясь в вечных лабиринтах этих троп. Они вели меня назад, все глубже в прошлое.
     Я чувствовал тепло, несмотря на погоду, но с каждой каплей оно уходило, унося меня прочь из этого места. Становилось все холоднее. Холод заполнял пустоту.
    Этот мир был так близок ко мне… до пагубы. Но я будто вдруг оторвался от него, стал здесь чужим.
   Дождь размывал землю под ногами. Я шел слепо, едва не падая и вслушиваясь в речи зарождающихся растений. Их слабые голоса казались невыносимо громкими в глухой тишине. И чем больше я их слушал, тем сильнее становился дождь, дающий влагу новорожденным росткам.
     «Почему?..Улыбка – ложь… Не лги… Почему так холодно?..»
    Если это был дурной сон, хотелось проснуться. Я будто наблюдал за всем со стороны, чужими глазами. Но… где же я в этом мире? И… кто я?
    Слезы печали продолжали все падать с небес, образуя глубокие лужи, и идущие вслед за ними разбивались о водную гладь.
     Деревья медленно обрастали терном. Их голоса становились все болезненнее, слабее. Заражение поглощало тропы, обращая все вокруг в боль. Это место уже не было пустым.

       Глава 7. Каньон вечного эха.
     Дождь кончился. Вместе с ним позади остались и загадочные тропы, но как далеко? – я не знал.
     Что-то в этом месте сдавливало меня и подрывало желание идти вперед. Высокие стены по двум сторонам от меня обросли крупными стеблями терна.
     Здесь я видел много образов и слышал много голосов. Ошибки – вот, что хранило это место. Я слышал его дыхание – тяжелое, подавленное заражением, но, кажется, удовлетворенное. Быть может, в нем дышала пагуба? Или само место дышало, насыщенное болью?.. Хотелось уйти.
     Как я здесь оказался, зачем пришел сюда? Почему не предотвратил пагубу, если определенно был к ней причастен? Почему меня никто не остановил?!
    Гневный голос гремел, отражаясь от стен и усиливаясь. Он не утихал.
    Образы прошлого, настоящего и, порой, даже будущего бродили здесь, прямо передо мной, но мне было больно смотреть на них. Я вновь видел стены разрушенного храма, ходил возле них, наблюдая, как они слабеют, и думал. Я строил эти стены, видел первые мозаики и лелеял мысль о них, но не сумел защитить. Я сам их разрушил.
    Время шло. Менялись голоса, менялись и образы. Прошлое становилось все ближе к настоящему, а настоящее – к будущему.
    Я помнил храм еще целым, возведенным совсем недавно и незаметным. Этот вид преследовал меня повсюду. Я старался не смотреть – напрасно.
     Чтобы я ни делал, куда бы ни шел, я видел ошибки прошлого и слышал голоса. Я был не в силах сопротивляться их потоку.
 
    Здесь к стене каньона прислонился некий образ. Тело его, напоминавшее скелет, было покрыто терном. Один из двух рогов на голове был сломан, а на земле под тяжелой рукой лежал меч. Образ был невероятно велик и явно силен, но не смел пошевелиться.
     Я поспешил обойти его, но невольно замер. Что-то держало меня, а я не мог сопротивляться. Было ли то действие каньона или мое собственное? Так или иначе, я это заслужил.
     Вдруг эхо стихло. Стебли заражения будто стали душить стены каньона, мне стало больно. Загадочный образ поднял свою голову, взглянув мне в глаза – я невольно отвернулся. Он поднял свой меч, в грязном отражении которого мелькали различные образы, и встал. Колючие стебли рвались, царапая его тело, и оранжевый сок проникал внутрь уродливых трещин, медленно вытекая сквозь сломанный рог. Заражение насыщало его болью.
    Я отступил, едва не падая – что-то стало давить на меня с новой силой. Каньон, лишь повторяющий былые голоса, воплощался в нечто угрожающе стойкое.
    Очевидно, я не смогу противостоять ему. Нужно бежать. Бежать как можно дальше, прятаться, и не важно, происходит это сейчас или в памяти.
     Образ поднялся на ноги и шагнул ко мне, угрожающе склонившись под тяжестью собственного тела. Меч волочился за ним по земле, голос его властно гремел:
     –Что ты натворил?.. Ты знал, что последует за твоим решением, но не остановился! Ты принес в этот мир пагубу, странник, и должен ответить за это.
     Я бежал, и образ следовал за мной по пятам. Он шел, безразлично глядя на меня, точно отпуская, но, как бы я не старался оторваться, не выходило. Все вокруг было таким медленным, ленивым…
     –Ты можешь бежать сколько угодно, странник, но я все равно настигну тебя. Рано или поздно. Я всегда буду сильнее тебя – твоя кара, твоя совесть.
    Я бежал, спотыкался. Вставал, спешно пытаясь оторваться. Бежал. Образ следовал за мной, его слова были все яростнее, громче, и эхо каньона вторило им, подчиняя разум.
     –Ты никогда не сможешь уйти от своих ошибок, глупец! Не пытайся оправдывать себя напрасно – не выйдет. В твоем праве было все остановить, оставить как есть и уйти, но ты подчинился воле собственного страха! И теперь ты подчинишься моей воле!
     Я был не в силах что-либо предпринимать, кроме попытки бега, но, как бы я ни старался, образ всегда был рядом.
     Есть ли смысл бежать от собственной совести? Ее голос всегда будет верным и разумным, ведь так? Так зачем я бегу?
     –Неопределенность – вот, чего ты все это время боялся! Вот, от чего трусливо прятался за лживыми мыслями и надеждами! Теперь ты добился своего, но стало ли тебе легче? Исчезла ли неопределенность? Нет! –совесть махнула рукой, и что-то внутри меня сжалось. Стало больно, одиноко и так… страшно.
     Весь мир вдруг пошатнулся, побледнел. Я чувствовал, как страдают деревья и травы – дети великого леса. Видел, как рушатся горы и тухнет небо, погружая весь мир в темноту…
     –Ты стал врагом для этого мира, странник. Ты стал врагом для себя.
     Образ возвысился передо мной, исполненный боли, и молча смотрел.
     Я тяжело дышал, не в силах пошевелиться. Прошлое и настоящее, истинное и образное – я не в силах был различать. Был не в силах больше бежать.
     –Ты совершил ошибку, –прогремел голос совести, и образ поднял меч, –Никчемный дурак!
     Тяжелое лезвие ударило в грудь – дыхание перехватило. Я не осознавал, где я, и что происходит, но мне было все равно. Все стало неважным…

       Глава 8.  Пустошь отчаяния.
     Я падал. Было безразлично, как давно и сколько еще оставалось. Совесть была позади, мне больше ничто не угрожало.
    Я не сопротивлялся жестокому ветру, ибо был перед ним бессилен. Все существующее было направлено против меня, ничтожного, слабого. Не только перед прошлым и настоящим, но и перед будущим.
    Я не в силах что-либо изменить, слишком поздно. Я жалок перед этим миром, перед собственными чувствами и желаниями. Мне не остановить пагубу.
    Но разве так уж плохо все то, что происходит со мной? Быть может, все еще наладится? Нет… Определенно нет! Меня ничто не способно спасти, даже жалкая удача.
     Мое тело пронзила ужасная боль, все вокруг потемнело и стихло. То была не боль заражения, а конец моего нелегкого полета. Я дрожал, чувствуя, как дышит в спешном ритме весь мир, точно задыхаясь, и с каждым ударом все вокруг становилось все медленнее и ленивее.
    Если бы я мог все вернуть и исправить, это было бы, пожалуй, самым простым решением в моей жизни. Но выбор уже был сделан, и все мечты и планы отныне бессмысленны, а любые попытки что-либо вернуть будут тщетны. Мне нужно просто забыть и идти вперед.
     Глухой стук постепенно стих, и мир наконец обрел свои прежние черты и звуки. Это место было абсолютно пустым, здесь не было ни единого живого существа, лишь редкие ростки, не успевшие расцвести до часа смерти. Их сухие голоса еще звучали над корнями, воспевая неприступные стены храма, столь близкого им, но столь жестокого. Когда-то это место было полно надежд…
     Осознать, что я обречен, было очень просто, но смириться с этим – тяжело. Я не могу так просто все забыть, будто пагубы не было, ведь она всегда будет сильнее. Так, что я должен сделать? Лес говорил мне помнить, но как помнить то, что приносит лишь боль?
    Я с трудом мог определить, иду ли я вперед или стою на месте, но цель, если таковая у меня была, всегда оставалась за горизонтом. Это место – без каких-либо ориентиров и знаков – казалось безграничным. Я больше не видел своей дороги.
    В окружавшей меня пустоте каждый шаг был тяжелой пыткой, а идти дальше без какой-либо цели казалось бессмысленным. Я остановился посреди этого мертвого места и посмотрел вдаль в надежде увидеть свой путь. Ничего.
     Все, что я делал, возводя основы этого мира, было напрасным. Полые мосты, что хранили в себе покой, разрушены, а храм, прежде приносящий тепло, отныне является сердцем заражения и вместе с тем – сердцем этого мира…

     Попытки отвлечься были тщетными, впрочем, как всегда. Было больно осознавать свою беспомощность. Я оказался в этом мертвом месте не по своей воле, хоть и по своей вине, и, похоже, теперь навсегда заперт в нем. Всякие надежды отныне утеряны в прошлом – далеко за пределами этой серой пустоши.
    Не осталось ничего: ни силы, ни пути, ни цели. С каждой секундой нахождения в этом месте мне становилось все хуже: воздух становился холодным и удушливым, а царившая здесь тишина сводила с ума.
    Я стал ждать сам не зная чего, и время тянулось мучительно медленно. Растения умирали, окруженные тишиной, и мысли их тлели – немые и слабые. Казалось, что все вокруг исчезло. Каким бы ни было это место необъятным, его границы заметно сужались. И, наконец, предо мной предстал образ Полого моста…

               Заблудшая душа.
           Глава 9. Высшее древо.
    Воспоминания оборвались, и я вновь оказался в лесу.
    Вздрагивая в порывах ветра, но оставаясь верными своей цели, здесь возвышались деревья. Молодые и сильные они пропускали меня вперед, укрывая следы шагов слоями листвы. Впервые за долгое время я наконец ощутил себя в безопасности под взором этих могучих великанов. Здесь не было обычно мешавших беспорядочных голосов. Все стало вдруг ясным и простым. Я больше не был пленником этого мира и жертвой собственных чувств и не стремился управлять их потоком. Наблюдение за ними стало тяжелой ношей, что спала с моих плеч, открыв совершенно новые взгляды на прошлое, настоящее и будущее.
    Деревья, кажется, расступались предо мной, освобождая путь к центру великого леса. На вершине низкого холма, безмятежно покачиваясь, возвышалось могучее древо. Его корни уходили глубоко в почву, а толстый ствол скрывался за свисающими к земле ветвями. Его сила питала весь лес, а тот – весь этот мир.
    Подойдя к Древу, я ощутил великую силу его мыслей, и замер, не в силах произнести ни слова. Наконец Древо заговорило, и мысли его были возвышенны и тверды:
     –Мы давно ждали, когда ты наконец нас услышишь, оглушенная болью душа… Ты преодолел много трудностей, странник, на пути к осознанию себя, и вот ты здесь, предо мной, сильный и уверенный.
     Лес тяжело вздохнул, и земля содрогнулась. На мгновение мне показалось, что все вот-вот рухнет.
    –Образ из разрушенного храма лишил тебя контроля над внутренним миром, и сутью его стала пагуба. Теперь же у нас появилась надежда, надежда на искупление и новую жизнь. Останови заражение и верни равновесие в мире. Отречься от потерянного нелегко, но, увы, необходимо.
     Лес помог мне принять и согласиться с этой мыслью, и скрыл все сомнения под слоем листвы. Нужно сделать это, как бы тяжело не было.
     Я чувствовал, как корни деревьев сплетались у моих ног, и их маленькие отростки обвивали тело, делясь со мной своей слабой энергией.
     Теперь я знаю свой путь, знаю свою цель и сущность! Теперь ничто не сможет остановить меня на пути к сердцу пагубы, ничто! Отныне есть лишь я, лес мыслей и дорога вперед!

     Но вдруг голос резко ослаб, и худые отростки на теле испуганно сжались. Все пошатнулось… Вдалеке послышался громкий хруст. И голос, попытавшийся вернуть лесу его силу, стих. Стоило мне сдвинуться с места и направить поток голосов в себя, как они с болью заткнулись, и острые шипы на прежде безвредных отростках внезапно впились в мое тело. Я почувствовал, как заболел рог на моей голове, и вместе с ним застонало Высшее древо. Еще раз лес попытался сопротивляться, и голос его обратился против меня…
   «Тебе никогда не уйти от своей совести…»
    Образ из Каньона прорубался сквозь деревья, снося их тяжелым лезвием своего меча, и стебли терна обвивали умершие стволы, искажая их мысли и убеждения. Я должен сопротивляться! Хоть я и виноват, нельзя сейчас сдаваться. А что, если не выйдет? Я снова подведу этот мир. Лес. Себя…

    Совесть подходила ко мне все ближе, срубая одно дерево за другим. Раздраженный взгляд ее был устремлен вперед, тяжелый меч волочился по земле, царапая корни. Безнадежные попытки спастись вызывали все больше боли, и сил сопротивляться не было. Стебли заражения целиком обвили мое тело, не давая пошевелиться, и начинали душить. Совесть приблизилась вплотную, посмотрела мне в глаза и подняла над головой свой меч. Выхода больше нет, я обречен…
    –Не сдавайся! –воскликнуло Древо, и что-то на моей голове откликнулось его могучему зову. Высшее древо и главная мысль – единое целое – направили мысли всего леса против тяжелого лезвия совести. И общего их потока хватило: что-то внутри костлявого тела захрустело, глаза вспыхнули алым огнем, и из них, как из трещин и сломанного рога, начал течь пламенный сок заражения. Меч выпал из рук совести, и под весом его образ склонился к земле. Через мгновение вновь раздался хруст, и меч, пронзив хозяина насквозь, упал на землю.
   Образ рухнул. Рука его рассыпалась на куски, полужидкий сок проник в землю.
    –Я твоя совесть… Ты не можешь убить свою совесть! – шипел образ.   
    Попытавшись встать, он едва не упал, когда вслед за рукой обратилась в прах одна нога. За ней вторая. Схватившись оставшейся конечностью за упавшее дерево, совесть в последний раз попыталась приблизиться, и рассыпалась на куски. Голова, разделенная теперь на две части трещиной, упала. Глаза потухли, и последний сок вытек из ее мертвого тела.

    Порвав стебли терна, я наконец-то смог сделать шаг назад, к сердцу великого леса. Высшее древо дышало тяжело и неровно, как и весь лес, но силы его уже возвращались. Я смог одолеть свою совесть, свои ошибки и страхи. А значит, осталось лишь вырвать их с корнем.
    Высшее Древо медленно произнесло:
    –Куда бы ты не отправился, странник, везде будут ждать ошибки, и эхо каньона никогда не стихнет, но лес не позволит ему вновь перерасти в боль.
    Последним, что я услышал, было слово «помни», а потом все вновь погрузилось в покой…

          Глава 10. Храм любви.
     Образ любви стоял напротив, задумавшись, и точно не замечая меня. Взгляд его, как надежный тайник мыслей и ожиданий, был равнодушным и обжигающе холодным. От него исходило слабое тепло и манящая свежесть, а притворная улыбка, обреченная вскоре погаснуть, медленно тлела. Образ уходил, забирая с собой все слова и надежды, и оставляя этот пустой мир наедине с его несчастной душой.
    Возможно, мне стоило быть умнее. Смелее. Терпеливее…
    Не знаю почему, но я искренне верил, что он – или она? – еще вернется, и продолжал стоять, глядя в пустоту. Так я стоял, пока, наконец, не смирился.
    Я находился у разрушенного храма любви – того самого, куда не осмелился войти вовремя, и где не смог остановить пагубу. Стены его обратились в руины, а осколки мозаик, обратившихся в прах, лежали на холодной земле. Все стало серым и тихим, и, куда ни ступи, мешали колючие стебли заражения. Они погрузили могучие двери под землю, и обвили стоящие рядом деревья, душа их.   
    Нетронутым не осталось даже пространство внутри: пустота, скорбь и остатки былого величия – это все, что наполняло теперь храм. Не осталось даже музыки, звучавшей в его стенах. И здесь, дергая, как струны, стебли заражения, стоял образ из степей одиночества. Исполненный печали, он смотрел на остатки стен и медленно дышал. Не переводя взгляда на меня, он умиротворенно произнес:
    –Слышал, ты одолел зараженную совесть? Похвально. Важно извлекать урок из своих ошибок и находить в боли материалы для чего-то прекрасного. Для этого и нужен я, брат.
    Кажется, он сумел даже улыбнуться, хотя улыбка его и была несколько горькая. После недолгого молчания, свойственного этому образу, он добавил:
    –Я успел написать пару стихов за это время. Наверное, их настроение слегка отразилось на тебе в тот момент… Ведь мы связаны также неразрывно, как прошлое и будущее мимолетным мгновением настоящего.
    Он убрал руку от стебля, попытавшегося обвить его кисть, и ласково притронулся к верхней части разрушенной стены. Под его ногами я заметил осколки сломанной пластины, на которой некогда был изображен образ любви. Все, что прежде украшало зал этого храма, теперь стало ненужным мусором.
    –Ничто более не сможет дать тебе верного ответа и помочь в битве с сердцем заражения, –произнес образ вдохновения, – Прискорбно, но его носителем стал столь манящий образ любви…

    Незаметное воздействие храма постепенно усиливало привычную печаль вдохновения, и ветер касался его расслабленных рук, лаская.
    –Наши пути вновь должны расходиться, странник, и мне не осталось ничего, кроме как пожелать тебе удачи… Иди вперед без сомнений. Конец, пришедший в эти земли, обогнал молодое начало.
    После этих слов он закрыл глаза, позволяя отросткам свободно ползти по его рукам и плечам вверх, обвивая голову.
    Я больше не был одинок и беспомощен, как прежде. Я смог увидеть то, что тщательно от себя скрывал, то, что когда-то отверг. Смог сопротивляться своим чувствам и страхам, и теперь  пришло время остановить пагубу!

        Глава 11. Туманы забвения.
    Отрешенный от былых тревог, я вернулся в место, которое мог звать своим домом. Уединенный в тишине, где всякие эмоции становились слабее, ютился Обитель образов – город памяти прошлого и иллюзий будущего. Наполненный жизнью этот укромный уголок стал пристанищем для многих воспоминаний и связанных с ними образов – как хороших, так и плохих. Но все они находили здесь свое место.
     Осведомленные, кажется, обо всем, что происходило в этом мире, кроме того, что хотел бы рассказать им я сам, они молча провожали меня взглядами, наблюдая из-под крыш своих низких домов. Эта всеобщая тишина точно укрывала собой весь город, как теплым пледом, а погода была спокойная, как никогда.
     Я шел, всецело доверяя своей дороге и не ставя под сомнения ни один из следов, когда-либо оставленных на каменной плитке. Я знал и чувствовал этот мир, как самого себя, и каждый его метр был неотъемлемой моей частью. Так было прежде, и будет всегда.

    Наконец, на одной из улиц мне встретился Образ любви. Он стоял меж двух домов, преграждая мне путь, и безразлично смотрел куда-то вдаль. На лбу его виднелась уродливая трещина, из которой медленно сочился оранжевый сок, а наполненная им рука напоминала лезвие кинжала. Израненное тело Любви окутывали тонкие стебли терна, ползущие к голове от самого Сердца – там, где внутри ее образа пульсировал, неравномерно дыша, мерзкий пузырь. Здесь хранилась сама суть заражения.
    Несмотря ни на что, Любовь казалась мне все такой же прекрасной, как и прежде, но то, во что она превратилось, навряд ли подпустит меня ближе, чем есть сейчас. У меня просто не оставалось выбора.
    Образ гипнотизировал меня, продолжая одаривать воспоминаниями и забытыми грезами, и этот легкий поток внушал слабость сильнее, чем то могла сделать даже моя Совесть. И, пользуясь этой слабостью, Любовь погружала в забытье все, что было вокруг: мысли, дома и образы.
    Когда же все приобрело свои былые краски, над землей стелился низкий розоватый туман, исполненный тайн и молчания. Там, где проходили его неспешные волны, не оставалось ничего: все забытое исчезало навечно. Все, к чему я мог прикоснуться, веяло теплом и ароматом лилейников. Запах разлетался по всему миру, отравляя ближайшие чувства и путая ветви деревьев вокруг. Их мысли, едва уловимые и слабые, обретали причудливые формы. Это место было таким же тихим и даже мертвым, как прежде, однако покой остался далеко за его пределами. Я чувствовал Ее взгляд, и с каждой секундой становилось все сложнее и сложнее.
    Наконец, из облака тумана вдалеке показался знакомый до боли мне образ. Он двигался медленно, отягощенный путами терна, что ниспадали с его плеч и тянули к земле.
    Багровые стебли ползли вслед за ним, точно змеи, царапая плитку и роясь в почве. Бесконечные отростки все время росли, утолщаясь, и пускали новые стебли, плетя паутину жестокой судьбы. Я не смел пошевелиться, завороженный и до крайности испуганный. Издали неизбежность казалась простой, а на деле – невыносимой.
    Боль убивала все больше живых мыслей, искажая их смыслы и ломая на части. Обитель образов, степи и храм – все это будет разрушено. Пагуба двигалась дальше, и теперь ничто не способно ее остановить. Весь этот путь, все труды и надежды останутся здесь навсегда. Из забвения никому не вернуться…
     Я попытался порвать стебель терна, сковавший мне руки, напрасно: отростки мгновенно их сжали назад. Шипы отнимали последние силы из тела, впиваясь и раня, а образ стоял. Он смотрел на меня, направляя уродливый меч прямо в сердце. Взгляд его был пустым и совсем безразличным.
    Продолжая расти, укрепляясь, стебли подняли нас над землей, унося прочь от привычного мира. Лес обреченно кричал, и я видел, как заражение медленно подбиралось к его порогам. Боль зашла далеко за Туманы забвения и уже приближалась к великим стенам Обители.
     Беспомощность вызывала страх, отвращение и одновременно странное ощущение покоя. Весь мир обречен, и мысль эта упала на землю с засохшими листьями Леса: простыми и легкими, но такими хрупкими и остроконечными.

    Образ поднял меч и в последний раз взглянул на меня своими пустыми и холодными от дождя глазами. Мы были все также близки, находились под одним небом, но уже не видели друг друга так, как видели прежде: Она забыла. И мне пора…

    Ветви деревьев, запутанные и рваные. Тернистые стебли уносят их тленные мысли. Молчание ветра, и холод небес. Внутри пустота, а вокруг тишина…
   Образ из степей передавал мне свои мысли и образы, подобно реке, передающей свой быстрый поток в руки могучего моря: весь ужас, что творился на земле, всю боль и отчаяние. Неведомая сила его сознания на секунду овладела моим и заставила открыть глаза. Любовь уже не обращала внимания на мои попытки спастись, хладнокровно приближая клинок к ослабевшему телу.
    Я был смирен и не боялся удара, пугало лишь то, что после него. Ни помощь великой мудрости, ни безутешные надежды не способны теперь мне помочь. Но разве когда-то могли? Нет. Осталось лишь время бороться.
    Воззвав к силе великого леса, что осталась нетронута пагубой, я в последний раз посмотрел в глаза своего убийцы и, кажется, извинился за то, что случилось. В глубине чужих глаз что-то вспыхнуло, и образ весь вздрогнул, как вдруг…
    Подняв клинок его рукой, боль задушила Любовь и ударила. Лезвие метнулось вперед, готовое положить конец этой жестокой войне и поработить этот мир навсегда. Каждое мгновение обратилось в мучительные дни, а каждый вдох – в наивную попытку все исправить. Мы все когда-нибудь совершаем ошибки, и это нужно принять. Принять и оставить в глубине, забытой, но не потерянной…

     И, собрав все мысли воедино, срывая листья с деревьев и поднимая их, я направил поток их пластин прямо в Сердце заражения, пропуская насквозь. Стебли отдернули образ назад, не давая упасть, а листья внутри грязных ран все давали ростки. Чувство боли становилось все тяжелее и противоречивее. В нем сочеталась и былая Любовь, и умершая ее многогранность.
    Я едва ли держал гневный образ вдали, не давая нанести удар, а хватка огромного стебля слабела. Пытаясь освободиться, Любовь тщетно металась, не давая клинку разорвать на куски, и сопротивляясь пагубе, одержавшей верх над ней. Сердце чужое отчаянно билось, стараясь задушить свой неслабый сосуд и обрести над ним вечную власть, но напрасно. Оно все слабело, не в силах сопротивляться моему контролю, и лишь нервно дышало. Боль поглотила все то, что только могла в этом мире и теперь, потеряв свою силу, ослабла.
    Взгляд у Любви был усталый, измученный. Она смотрела с надеждой, и я понимал: осталось чуть-чуть. Вместе мы сможем одержать верх над пагубой и, быть может, вернуться назад. По крайней мере, остаться в живых.

    Этим мыслям было суждено умереть. Боль внезапно подняла клинок вверх и с силой ударила себе в грудь. Потом еще раз. И еще.
     Я видел, как разорвалось ее Сердце, и чувствовал это внутри. Эта боль выедала все чувства, отрываясь от тел умерших растений и уродуя их. В один миг Любовь замерла, и стебли потянули нас за собой…
     Заражение отступало. Могучие стебли его лежали на земле и медленно тлели в пределах великого Леса. В пределах степей, и в целом этого мира. Жизнь возвращалась в привычные земли, давая ростки новым мыслям и целям. Деревья сбрасывали с себя старые листья, а на месте их готовились к появлению новые. Дул легкий ветер, расчищая дороги от следов заражения, и горело у неба неяркое пламя. Надежда на жизнь расползалась по миру.

    Очнувшись от боли на холодной земле, я с трудом открыл глаза. Покой заглушал тогда всякие чувства, и мысли ускользали в землю к корням. Я лежал, схваченный отростками боли и раненый, – совершенно один – пока стебли не начали сохнуть, обращаясь в прах при малейшем движении. Медленно встав, я слепо побрел куда-то вперед, следуя лишь мнимым командам Леса. Вскоре я вновь оказался в Туманах.
     Вдалеке, окутанная мертвыми стеблями боли, стояла Любовь. Она смотрела в Забвение, ничего не видя, и с трудом дыша. Я подходил ближе, но она не замечала, пытаясь освободиться от своего бремени. Упала. Клинок ее рассыпался на части, из Сердца тек горячий сок, голова склонилась к земле. Она дрожала.
    Я подошел ближе и остановился, не ожидая увидеть реакцию, а потом замер на месте и тихо простился… Она все также не слышала этого, но мне было все равно. Волны тумана касались Любви, накрывая ее с головой, и отростки ползли по плечам, замыкая боль в клетку. И с каждым мгновеньем я чувствовал, как образ исчезает в моем сознании. Наконец его не стало совсем…
   Последние отростки засохли, и я возвысился над местом, где прежде был образ Ее. Теперь здесь рос лишь цветок: все такой же прекрасный лилейник, греющий душу и манящий взгляд. Я трепетно поднял его, аккуратно погладил и пообещал отнести туда, где он не будет забыт. И потому не нашел ему места лучше великого Храма Любви…

            Глава 12. Память.
   Отнеся сей волшебный цветок в разрушенный храм, который мне еще предстояло отстроить, и оставив его у стены, на которой некогда располагался портрет, я вернулся в Обитель образов.
    Ее могучие стены, защищавшие прежде мой дом, пали под весом стеблей, и отростки проникли в город, ломая дома. Плиты были разворочены, скамьи перевернуты, и образы в смятении шагали меж них. Но весть о наступившем покое и конце пагубы даровала миру небывалое облегчение.
    Войдя в город через груды камней, я не спеша двинулся вперед, осматривая разрушенные улицы, спотыкаясь о поднятые плиты. Образ вдохновения возвращал жителям прежние чувства и цели, насколько уж мог, и я чувствовал, как мысли его сливались с моими. Все образы были здесь, растерянные, но живые, как никогда. Все за исключением одного…
     На одной из скамеек, едва не развалившейся под весом упавшего ствола, лежал, покрытый засохшими стеблями, старик. Его слабые руки, державшие тело, дрожали, а голова клонилась к земле, там, где лежал его старый плед. Хагус не смог убежать.
    Тусклое свечение фонаря падало на его измученное лицо, освещая прошедшие годы. Голос, поступки, судьба – все это хранилось в его тощем теле, во мне. Но этого давно нет и больше не будет.
    С трудом приподнявшись и взглянув на меня с теплотой, произнес:
    –Ты многое сделал здесь, странник, и многое совершить еще предстоит. Мой же час настал уже очень давно, и моя жизнь – не более, чем пустая иллюзия. Иллюзия, существующая лишь в твоем сознании. Но все равно, какие бы трудности не выпали на твою долю, я всегда буду рядом, знай это. Иди вперед и, главное…помни.
     Эти слова были последними в его истории, забытой, возможно, навечно. Волны тумана накрыли его тело, унося вдруг исчезнувший голос вдаль. От старика осталось лишь его имя да роль в этом маленьком мире. В мире, которому еще предстояло расти, развиваться и помнить. А это уже немало.

                Конец.