Фатализм без фанатизма есть судьба, или одиннадцат

Удивительные встречи


«Утро вечера мудреней», так гласит народная пословица и мудрость, и к ней бы я добавил «мудрёней», если события вчерашнего вечера дали столько поводов и мыслей для размышления. А мне и в самом деле было над чем подумать и по соображать. И вот так сразу многое из вчера отмести на одном только основании, что это было вчера, и значит, на некоторой удалённости от меня сегодняшнего, кто уже другой человек и ко мне всё это может и не относиться, как-то не смело, если мягко сказать.
– А ведь Шир появился в моей жизни в двух ипостасях совсем не зря. И здесь определённо есть связь. – Глядя на себя в зеркало в ванной, у которого я себя приводил в надлежащий вид, сейчас чистя зубы, рассудил я. – И всё-таки мне не даёт покоя его провокация с заявлением об имевшей раньше сделке со мной по обмену души. Для чего он это всё-таки сказал? – задался этим вопросом к себе я, уперевшись в себя взглядом, пытаясь в себе высмотреть и нащупать нечто не от себя, то, что мне обычному не свойственно. В необычном состоянии, это когда ты, к примеру, решил от себя отдохнуть, устроив праздник для души, как можно и нужно понимать, то редко кто на себя похож ежедневного.
И только я с этой мыслью на себя посмотрел в отражение зеркала, то вот оно, то самое отличие, которое мне, правше, точно несвойственно: Я чищу зубы щёткой находящейся в левой руке. Правда, это моё озарение длилось всего лишь одно мгновение, пока я не взглянул на себя и на этот свой столь замечательный взгляд с фокусировкой взгляда на техническую составляющую зеркала и предоставляемой им визуальной картинки для потребителя. А зеркало показывает нас с обратной от нас стороны, и что для нас лево, то для нашего отражения в зеркало право. Так что всё во мне нормально и по прежнему, я чищу зубы правой рукой. И значит, мне нужно быть более к себе повнимательней и так не спешить с выводами.
А вот это уже разумно, что и приводит меня к полнее рассудительным мыслям.
– Каждый человек характеризуется чем-то для себя особенным и отличимым от всех остальных. И, как правило, это не внешнее различие, что есть по сути только вторичные признаки его я отличия от всех остальных, которые собой отражают душевную константу и суть человека, что есть и ядро его знаковости. Но для того, чтобы до всего этого добраться, нужно завоевать его доверие. Так что вот так, сходу, невозможно распознать вносимые в тебя душевной заменой изменения. – На этом месте я, уже взявшийся за бритву, остановился, замерев в положении  полного внимания к себе с приставленной бритвой к горлу, где я как бы бросал вызов тому кому-то, чья душа была в меня помещена по словам Шира – ну, давай, одним махом докажи свою состоятельность и автономность – и…Бритвенный станок был мной отодвинут от горла, и начал свой мягкий ход с моих щёк.
– Нет. Сам я с этим своим замешательством разума, в которое меня так ловко вогнал Шир, не разберусь. – По итогу своего бритья рассудил я. – Надо увидеть Анжелу Дмитриевну.  – А вот это интересный ход мысли. Который, впрочем, не только не противоречит моим сегодняшним рабочим планам, а имеет одно направление с ними. Мне сейчас идти на службу. А там я точно встречу Анжелу Дмитриевну. А вот для чего? То на это даёт ответ моё следующее рассуждение.
– И я по её взгляду на меня сразу всё пойму. – Вот так решил категорично я, не вдаваясь в подробности того, что в себя включает это всё. И видимо во мне самом ещё не оформилось разъяснение того, что я хотел по виду Анжелы Дмитриевны понять для себя, раз я так пространно всё это обозначил.
И как мной выясняется по прибытию меня на работу, в частности в совещательный кабинет, где проводился Анжелой Дмитриевной наш предварительный разбор на сегодняшний рабочий день, с постановкой задач, то не всё так просто делается, и одного взгляда на себя Анжелы Дмитриевны, даже предельно красноречивого, не всегда достаточно для своего понимания. А вот через её понимание того, какая вы скотина, не получается объективная картинка личности.
А тут ещё я со своей рассеянностью только всё усложняю. Где я, погрузившись во все эти вопросы и проблемы, навалившиеся на меня до предела со вчерашнего дня, как-то забылся на своём стуле, и само собой в самый для меня неподходящий момент. Когда в кабинет зашла Анжела Дмитриевна, тут же натыкаясь на меня, так вальяжно развалившегося на стуле, пребывая сам себе на уме, как со стороны это представляется, тогда как я был погружен в сомнения и размышления как раз насчёт Анжелы Дмитриевны.
А тут она в самый неурочный для меня момент лицом к лицу со мной оказывается, и…Она, к большому удивлению и изумлению людей в кабинете, не задыхается от возмущения и ярости при виде моей радикальной и циничной в её сторону неисправимости, где я наплевал на негласное с ней соглашение насчёт проявления взаимного уважения, и следуя призыву своих пещерных инстинктов и зову своих предков, все сплошь тиранов и деспотов, решил следовать только тому, что мне, авторитарному типу, подходило, а Анжела Дмитриевна как-то даже в себе растерялась при виде моей не скрываемой и очень красноречивой ухмылки в её сторону. – Ну, что Анжела Дмитриевна в свете вчерашних событий мне скажите? А?! Проявите в мою сторону неблагодарность и прослывёте человеком завистливым, кто не помнит добра, или же пропустите мимо этой мой нахальный выпад и будете считаться тряпкой. Хорош выбор, как считаете?
И что самое подлое с моей стороны, так это то, что все собравшиеся в кабинете сотрудники, всё это понимают, следя за тем, как себя поведёт Анжела Дмитриевна. Что б, конечно, исходя из её реакции на эту мою проверку её компетенции, понять как себя в дальнейшем с ней вести. Что и говорить, а сложно быть руководителем, находясь под постоянным психологическим и физическим давлением таких аналитических взглядов на себя.
Так что понять вот такую растерянность Анжелы Дмитриевны было можно. И то, как она отреагировала на вот такого меня, было следствием её неуравновешенности и подавленного психологического состояния. И её ответ мне, состоящий из одного слова: «Привыкаете», был не плод её разумного размышления, а скорей выплеск эмоции.
При этом её ответ представлял из себя большую для меня загадку. Вот я и не удержался, рефлекторно спросив: «К чему?».
– Сидеть. – Даёт такой же малоинформативный и в тоже время многозначительный ответ Анжела Дмитриевна, где она и не отвечает по сути, а просто перекидывает мячик пинг-понга на мою сторону.
– Где? – теперь уже я действую по такому же принципу, не задумываясь, перекидываю на её площадку первый пришедший мне в голову вопрос.
– Вам видней. – А вот этот её ответ был осмысленным, так она на меня не сильно хорошо посмотрела, прежде чем выдвинуться в сторону своего места за столом.
Ну а пока она шла, то у всех людей за столом имелось время для размышления над этим её ответом. Который давал самое широкое пространство для своего понимания и манипуляций на этой основе, к которым так склонны ваши коллеги по трудовой занятости, особенно в тот момент, когда на горизонте начинает брезжить карьерный рост. Для чего ещё вчера никаких оснований не было у меня, а вот уже сегодня, как почему-то всеми в кабинете думается, для этого есть все буквально основания. Что приводит к тому, что я начинаю замечать объёмным зрением и интуитивно, как ко мне все вокруг стали откровенно внимательны, смотря на меня с восторженностью во взгляде, с присмыканием к моему новому карьерному положению, которое неминуемо меня настигнет. Ну а начальство всегда довольно и любит тех своих подчинённых, кто всегда в нём видел такой потенциал и перспективы ещё на этапе роста.
Что приятно видеть, хоть и отвлекает меня от сейчас самого важного, от Анжелы Дмитриевны. Кто и в самом деле ведёт себя неестественно и ей несвойственно растерянно. И считать себя единственной причиной такой её растерянности, слишком самонадеянно. – Здесь есть что-то ещё. – Рассудил я, наблюдая за тем, как она не может ни на чём сосредоточиться, время от времени поглядывая на свой телефон, выложенный на стол, определённо ожидая от него звонка.
И он прозвонил, как это мной предполагалось и ожидалось, как и Анжелой Дмитриевной, которая, несмотря на своё ожидание звонка, всё равно нервно на него одёрнулась, как на какую-то тревожную неожиданность. С которой она не сильно-то и спешит встречаться и знать, что с собой несёт этот телефонный звонок, раз она с напряжением смотрит на свой телефон и раздумывает, взять его или нет.
Но взять приходится, когда на тебя со всех сторон оказывается такое психологическое давление своей внимательностью и попыткой проанализировать, что собственно, тут происходит.
 – Да. – Приложив трубку телефона к уху, отвечает Анжела Дмитриевна, глядя куда-то сквозь себя. А вот по мере ей ответа, она стала из своей замкнутости и растерянности выходить, переводя свой взгляд на меня. И теперь уже я начинаю тревожиться, понимая, что Анжеле Дмитриевне предлагается там, в телефоне: перевести все свои тревоги и волнения на другого человека, а именно на меня, и тогда с ней будет всё в порядке и её оставят в покое. И её ответ для меня предсказуем. Конечно, она согласится со всем ею предлагаемым, и само собой без всяких предварительных условий.
– Вас просят. – По окончанию разговора по телефону, Анжела Дмитриевна обращается ко мне, кивая в сторону выхода.
И мне такая официальность её обращения, с вкраплением в него дёргания меня этими кивками, совсем не нравиться. И до такой степени, что я смею себе дерзить, вопрошая. – Кто? – Как будто моё решение будет зависеть от важности того лица, кто меня спрашивает. И если оно меня не устроит, то никуда я и не пойду.
На что следует самый обтекаемый ответ. – Пройдите в зал индивидуальных проектов. Там вас встретят. – А вот это уже звучит как угроза. И я уже начинаю подозревать всякое, и больше конечно, негативное в мою сторону. Как и все люди в кабинете. С чем меня и провожают до моего выхода из кабинета. Где, по закрытию за собой дверей, ко мне в голову приходит безумная мысль, бежать со всех ног отсюда. Что я бы может быть и сделал, не натолкнись я к своему огромному удивлению на предельно знакомое лицо адвоката, стоящего с самым беззаботным и беспечным видом у стенки неподалёку от кабинета для совещаний, откуда я сейчас вышел.
И не трудно понять, что его здесь появление не случайно, и это не случайно на прямую относится ко мне. Но я не буду любопытствовать открыто в его сторону, а проходя мимо него, как бы выражу лёгкой степени удивление. – И вы здесь? – проходя мимо него, вот так удивляюсь я.
А он не стал разводить ничего не значащие разговоры, а сразу обратился с конкретикой ко мне. – В ваших интересах, ничего лишнего не говорить. – Говорит он мне такое напутствие.
– Кому? – вынужденно остановившись около него, спрашиваю я.
– Кому бы то ни было. – Следует его ответ мне в лицо.
– А как понять, что лишнее, а что нет? – задаюсь вопросом я.
– Если не знаешь этого, то лучше ничего не говорить. – С заговорщицким видом смотря на меня, говорит адвокат.
– А если мне скрывать нечего. – Делаю заявление я.
– Ты  ввернул в свой ответ условие, – ловит меня на слове адвокат, – и это здесь главное. Так что следуй ему.
– Я вас услышал. – Даю ответ я, выдвигаясь по прежнему маршруту до кабинета индивидуальных проектов, где меня действительно ждали два разноплановых во всём человека, но по ним было видно, что они действуют в одной парадигме определения реальности и ей подчинённости.
– Мы ведём дело о покушении на Анжелу Дмитриевну. – Представились так околично эти люди в штатском, но под штатским у них присутствует своя форменность отождествления с органами дознания и выяснения того, что есть факт достоверности наиболее приближённый к истинности, которая измеряется на весах справедливости, которая в свою очередь определяется через свод законов и правил.
– Капитан Немо. – Представляется мне один из ожидавших меня людей, вышедших мне навстречу.
Ну и мне ничего больше не оставалось, как принять эту реальность в его лице, пройдя затем по его приглашению за стол. Где на одной стороне был посажен я, а он вместе со своей напарницей, выбравшей для себя и меня другого рода стиль общения, не сильно приветственный и дружественный, а скорее не доверительный, раз она так на меня смотрела с подозрением меня на всё что угодно, но только не в моей благонадёжности, заняли места на другой стороне стола, напротив меня. Что б, естественно, вести конструктивный разговор со мной.
И само собой, хотя может быть это и не так, и тогда я в себе демонстрирую преступную выдержку, где такого рода люди, живущие в своей парадигме понимания того, что есть правила и законы – их определяю только я, – не спешат любопытствовать, с чем связана эта встреча с представителями служб контроля за исполнением правил и законов, а они уже в курсе всего того, с чем это связано. Остаётся только выяснить детали такой к себе заинтересованности. Но об этом представители закона и сами расскажут. И тогда зачем давать им фору, проявляя невоздержанность в своём любопытстве.
Ну а так как я ничего не говорю, а только изучающе молчу, то приходиться представившемуся мне капитану брать слово. И начинает он беседу со мной как-то уж очень несерьёзно, как в кино, с клише.
– Вы знаете, зачем мы вас пригласили? – вот такую глупость спрашивает он меня.
И что спрашивается, он от меня хочет услышать? Мой ответ только один. – Нет. – Говорю я из своего сконцентрированного положения, где я с группировался, как боксёр перед поединком.
– А есть предположения?  – а это ещё хлеще, чем первый вопрос. – И что же мне такому толковому в кавычках следователю ответить, – начинаю размышлять я, наталкиваясь всё на самые безрассудные предложения моего разума. –  Сказать «есть». – Первое, что приходит в голову, и это далеко не не правда. Любого заведи в кабинет для допросов, у него сразу начнут работать инстинкты самосохранения себя как личности, которые начнут искать внутри те смыслы и предпосылки к попрекаемым обществом поступкам, необязательно совершённым, но за них как-то нехорошо и стыдно. И заявлять о том, что у тебя нет на этот счёт никаких мыслей, по своей сути будет не правда. А если начинаешь врать и завираться с первого вопроса – а этот капитан не так уж и глуп – а это даёт хорошие перспективы на ловлю тебя на вранье, то с тобой что-то не чисто.
– Только одно приходит в голову. – Говорю я.
– И что? – очень внимательны ко мне на той стороне стола.
– Произошедшее с Анжелой Дмитриевной. – И в этом ответе я попадаю в самую точку.
– Всё верно. – Принимает мой ответ за верный капитан Немо, при этом зачем-то демонстративно для меня переглядываясь о чём-то знаковом со своей напарницей, давая тем самым для меня большую пищу для размышлений. И они последовали в своей хаотизации моего сознания по причине умственного тупика, в который я был поставлен своим полным непониманием происходящего в умах этих людей. Которые видят во мне, ладно бы исчадие самого ада, что позволяет им с большим усердием и добросовестностью подойти к исполнению своих обязанностей перед обществом, ограждая его от вот таких как я преступных типов (пусть и потенциально и неосознанно), но они определённо зашли так далеко в этом деле с обличением во мне скрытого мной потенциала для совершения любых преступлений, что в этом деле сам чёрт ногу сломит. И хотя всё это мысли моего воспалённого сознания, пока что находящегося под потенциальным рассмотрением и обвинением во всевозможных преступлениях, тем не менее, и для всего этого есть своя вероятность исполнения, к которому и готовится заранее мой инстинкт самосохранения, рождая в моей голове все виды нападения на меня.
Ну а пока в моей голове происходит такой сумбур и хаос, внешне я демонстрирую невозмутимость, как прямо самый отпетый преступник, кого на мякине не проведёшь. И вы подавайте настоящие факты и доказательства моих, пока что только на ваших предположениях преступлений.
И капитан Немо, так заинтригованно для меня переглянувшись со своей напарницей, кто держит наготове блокнот с ручкой, куда она собирается записывать всё то, что может послужить не в мою сторону, начинает свой заход издалека.
– А скажите, какие между вами и Анжелой Дмитриевной сложились отношения? – задаётся вот таким вопросом Немо, из которого для меня одно ясно. Я нахожусь под подозрением. А иначе зачем задавать такой вопрос. И мой ответ на него должен быть самым прямым и обычным, чтобы не давать возможности для иных его интерпретаций.
– Рабочие. Как между начальником и подчинённым. – Говорю я, стараясь ни на кого прямо не смотреть, деля свой взгляд между Немо и его напарницей. Да, кстати, как её зовут и почему она не представилась?
– Вот как? – почему-то с удивлением реагирует на этот мой ответ Немо. Видимо провоцируя меня на ответный вопрос насчёт его удивления. Но я держусь и не проявляю несдержанности. И тогда слово берёт напарница Немо. Она начинает заглядывать в свой блокнот, листая его так, что нам с Немо ничего не остаётся, как перевести своё внимание на неё и дождаться того, когда найдёт ею искомое и с этим искомым обратится ко мне.
– А вот у нас есть другие показания. – Обращается ко мне через свои очки она. – В них утверждается, что у вас с Анжелой Дмитриевной были натянутые отношения.
– И в чём противоречие со сказанным мной. – Удивляюсь я. – Такими только и бывают рабочие отношения между начальством и подчинёнными. Между которыми и не может быть особой любви. И не по причине личной антипатии, а просто присутствие личного в рабочих моментах не идёт на пользу для её выполнения.
– Что ж, ваш ответ принимается. – Берёт на себя ответственность за принятие решения Немо. – Тогда перейдём к сути дела. – Делает знаковое добавление Немо и достаёт из папки на столе фотокарточку, кладя её передо мной. И как мной понимается, я должен ознакомиться с её содержимым. И я смотрю на фотографию незнакомой и угрюмой физиономии на ней. Которая меня заинтересовала по стольку поскольку, что человек с этой фотокарточки будет или уже имеет какое-то отношение к моей судьбе. И даже несмотря на то, что я этого хмурого типа не видел никогда.
– Что скажите? – задаётся вопросом Немо после того, как по мне убедился, что я всё что нужно и можно увидел по этой фотокарточке.
Здесь во мне так всё и подрывалось по иронизировать насчёт этого типа с фотокарточки – не Ален Делон сразу видно, это ваш родственник? И кстати, почему он так сфотографирован скрытно, как будто за ним со стороны следили? – но я, понимая, что эти люди, находясь при исполнении своего нравственного и гражданского долга, не склонны вообще шутить, даю ответ в пределах требований от меня закона и этих его представителей.
– В первый раз вижу. – Даю ответ я.
– Понятно. – Очень многозначительно говорит это Немо, само собой, чтобы держать меня в тонусе напряжения – мы, мол, ни одному слову твоему не верим, и как бы не старался ты тут юлить и врать нам напропалую, сделав ставку на обман, мы всё равно тебя выведем на чистую воду – и не давать передышки. С чем он вынимает из папки ещё одну фотокарточку и, не сводя с меня своего всё примечающего взгляда, кладёт её на стол передо мной.
А вот здесь я уже натыкаюсь в фотокарточке на совершенно другое. Запечатлённого на этой фотографии типа я в одно мгновение узнаю. Это тот беспредельщик из туалета, кто покушался на жизнь Анжелы Дмитриевны. Ну а как только я его увидел на фотографии, кстати, в такой же, что и первая личность на фотографии экспозиции – съёмки с видео регистратора, которая была нарезан на раскадровки, – то сразу понял, с какой целью мне показывают эти фотографии. – Они, вместо того, чтобы искать преступника, покушавшегося на Анжелу Дмитриевну, ищут связь между мной и этими типами. – Прямо охренел я от такой беспринципности органов доследования. Ищут там, где им ближе и легче искать. А так как ближе всего к преступлению против личности Анжелы Дмитриевны был я, у кого и мотивация была – терпеть я не мог свою начальницу, как уже напели в уши следователям интриганы и завистники, коих всегда найдётся достаточное количество рядом с вами в рабочем коллективе, – то почему бы не с меня начать.
– Но я не должен поддаваться на провокацию. – С трудом сдерживаю я себя. Но все эти нервные изменения всё равно не проходят незаметно для Немо, специально с таким упорством на меня смотревшим.
– Что-то не так? – интересуется Немо.
– Да вот пытаюсь понять, что движет людьми в сторону преступления. – Отвечаю я Немо, смотря ему глаза в глаза.
– И поняли?  – интересуется Немо.
– Нет. – Даю ответ я, откидываясь на спинку стула.
– Ну а что насчёт человека с фотокарточки? – спрашивает Немо.
– Вы ведь знаете, где я его видел. – Говорю я.
– Хотелось бы услышать это от вас. – А вот к чему это он меня подводит, то я как-то сразу и не сообразил, ответив, что на месте преступления.
На чём и ловлюсь им. – А в туалете? – задаётся таким, с подковыркой вопросом Немо. И я понял, откуда была сделаны эти обе фотографии, с камеры наблюдения коридорного пространства у туалетов, и что самое для меня неприятное, так это то, что я начинаю догадываться, какая тут на мой счёт проводится связь. И тип с первой фотографии получается, что как-то со всем этим связан. – Но как? – а вот на этот вопрос я совсем скоро получу для себя ответ. И он мне не понравится.
– Ах да. – Как бы ловлюсь я на своей забывчивости. – Я совсем и забыл. Было такое. – Оправдываюсь я с видом всего лишь забывчивого человека, а не как можно было решить, что я преступно имею избирательную память.
– И что такое там произошло, что вы этого человека там запомнили? – а это уже Немо начинает слишком глубоко копать, придумывая себя чёрте знает что. Почему должно обязательно что-то случится, чтобы ты мимолётно встреченного человека запомнил до такой степени, чтобы его со временем можно было узнать? Между прочим, наша память характеризуется особой примечательностью, и она запоминает всё буквально. И мой ответ соответственен этому моему возмущению.
– Ничего. – Даю холодный ответ я. И ко мне по внешним признакам никак не придраться.
– Что ж, тогда перейдём к сути дела. – Подводит итог этому блоку разговора Немо. – Мы получили записи с камер наблюдения. – С расстановкой акцентов, как-то знаково говорит так Немо, что я должен осознать и понять, что все мои шаги записаны и всё мною утаиваемое давно известно органам дознания. О чём они сразу не стали мне говорить по той лишь причине, что хотели дать мне возможность проявить свою гражданскую сознательность и заодно проверить, насколько я честен.
Ну а я весь во внимании к Немо, как закоренелый преступник без внешних признаков волнения и страха. А так-то внутри меня всё закрутилось и не находит себе спокойного места.
– И знаете, что на них зафиксировано? – и опять этот Немо использует какие-то прямо детские методы по-моему изобличению. Что ещё больше укрепляет меня не идти навстречу следствию, раз они используют такие дискредитирующие прежде всего себя методы дознания.
– Надеюсь, вы сейчас расскажите. Не просто так вы меня об этом ведь спросили. – А вот я в отличие от Немо демонстрирую умение строить логические, дедуктивные цепочки.
– В туалет за фиксированный промежуток времени заходило три человека. – Начинает своё разъяснение Немо. – Первым в него вошёл этот человек, пронеся с собой футляр. – Говорит Немо, указав пальцем руки на человека с первой фотографии. – После его выхода оттуда уже с пустыми руками, в туалет зашёл наш основной подозреваемый. – Здесь Немо специально сделал паузу, не указывая на этого основного подозреваемого, пристально смотря на меня. И не трудно мне догадаться с какой целью. Брал, гад, меня на понт. Мол, давай признавайся в том, что ты был мозговым центром всей этой операции по устранению Анжелы Дмитриевны, кто засела у тебя в печенках. Ведь мы всё равно найдём преступника, а через него выйдем на тебя. И тогда зачем наше и своё время впустую тратить на нервные ожидания развязки этого дела, в котором ты будешь проводить всё это время своей жизни. В общем, раньше сядешь, раньше выйдешь.
– Так вот что имела в виду Анжела Дмитриевна, указывая мне на моё привыкание к сидению. Она определённо что-то уже знала об этом направлении следствия по моему обвинению. – Осенило меня догадкой. Что только укрепило меня в сознании идти в отказ от таких обвинений и предложений идти на сделку со следствием. И это несмотря на мою невиновность, как, правда, один я только так считал…И тот тип из туалета. Кто точно знал, что я здесь не причём. Или причём? – А вот тут меня начали обуревать сомнения при виде этих людей с фотографий и всего того, куда всё это дело ведёт Немо. И мне только остаётся услышать от Немо, какова моя роль во всём этом деле, зафиксированная на камерах наблюдения. И я внимательно слушаю. И Немо продолжает меня подводить к следственным выводам насчёт моей роли во всём этом деле.
– А вот вслед за ним в туалет зашли вы. – С какой-то прямо кульминацией произошедшего всё это мне озвучивает Немо. А я значит, должен быть в чём-то им убеждён, раз он так этого хочет. Да накоси, выкуси.
– И что? – с самым беззаботным видом спрашиваю я. – Вы, как понимаю, видите в этом некую связь.
– Скажем так. – Говорит Немо, продолжая меня сверлить своим взглядом. – Между первым и вторым вошедшими людьми связь очевидна. Первым подозреваемым было доставлено орудие покушения в принесённом им футляре. Что же насчёт вас… – сделал задумчивую паузу Немо, давая мне шанс не глупить или наоборот с глупить от оказанного на меня давления, и во всём признаться. Но я как сидел с каменным лицом, так и продолжил так настаивать на своей невиновности или наоборот, виновности, но недоказательной на данный момент времени.
– То здесь имеются только косвенные доказательства. – Говорит Немо и ничего мне не предъявляет, только смотрит настырно на меня.
А для меня это не служит доказательством вообще никак. И вообще, разве не существует презумпция невиновности. И если существует, то я просто обязан выразить своё возмущение такой постановкой взглядов на меня.
– Вы меня подозреваете? – прямо так спрашиваю я.
– Скажем так, не сбрасываем со счетов. – Даёт ответ Немо. – Сами знаете, что когда совершается преступление в семье, а рабочий коллектив это по своей сути большая семья, то в первую очередь под подозрение подпадают самые близкие люди.
– Но я совсем не близок к Анжеле Дмитриевне, а скорей наоборот. – А вот здесь я почему-то не сдерживаюсь, и начинаю себя оправдывать.
– Знаете, милые бранятся, только тешатся. – А вот к чему это он сказал, я вообще не понял. А времени на понимание мне не даётся. Немо вынимает из папки уже несколько фотографий, и со словами сопровождения своих действий: «А вот и косвенные доказательства, обнаруженные нами под мойкой в туалете», раскладывает фотокарточки на столе передо мной.
А я, видимо находясь в некотором неуравновешенном состоянии спора, уже сам действую клишировано, спрашивая Немо: «Что это?», а уже только затем смотрю на фотокарточки. Откуда на меня с разных сторон своего я, но в одной экспозиции, со своего места за столом в кабинете для совещаний, смотрит Анжела Дмитриевна.
А вот теперь у меня возникает вопрос по следам рассмотрения этих фотографий. – И что? – спрашиваю я. И этот мой вопрос можно и будет интерпретироваться в какую удобно сторону. И в первую очередь, что я требую от органов дознания пояснения того, в каком качестве эти фотокарточки служат доказательством моей причастности к покушению на Анжелу Дмитриевну, а уж затем только всё остальное, если для меня не хватит этих улик моей причастности.
– Их нахождение на месте подготовительных мероприятий к самому покушению, – берёт слово Немо, – позволяет нам воссоздать картину произошедшего в туалете. Так первый подозреваемый, – Немо кивает на фотографию первого типа, – доставил в футляре в туалет оружие для исполнителя преступления, второго подозреваемого. А вот цель для него обозначили вы, принеся фотографии Анжелы Дмитриевны. – Немо замолкает, а точнее ставит точку в этой интерпретации событий в туалете, и теперь от меня ожидается их опровержение, а лучше безоговорочное признание своей вины. Ведь вон как логично, красиво и не придерёшься, выстроена цепочка по доказательству моей причастности к преступлению. А это одно уже стоит того, чтобы её не списывать со счетов.
– Ну, вы и хватили. – Натужно усмехаюсь я, хотя, конечно, мне нисколько не смешно.
– А что не так? – интересуется Немо.
– Слишком всё запутанно и сложно. И спрашивается, для чего всё так усложнять? – спрашиваю я.
– Это да. – Как бы идёт на попятную Немо, почесав затылок. И только я должен был успокоиться, как он наносит мне удар исподтишка. – Ну а что вы скажите насчёт этих фотографий? – задаётся таким вопросом он ко мне.
– А что с ними не так? – ничего не пойму я, застанный врасплох.
– Если вы их внимательно рассмотрите, то вы поймёте, что они все сделаны с одного места. И как думаете с какого? – явно на что-то намекая, спрашивает меня Немо.
А я, ещё не осознавая всей опасности и сложности моего положения, в которое ставит меня ответ на этот его вопрос, простодушно спрашиваю. – С какого?
А вот тот самый момент, которого так и дожидался Немо. – Вашего! – с победоносным видом, в некотором роде громоподобно делает это заявление Немо, оглушая моё сознание этим открытием. Что толкает меня в сторону внимательно рассмотреть фотокарточки с Анжелой Дмитриевной. И чёрт кого-то побери, всё так, как сказал Немо. Кому, конечно же,  не нужны с моей стороны никакие объяснения всего этого, я пойман с поличным, но для формальности он всё же с меня спросит эти объяснения. – Как вы это объясните?
А как? Да никак в данный момент времени.
– Я не знаю. – Полностью растерявшись и потерявшись, отвечаю я, не сводя своего взгляда с фотокарточек с Анжелой Дмитриевной, кого убить мало за такую меня подставу.
А вот здесь Немо надо было бы меня додавливать. Но он ничего из этого не делает. А начинает собирать все эти улики и доказательства со стола, после чего сам собирается с собой, при этом не забывая держать меня под контролем своего взгляда. А когда он с напарницей готовы были меня покинуть, то он обращается ко мне. – А вы подумайте над ответом на этот вопрос. А как надумайте, то сообщите. – И на этом как бы здесь всё, и они покидают кабинет, оставляя меня наедине с очень странными и тревожными мыслями, и вопросами без ответа на них.
– И что мне теперь делать? – задаюсь я вопросом, смотрю на выходную дверь, и тут у меня возникает новый вопрос. – А что от меня всё-таки ждут? – И этот мой вопрос уже имеет осмысление, связанное с вот таким не доведением дела со мной до конца Немо. Кто определённо что-то на мой счёт задумал, раз не стал мне ограничивать свободу, имея на руках достаточно весомые улики моей причастности к преступлению. – Хочет выйти через меня на преступника. – Единственная мысль, какая мне пришла на ум.
– Но я ведь тут не причём. – Попытался я оправдаться.
– Это ещё нужно доказать. – Словами Немо говорю я себе.
– А как насчёт презумпции невиновности? – возмущаюсь я.
– В свете открывшихся фактов, доказательство твоей непричастности теперь лежит на тебе. А если не можете, то можете нанять себе адвоката. – С какой-то язвительностью такое себе я заявляю, и меня тут же озаряет откровение насчёт появления в моей жизни и сегодня в коридоре адвоката.
– А вот это точно не случайно. И здесь определённо есть связь. – Догадался я, посмотрев в сторону дверей, с другой стороны которых, как мне сейчас виделось, находился тот самый адвокат, который, не просто там стоит в моём ожидании, а он, перекинувшись довольным взглядом с Немо, – всё идёт как мы и задумали, – не выдержав ожидания меня, приложился ухом к двери, и сейчас слушает там, что я тут делаю.
Что возмутило меня до самого предела и я даже порывался заорать на весь кабинет: «А ну отошёл от двери!». А ещё будет лучше завинтить в дверь ботинок с ноги, что б он в обморок упал от апокалипсического удара за свои злодеяния. Ведь это он сделал фотокарточки Анжелы Дмитриевны с моего места. А больше это было сделать некому. А если это всё так, то тут возник целый заговор против меня. – Но зачем всё это им надо?! – а вот на этот вопрос моей запредельной эмоциональности, ответ трудно найти. Хотя есть некоторые мысли, переводящие мой взгляд в сторону Шира.
– Да, всё тут запредельно закручивается. – С этой мыслью я встаю из-за стола очень мягко и тихо, с таким же наступом на пол иду до двери. Рядом с которой на мгновение замираю, прислушиваясь, и резко так дёргаю за ручку двери, с намерением увлечь за собой того, кто к ней прижался ухом. Но там никого нет, как нет этого искомого мной человека в коридоре. И что мне теперь делать?
– Вообще-то, меня, пожалуй, ждут в совещательной комнате. – Напомнил я себе, направившись по этому рабочему адресу. Где меня и в самом деле с нетерпением и большим интересом во все внимательные ко мне взгляды ждали. Но я сволочь такая, ни единым мускулом на своём лице, как это делают индейцы из книг Фенимора Купера, не выдал себя. И всем в кабинете для совещаний, включая Анжелу Дмитриевну, пришлось гадать и мучиться над разгадкой этого моего вызова. Где, конечно, у Анжелы Дмитриевны было информативное перед всеми преимущество, она отчасти знала, к кому я вызывался, что, тем не менее, только усиливало её любопытство в сторону желания знать, о чём меня спрашивали, и что главное, что я отвечал.
Из чего самое для неё неприятное то, что она никак не может меня об этом спросить. А если и найдёт она какой-нибудь косвенный подход к этой теме – ведь сами Фома понимаете, я жизненно заинтересована во всём том, что касается хода этого дела, тем более преступник пока на свободе – то я к огромному её разочарованию и ненависти ко мне, всегда могу парировать это её ко мне домогательство и давление заявлением о том, что всё это тайна следствия. И раскрывать любые обстоятельства и данные я не имею права, рискуя и себе в том числе навредить. Не забывайте, Анжела Дмитриевна, кто встал между вами и этим стрелком. Кто теперь и на меня точит зуб из-за неудавшегося покушения. И если за ним стоит не психологический и параноидальный нервоз преступника, а он был всего лишь наёмным лицом – может быть раскинете мозгами и расскажите мне, кому вы дорогу перешли – то нам не стоит расслабляться, теперь мы ходим точно под прицелом второго покушения, и при этом оба.
В общем, веду я себя неестественно в данном положении, предельно спокойно, не обращая никакого внимания на испепеляющие меня любопытством взгляды людей вокруг, у кого уже нет никаких сил сидеть спокойно на одном месте от нетерпения и желания знать, что чёрт возьми я от всех скрываю, и тем самым заставляю Анжелу Дмитриевну поставить точку в этом совещании.
Ну а чтобы всем тут было ещё над чем подумать и мне просто хочется всем делать нервы, я пока все не разошлись по своим рабочим местам, обращаюсь к Анжеле Дмитриевне с пожеланием меня сегодня отпустить домой.
– А что случилось? – как-то испугавшись, побледнев в лице, спрашивает меня Анжела Дмитриевна.
– Надо подумать. – Вот такой вызов я бросаю своим ответом Анжеле Дмитриевне.
И Анжела Дмитриевна ничего поделать не может, отпуская меня под таким моим удивительным, что ещё за таким предлогом. А на работе что, мне не думается что ли. И тогда какого хрена я здесь бездумно всё это время делаю, когда специфика моей работы как раз предполагает мысленную и интеллектуальную деятельность. В общем, все мои коллеги потрясены моей дерзостью поведения. И это только начало, а что будет дальше, то это уму непостижимо.
Но им всем повезло, мне не до них всех сейчас.
И вот я, весь переполненный и частично обуреваемый различными мыслями, где и до эмоционального взрыва совсем недалеко, если я зайду в тупик непонимания всего того, что на меня в один момент навалилось по следам размышлений насчёт всего произошедшего в кабинете проектов, а это я только сейчас осознал, а как только осознал, то меня как-то всё это разориентировало, иду куда смотрят мои глаза, без осмысления направления своего движения, полагаясь только на некий внутренний компас или радар, который в каждом человеке существует, и он обязательно тебя приведёт туда, куда тебе в данный момент нужно.
И как мною в один из переходных моментов выясняется, когда я видимо обо что-то споткнулся, необязательно ногу об ногу, а может быть даже об мысль, то моя не лёгкая, чтобы значит, с этим вопросом разобраться, привела меня почему-то к дому Сони, до которого я так и не смог в прошлый раз добраться, столкнувшись с удивительной для себя встречей с Алисой. Что воспринимается мной как знак, тем более я себя осознал и обнаружил здесь, именно в том месте, где я прошлый раз споткнулся и в результате прочистил свой взгляд на мир с помощью встречи с новым и интересным для себя человеком. Ну а то, что она меня так же неожиданно покинула, как и встретилась, то это вопрос другой сложности, ответ на который вполне может лежать в плоскости моего сейчас здесь нахождения.
– А всё-таки интересно, – рассудил я, оглядываясь по сторонам, – что меня на самом деле привело сегодня сюда? Судьба, играя со мной, или стечения обстоятельств, всё так в момент перевернувших в моей жизни, что я ещё вчера герой, сегодня оказался в числе подозреваемых. А причём здесь Алиса? – А вот это интересный вопрос во всех смыслах его появления. Что заставляет меня, поглощенного хаотизацией мысленного процесса, от себя оторваться и перевести взгляд вовне для поиска… хотя бы надежды на нахождение ответов на волнующие меня вопросы, а так-то я был бы счастлив, если бы вдруг Алиса тут передо мной появилась и дала ответы на все мои вопросы.
И если насчёт Алисы мои требования оказываются чрезмерно завышенными, и судьба так легко людей ею озадаченных не прощает – а к ним определённо я отношусь, я спутал судьбе все карты, когда сбил с ног покушавшегося на жизнь Анжелы Дмитриевны типа – то вот насчёт обнаружения Сони, то вон она. Стоит у подъезда, правда не одна, а в сопровождении двух людей, мужчины и женщины. И стоящая в их лицах напряжённость, сильно не нравится мне. Что вынуждает меня затаиться за стволом ближайшего дерева, и начать своё скрытое наблюдение за происходящим с Соней и этими взявшими её в оборот лицами.
А вот бросаться сразу её спасать я не стал. И ключ к ответу этого моего решения лежит во вчерашнем и сегодняшнем дне. Где вчера я действовал бездумно и хаотично, и как всему результат, то сегодня я оказался с обвинениями меня в неком умысле и причастности к произошедшему вчера. Так что сейчас я буду действовать более обдуманно и не спеша. Где для начала выясню, какую несут опасность Соне эти люди.
Но только я так решил, как действительность подкидывает со своей стороны свой маневр, которому точно нельзя противопоставить мою пассивность. А в частности к подъезду подъезжает большой автомобиль, и он собой загораживает всех этих людей, стоящих у подъезда. Я было собираюсь броситься до подъезда, чтобы успеть перехватить Соню и не дать её увезти на этом автомобиле, как к полной для себя неожиданности наталкиваюсь взглядом на... чёрт его побери! На того типа из туалета. Он находился чуть в стороне от меня, стоя, как и я, за деревом с такими же наблюдательными целями.
И само собой во мне весь мой пыл в одно мгновение куда сник и улетучился, а сам я теперь уже от него спрятался за дерево. Где забыв о Соне, принялся терзаться и задаваться сложными и тревожным вопросами насчёт этого типа, его появления здесь, связи с Соней, и ещё тысячей самых разных и бредовых вопросов. На что ответа я, конечно, не получил, добившись только того, что я упустил Соню, увезенную на этом автомобиле.
– Но тебя, гад, я не упущу.  – С запредельно ненавистью посмотрел я на того типа из туалета, покушавшегося на Анжелу Дмитриевну. Кому здесь оставаться тоже больше не имело смысла, раз Соня уехала, и он начинает свой уход отсюда. Ну а я само собой за ним.
Ну а этот тип, ожидаемо идёт не по парадным дорогам, а по всяким подворотням и закоулкам жизни, и при этом держа меня в постоянном напряжении своей подозрительностью и недоверием ни к чему. Где он время от времени останавливается, и не для того, чтобы перевести дух и подумать над тем, куда его нелёгкая несёт, а он всё это делает с хитростью намерений – убедиться в том, что за ним нет так называемого хвоста. Коим, как я понимаю, являюсь я. И уже за это я его прибить готов, быстро спрятавшись за какой-нибудь поворот.
А когда я выглядываю из-за угла, то этот гад, уже ускорил свой шаг до предельного, и мне приходиться ускоряться, чтобы его нагнать. И таким образом мы в итоге добрались до некоего перекрёстка жизни, где он остановился, с большой внимательностью и явным расчётом ведя наблюдение из этого закоулка за одним из ряда домов зданием, стоящим на выходе из этих задворок жизни, которое не в пример всему тому, что здесь, в этих нелюдимых местах, присутствовало, выглядело приветственно и красиво.
– И чего ты ждёшь и ищешь? – задался вопросом я, наблюдая за ним.
– Когда ты спросишь. – Можно было так интерпретировать его усмешку на лице, с которой он и выдвинулся на выход из подворотни, и прямиком в сторону того самого здания, на которое он смотрел с таким аналитическим вниманием.
И я уже по своему выходу из той же подворотни и выдвижении в сторону того же здания, догадался, с чем было связано это его столь пристальное внимание и наблюдательность за тем, что в себя включает это здание, и что оно с собой несёт. А всё дело было в том, что в этом здании размещался ресторан под интересным названием «Аллегория», и именно вот такая его специализация и представляла повышенный интерес у этого человека, видимо сильно проголодавшегося, и решившего восполнить этот в себе пробел в этом месте. Что же насчёт риска быть тут обнаруженным и затем пойманным органами выслеживания нарушивших закон преступников, то голод такое живейшее в человеке чувство, что оно собой заговаривает в нас все разумные доводы.
А между тем он уже оказался внутри этого ресторана, а я, предполагая, что он запросто может в нём для меня затеряться, раз есть вероятность того, что в нём всё-таки значительное место занимает рассудительность, и он через ресторан и обман своего потенциального преследователя собирается через чёрный вход уйти от слежки, поспешаю зайти внутрь помещения ресторан, быстро проследовав через летнюю веранду и затем забежав по ступенькам крыльца, при этом совершенно не придав значения тому, что находилось на прилегающей к ресторану парковке, а именно огромному чёрному внедорожнику, который мне как-то уже раз встречался и оставил о себе не самые приятные воспоминания. С чем я оказываюсь внутри ресторанного холла, и начинаю выискивать взглядом преследуемого мной человека.
И я его нахожу. Правда, мне не совсем понятно, какое он имеет отношение к кухне этого ресторана, куда он заходит, провожаемый туда человеком стальной конструкции, как я это вижу с его спины. Что наводит меня на мысль о том, что я где-то уже видел такого человека. И здесь меня накрывает откровение, вбивая ногами в пол от охвативших меня нервных судорог и различных оцепенений.
– Так это же Гром! – осенило меня догадкой, как громом среди ясного неба заставив меня сглотнуть в себе ком страха. И как следствие этого откровения, я принялся крутить по сторонам головой в поиске уже того, кого сопровождал собой Гром, и чей автомобиль стоял на парковочном месте, предупреждая меня о том, чему я не придал значения в этой спешке за тем гадом из туалета, кто для меня на тот момент был в приоритете.
Но сейчас, когда для меня открылась страница неизвестной правды жизни, где присутствовала некая связь между этим типом и Широм, чей автомобиль и стоял на парковке, – а я даже догадываюсь, на каких основах состоялась эта связь: Шир взял в свой коллекционный оборот его душу, – я принялся искать Шира. Кого, впрочем, искать не нужно. Он собственной персоной вот он, и во всю свою ширь себя смотрит на меня с удивлением в сторону того, какой я высокомерный сноб, раз мне требуется время, чтобы людей для себя знакомых и кто ему всегда со своей стороны будет рад, заметить. А вот он, как только я оказался на пороге этого заведения, сразу меня заметил и готов пригласить меня к себе присоединиться. И я принимаю его приглашение. Но не потому, что я так хочу, а к этому меня вынуждают обстоятельства моего здесь появления. О чём я прямо так и заявляю Ширу, пресекая сразу все эти игры в притворство с проявлением воспитанности в виде приветствий.
 – Так это вы за всем этим стоите? – подойдя к столу с Широм, задаю это вопрос я.
И ожидаемо мной Шир начинает лукавить и хитрить, делая непонимающий вид. – Это вы о чём? – с запредельной наглостью, насмешливо смотря мне в глаза, вопрошает Шир.
– Вы сами знаете о чём. – Твёрдо стою я на своём утверждении, кивая в сторону дверей ведущих в кухню.
– Ах, вы об этом. – Продолжает разыгрывать фарс Шир, фальшиво играя то, как он, спохватившись, понял, о чём это я. Чему доказательством служат следующие его слова. – Всему причиной являются стечения обстоятельств. – Вот такое говорит Шир. Что можно трактовать как его, скажем так, не большую смелость. Но только на данном этапе. А вот то, что он дальше сказал, всё меняет с ног на голову хотя бы для меня. – А вот выйдет он из кухни или нет, – теперь уже он кивает в сторону кухни, – то это зависит от других обстоятельств жизни. А вот они уже находятся в полном от тебя подчинении. – А это звучит как угроза в мою сторону. И подкрепляют его слова в качестве угрозы объявившиеся у дверей, ведущих в кухню, два грозного формата типа. При виде которых, мне как-то стало тревожно и не по себе. А что уж говорить о том человеке, кого сейчас Гром удерживает в холодильнике до вынесения решения на свой жизненный счёт нами.
– Значит от меня?  – чисто для того чтобы протянуть время, необходимое мне для обдумывания сложившейся ситуации, спрашиваю я.
– Да. – Улыбается во всю свою физиономию Шир, приглашая меня присоединиться к своему столу. И отказа он не принимает, как я должен понять, принявший его приглашение.
Но если к столу он меня пригласил, то вот насчёт всего остального, то тут каждый за себя, и он, не зная моих гастрономических предпочтений, не собирается мне навязывать свои, принявшись вкушать из ранее собой заказанного. При этом не забывая меня в том плане, чтобы изучающе за мной поглядывать, доводя меня до нетерпения узнать, что вам от меня собственно надо. Как будто я и сам об этом не знаю, исходя из ранее состоявшегося разговора. Но тогда я должен вскипеть по другому поводу, резко так поинтересовавшись у Шира: С чего вы взяли, что я решил принять это ваше предложение?!
На что у Шира давно уже заготовлен ответ, который он даст с до чего же плотоядной и до омерзения противной ухмылкой. – Ты же здесь.
Здесь я захочу поймать его на нестыковках. – Случайно. – Но поймав себя на том, что только с первого взгляда всё это выглядит стечением случайных обстоятельств (опять они!), тогда как я всё больше убеждаюсь, что как раз всё не так, промолчу, убеждённый в своей недальновидности. А Шир всё это во мне подтвердит, согласно кивнув: Да, всё так, как ты понял.
Так что я сижу очень в себе молча, и смотрю на Шира исподлобья, ожидая, с чего он начнёт своё убеждение меня принять своё предложение. И Шир со своей стороны всё это во мне видит, и поэтому он может не торопиться, я теперь никуда от него не денусь, раз я тут объявился. И неважно совсем, что послужило причиной моего здесь появления, даже если он сам меня к этому подвёл. Сам факт моего присутствия на месте предварительной сделки, указывает на то, что я полностью от неё не отказываюсь, и готов рассмотреть её в фокусе новых условий.
– Хочешь знать, почему именно ты вызвал у меня интерес?  – обращается ко мне с этим вопросом Шир.
– Человеку всегда приятно о себе поговорить, особенно тогда, когда его хвалят. – Отвечаю я, вызывая улыбку у Шира.
– Соглашусь. – Говорит Шир. – Что же насчёт моего интереса, то он чисто коллекционный. Нет в моей коллекции такого душевного экземпляра.
– И в чём моя изюминка? – спрашиваю я.
– Всегда интересны крайности. А твоя крайность, это нахождение на стыке несчастья и счастливого результата.
– Мне это даже льстит.  – Усмехаюсь я.
– Тогда может перейдём к делу? – делает резкий переход Шир. И я только и могу, что согласиться.
– Хочешь знать, как всё работает? – за меня решает Шир, предполагая такой вопрос с моей стороны. И, в общем, это так. И я своим ответным молчанием демонстрирую своё согласие. Хотя, конечно, другого от меня и не ждали. Ну а то, что Шир полагает, что меня только этот, по сути технический момент, волнует, а идеологическую сторону, которая в себя включает морально-нравственный аспект, можно не брать в расчёт, она всегда опускается в таких, связанных с рациональным началом случаях, то что тут поделаешь, когда имеешь дело не по своей воле с такого рода представителями и не пойми какой части мироздания.
И я в ответ только неопределённо киваю, таким образом возлагая всю ответственность за принятие за меня решений на Шира, навязавшего мне эту, как бы бесплатную услугу, которая в себя обязательно включает какое-нибудь обременение для меня (ну да, залог моей души), со своими побочными эффектами самого скверного характера, чья скверность заключается уже в том, что она будет не моего характера.
Ну а Ширу уже достаточно того, что он решил так быть, и он со словами: «Кто как понимает», бросает кивок в сторону соседнего стола, перенаправляя мой взгляд туда. Где за этим столиком сидит в своём отдельном и личном пространстве самый обычный человек, характеризующийся повышенной облезлостью во всём своём внешнем виде, и какой-то особенно отталкивающей от него ничтожностью личного осуществления. О чём он определённо догадывается, и возможно по этой в том причине ведёт общение лично с собой, но при этом…Но об этом самую чуть позже, после слов сопровождения его изучения мной Широм.
– Вот человек, хотевший, чтобы с ним, если и не считались, то хотя бы его слышали и слушали. – Пускается в свои пояснения этого человека Шир, как я уже понял, то клиентуры Шира. – А сейчас его не только слышат и слушают, несмотря на его нескладный говор и по большому счёту заговаривание с самим собой мыслями вслух себе в нос – сам видишь, он даже не говорит, а чего-то про себя бормочет – а к его словам прислушиваются.
И я вслед за Широм и стоящим у этого соседнего столика официантом, вынужден напрячь свой слух и начать прислушиваться к тому, что этот тип себе под нос бормочет. И говорит он следующее, теребя меню в своих руках. – Если мне также как официанта придётся ждать свой заказ, а затем ещё попытаются обмануть меня со счётом, то придётся, как вчера, достать свой пистолет и дать им всем тут жару.
И как мной видится, то официант вполне себе серьёзно отнёсся к этому бормотанию этого облезлого посетителя, где его вот такая потёртость жизнью и видимая ничтожность, только ещё сильней усиливала правдоподобность вот таких его жутких угроз в свой адрес. И официант, почему-то в один момент потерявший в себе всю основательность и живость лица, становится приторно вежливым, получая заказ. Где он заверяет своего клиента в том, что заказ будет выполнен мгновенно, не успеете меня даже забыть.
А вот это он зря сказал. Его заказчик и потребитель его услуг, облезлый тип, на этом моменте акцентировал своё внимание, и ускорил ход официанта своим на дорожку заявлением. – Не беспокойтесь, вы будете на мушке моей памяти.
И бл*ь, официант чуть не поскользнулся на ровном месте, запутавшись в своих потерявших устойчивость ногах. Что непременно не прошло мимо его опасного клиента, заметившего официанту: «Не нужно никогда спешить, все мы приходим к своему итогу вовремя».
И что спрашивается делать официанту, окончательно разориентированному? Только потеряться из виду, убежав на кухню.
И не успеваю я закончить своё наблюдение за происходящим за этим соседним столом, как Шир переводит мой взгляд за другой стол. За которым в отличие от первого стола, сидело не одно хмурое и безлюдное одиночество, а там расположилась радующаяся жизни парочка молодых людей, где он всего себя посвящал ей, а она принимала это его себе посвящение, грея его светом своей внутренней сердечной отдачи. В общем, за этим столом наблюдалась полная гармония и радость жизни от того, как можно с таким единым мировоззрением и мироощущением проживать эту жизнь сообща, принимая её радости нераздельно.
И мне даже как-то стало тревожно и испугано за то, что кто-то из этой пары людей не являлся тем, кем он сейчас предстал перед своим визави, и всё по причине того, что он являлся клиентом Шира, переформатировавшим его личность договором обмена.
И я бросаю косой взгляд предубеждения на Шира, как бы давая ему понять, что здесь можно быть помягче. Но куда там, когда правда жизни горька своей природной расчётливостью и рациональностью. Ну а правда Шира такова, что он предоставляет мне возможность внести разлад в эту пасторальную картинку мирского счастья, спросив меня:
– Какие есть мысли насчёт этой парочки?
– Нет никаких мыслей. – Сразу же зло отвечаю я, давая таким образом понять Ширу, что ему не удастся на меня переложить всю ответственность за свои дела.
– Тогда я скажу. – Говорит Шир и говорит. – Хочет человек, чтобы ему безоговорочно и беспрекословно, чуть ли не слепо верили. И ради этого он готов на всё. – С долей пафоса это говорит Шир, заставляя меня через фокус этого его заявления, по-новому посмотреть на мужскую половину этой пары. А почему на мужскую? То всё очень просто и наглядно было видно по составляющей эту пару женской половинке. Ей ничего для себя просить не надо было, чтобы быть для любого другого лица в один взгляд на себя убеждаемым. Что есть прямое следствие доверия к ней. Она была беспрекословно красива. И надо быть слепцом, чтобы это не видеть.
Чего в себе не обнаруживал точно её спутник. У которого с разумным началом было всё в порядке, и он слепо верил этой красоте напротив и одновременно рядом. Но в тоже время у него вкрались насчёт самого себя некоторые существенные сомнения в плане своей её достойности. Что поделать, когда физически природа на нём сильно отдохнула. И кто знает, не захотел ли он подстраховаться на свой счёт, обратившись к Ширу, или же изначально он к нему обратился для завоевания к себе доверия той, кто смотрел на него когда-то со своей недосягаемой высоты, а сейчас всё наоборот, она не может на него наглядеться и надышаться такому своему счастью. Что уж поделать, к самому неразумному ведут наши желания, крепящиеся на сердечных основах.
– Не могу быть с вами нечестным. – Беря за руку свою столь к себе гармонизирующую спутницу, заглядывая ей в глаза, а там и в душу, вкрадчивым, со своей тайной затаённостью голосом говорит этот молодой человек за столиком.
А она переполнилась волнительным ожиданием и трепетом открытия с его стороны некой, обязательно сердечной тайны, насчёт недоговорённости которой в её в сердце горела надежда поскорей всё это личное дело раскрыть, и с замиранием сердце, боясь словом перебить миг счастья, ждёт, не дождётся его её открытия. Хотя, впрочем, она не может вытерпеть всего этого напряжения и срывается на противоречивость. – Будьте. – Ответно сжимая руку своему спутнику, говорит она.
А он, услышав такой ответ, должен был впасть в сомнения насчёт такой просьбы своей визави. Но он не теряется в сомнениях, этот её вопрос противоречивости как раз отвечает ожидаемому им – она находится в полной его власти, и что бы он ей не говорил, она это примет безоговорочно.
Но врать и быть с ней нечестным ради даже самых благих намерений – сделать себя самым счастливым человеком, а вместе с собой и её, – он не будет, он не такой. И поэтому он будет с ней предельно и в чём-то категорично честен.
– Вы необыкновенно разноплановы. – Глядя ей глаза в глаза, говорит этот молодой человек, смущая её сильным непониманием озвученного в свой адрес. И первое, что у неё порывается спросить своего спутника, так это то, что всё это под собой подразумевает и значит?
И она бы его непременно и сейчас же об этом спросила с лёгкой нахмуренностью в лице, если бы он так на неё не смотрел доверительно. И разве она может ему не доверять, подвергая сомнению всё им сказанное на свой счёт, даже в таком непонятном качестве. Конечно, не может.
– И куда это нас ведёт? – спрашивает она.
– Туда, куда скажите. – Даёт многозначительный ответ её спутник.
– Тогда никуда не уходите, я сейчас. – Говорит она, наскоро выходя из-за стола, и быстро в сторону туалетных комнат. А пока её нет, её спутник зря время не теряет, доставая телефон, и звоня по нему… Как это понимать?! – всего переполняет меня возмущением от услышанного с его стороны.
– Дорогая, знаешь насколько ты мне дорога? – повергает мой разум критическому мышлению этот гад, задавая своим вопросом головоломку не только той, кому он сейчас, падла, звонил, но и мне, самопроизвольно подключающемуся к разгадке этой его загадки. Где у меня есть преимущества перед той, кого он назвал дорогая, и перед кем он поставил этот вопрос – я нахожусь здесь и информационно ближе к происходящему с ним, – и я могу дать ответ на эту его вероломную загадку. – Ни на грош ты ему не дорога, судя по тому, что я сейчас здесь видел. – Вот такой есть у меня на всё ответ.
И, конечно, он не будет принят для рассмотрения дорогой только на словах этого типа. Которая в ответ задала свой логичный вопрос: «Насколько?», а он ей на него ответил предельно жёстко и цинично. – Только о тебе и думаю каждую минуту, даже находясь в обществе другой женщины. – Вот так прямо ей это заявляет этот человек, совершенно непонятной и удивительной для меня конструкции. И как его понимать с такой его честностью и правдой жизни. А ещё странней и удивительней понимать эту его дорогую, кто не бросает трубку ошпаренная такой запредельной циничностью своего дорогого, кто открыто так ей изменяет, а она только посмеивается в трубку (мне почему-то всё это слышится, несмотря на приличное расстояние до столика с этим типом) и всему им сказанному, конечно, и безусловно верит.
– Вы, Миша, большой оригинал. – Ещё и квалифицирует в качественной степени этого Мишу его дорогая.
– Вы не будете против, если я использую ваши заверения меня в таком качестве для убеждения моей новой знакомой в моей эксклюзивности для близких отношений. – Вот такое спрашивает это Миша. А его дорогая только заливается смехом, на всё согласная.
– Дальше неинтересно. – Ставит точку на всём этом Шир, переводя моё внимание на следующий столик. За которым сидел погружённый в мечтательные мысли человек в очках, сложа руки на груди и ведя своё исподлобья наблюдение за происходящим вокруг него. А вот здесь Шир подошёл к рассмотрению этого столика с отличной от прежних показов позиции. Он как бы рекламировал философскую бренность мысли и жизни этого человека, смотрящего на себя и суть жизни через призму философской аналитики и критического мышления. В которое мне раскрыл двери Шир, и я мог заглянуть в мозг этого типа.
– Считается ли за истину то, что кто-то считает меня долбоящером? – задался таким вопросом к себе этот тип, смотря на подошедшего к его столу официанта, принявшегося расставлять на столе принесённый заказ. – И становлюсь ли я им по такому чужому мнению? – сверля своим взглядом официанта, задаётся продолжением первого вопроса вопросом этот мыслитель. Где официант видимо является выразителем того самого мнения о записи этого мыслителя в долбоящеры. А вот почему он его записал в этот подвид человека прямоходящего и также мыслящего, то тут искать причины этого нужно в сделанном им заказе.
Но мне сейчас это делать не досуг, когда я полностью занят исследованием мозговой деятельности этого мыслителя, ни на мгновение не останавливающегося в своей мыслительной деятельности. – Нет. – Отвечает на свои вопросы этот мыслитель.  – Тогда какое мне дело до его мнения? – а вот это уже вопрос утверждения. На котором он не останавливается, и как человек рассудительный и объективный, рассматривает сложившуюся ситуацию с другой нарративной стороны.
– А если меня кто-то считает привлекательным, то это на самом деле так, или же это есть наваждение чьего-то сердца? – задаётся этим вопросом повышенной сложности этот мыслитель, бросив взгляд на возвращающуюся из туалета спутницу того столь убедительного для многих женских лиц человека огромной честности и правды, Миши, которая как-то неожиданно для меня оценила этого мыслителя, задержавшись на нём своим взглядом. И я даже растерялся, вопросив про себя: «Что это значит?».
Но для разрешения этого вопроса нет заинтересованных для этого лиц, а Шир, я догадываюсь, что скажет, и я опять вовлечён в ход рассуждений мыслителя.
– Нет. Ответ на это тот же. – Даёт ответ мыслитель, обосновывая свой ответ. – Главное то, что я считаю по тому или иному поводу.
– А как ты считаешь? – и опять влезает Шир, перебивая все мои мысли.
– Этому цинику совершенно не важно, как и что я считаю. – Даю ответ я.
– Характеризуешь его циником. – Ловит меня на слове Шир, задумчиво это проговорив. – А знаешь, – уже ко мне обращается Шир, – цинизм это своего рода инструмент, как, к примеру, увеличительное стекло, служащее для достижения определённых целей. Например, с помощью него можно увидеть свою качественную картинку подноготной, исходника человеческих поступков. Что не даёт тебе насчёт человека и его движений души заблуждаться, рисуя более отчётливо и ясно его настоящие цели.
Мне же начинает надоедать вся эта болтовня вокруг до около того главного, чего ради меня сюда так заманили в ловушку через того типа, сейчас закрытого в холодильнике – а то, что здесь на самом деле происходит, то я в этом разобрался, здесь собирается клиентура Шира для решения различных технических моментов и душевных аспектов эксплуатации новой для себя начинки (всегда есть недоработки и лаги), или же как сейчас, для демонстрации для меня всех преимуществ и возможностей от заключения договора с Широм – и я перебиваю направление движения мысли Шира своим заявлением.
– Ну а что насчёт меня, – говорю я, – что мне предложите?
Шир делает внимательный на мне акцент, как будто у него заранее не проработаны были все эти предложения насчёт меня, и он вынужден на месте решать этот вопрос. С чем он и даёт ответ.
– Я думаю, что тебя не устроит шаблон. Тебе нужно нечто не тривиальное. – Начинает с явной лести мне Шир. А это заставляет меня ещё сильнее напрячься и быть начеку. – И знаешь, что тебе подойдёт? – задаёт риторический вопрос Шир, на который я, конечно, могу ответить – уж точно не то, что ты мне тут решил навязать под видом оказания мне помощи, не могу я никак обойтись без этого твоего предложения – но промолчу. А Шир продолжает. – Ты не будешь знать, что оно в себе включает. Только по мере эксплуатации и поиска себя, ты сможешь раскрыть внутренние возможности своей души. А они безграничны, как понимаешь.
В общем, ничего нового не предполагает Шир, и чем спрашивается, его предложение отличается от того, что изначально в нас закладывали с рождения? Где никто из нас не знает, что мы есть на самом деле, и чтобы ответить на этот вопрос нам предлагается через различные жизненные перипетии искать самого себя. Единственное отличие предложение Шира от жизненного фактора заключается в сжатых сроках решения этого вопроса. На опробывание новой внутренней начинки, души, даётся ровно недельный срок. Почему семь дней? То столько понадобилось богу для создания нашего мира. Значит и человеку, подобию бога, будет достаточно этого времени для создания своего внутреннего мира, который предполагает твоя душа.
– И если ты отыщешь верный ключ, то ты получишь в своё распоряжение весь душевный потенциал, заложенный в данную тебе душу. А он воистину огромен. – Делает добавление Шир, и как бы на этом им ставится точка. Всё основное доведено до меня.
А у меня естественно есть вопросы. – А где гарантия того, что вы мою душу вернёте и она, скажем так, не потеряется? – спрашиваю я по делу.
– Мы на время аренды прокатной души помещаем твой залог в абсолютный модуль, ключ от которого – это скрин личного идентификатора, например, отпечаток сетчатки глаза – есть только у её носителя. Так что всё без обмана.
– Я понял. – Обозначаю я свою позицию, понимающую данный аспект нравственной проблемы. А теперь у меня есть вопрос технического характера. – И как происходит этот обмен? Я что, должен заглотить кристалл и запить его водой? – задаюсь я такого рода вопросами, как будто я уже принял предложение Шира.
А Шир берёт меня в оборот, почувствовав во мне слабину в такого рода моей технической заинтересованности. – Нет, не так. – Говорит Шир, очень живо доставая из кармана своего костюма знакомый мне шёлковый мешочек. Из которого им вынимается один из кристалликов, который демонстративно им кладётся на ладонь вытянутой руки, и Шир, не сводя с меня взгляда, начинает пояснения своим действиям.
– Берёшь его в руку в тот самый момент своего душевного исступления, приходящего в моменты кульминационного вдохновения, и сжимаешь его что есть силы. – На этом моменте Шир что есть силы сжимает свою руку с кристаллом в ней, и так давит с хрустом костяшек свою руку до безумия во взгляде на своём потемневшем от напряжения лице, что мне становится не по себе и страшно за то, что сейчас с кристаллом в его руке будет. Он его точно в свою мокроту сожмёт. И вообще, если теперь к его предложению отнестись всерьёз, и это всё не плод моего воспалённого сознания, то получается, что он сейчас в себя поглотит новую душу. И тогда как это понимать? Разве есть в человеке место для помещения в него не одной души? По божественным установлениям нет. И тогда что получается. Шир либо большой ловкости манипулятор человеческим сознанием, либо он не совсем человек, питающийся человеческими душами. А вот эта мысль чего-то сильно меня страшит и пугает.
А Шир между тем ослабил хватку и давление на руку. С чем он раскрывает ладонь, и там, ожидаемо мной, ничего нет.
– И где? – отморозившись от увиденного, спрашиваю я, чувствуя, как по мне бегут мурашки, с пробивающим меня ознобом.
– Там где и должна быть. – Многозначительно говорит Шир. И я считаю за лучшее не спрашивать его (проглотил гад, ещё одну душу; и сколько он их уже проглотил? Да он их ест на завтрак! – охренел я от такого понимания и того, куда идёт не коллекционный неликвид в этом мешочке). А Шир, не давая мне соскочить с принятого только им решения, пододвигает к себе свой альманах и начинает его листать, как я понимаю, то с поиском для меня душевного предложения. На что я с повышенной заинтересованностью смотрю, и почему-то только одного хочу – чтобы меня не недооценили и мне предложили достойный меня обмен. А вот как это можно понять, не зная, какая душа помещена в той или иной ячейке, то за это отвечает моя интуиция, и фокусированная на подписях внимательность.
 – Ты близнец? – вдруг меня спрашивает Шир.
А я сразу и не понял, о чём меня тут спрашивают, а если верней, то заговаривают мой разум всеми этими техническими моментами, как это всегда делают манипуляторы сознания, отвлекая наш разум от главного мелкими подробностями, за которыми мы и принимаем те решения, которые мы и не собирались принимать до момента этой встречи.
– Какой близнец? – не понял я.
– По знаку зодиака. – Делает знаковое уточнение Шир.
– А, это! – прихожу к пониманию спрашиваемого я. – Есть такое.
– Здесь как с группой крови. – Поясняет Шир свой вопрос. – Для душевной совместимости используется один зодиакальный знак, звезду, которая для души является путеводной. – С вот таким мифологическим пафосом говорит Шир. Что явная мистика и романтизированная манипуляция моим сознанием, – что за чушь, какая ещё по знакам зодиака совместимость, – как я на этом сразу и настаивал, целью которой является создать для меня образ некоего таинства всё сейчас происходящее со мной. Где я, всё происходящее приняв за всего лишь игру, легко приму решение поучаствовать в этом игровом квесте по поиску человеческой души. И чёрт побери этого Шира (и он его точно когда-то забрал), ему удалось меня во всём этом убедить так играючи со мной.
Шир же достаёт из ячейки кристалл, поднимает его перед собой на свет и, как бы приглашая меня к себе присоединиться, начинает им изучающее любоваться. А я смотрю, как завороженный, вслед за ним на этот переливающийся всеми красками сознания кристалл, и не могу не признать, как он освещает и греет моё сердце своей красотой.
– Он прекрасен. – Говорит Шир. И я с ним полностью согласен. – Да. – Говорю я.
– Он стоит того, чтобы его познать. – Говорит Шир.
И я вновь с ним согласен.
Шир опускает руку с кристаллом, на мгновение фиксирует свой взгляд на мне, уже на всё готового, и не давая мне сорваться с крючка своей сделки, достаёт из кармана футляр в виде чёрного куба. И это не просто футляр, как мне объяснит затем Шир, а это кубическая матрица контроля и вакуумного изолирования любой помещённой в этот куб предметности. Функцией которой является фиксирование элемента на своей не изменчивости до абсолюта во времени. Куб образует собой 4х мерное пространство, поддерживающее собой условия помещения в нём элемента, и так до тех пор, пока имеющий ключ от печати куба его не откроет. Вот так апокалипсично-мудрёно, с примесью ветхозаветных идеологем, было обозначено это кубическое, технически сложное устройство.
– Тебя никто не будет торопить. – Обращается ко мне Шир. – Принятие решение об обмене только за тобой. А пока ты его не принял, то кристалл будет храниться в этом футляре. – На этих словах Шир открывает футляр и кладёт в него кристалл. Здесь он задержал свой взгляд на любовном созерцании кристалла в футляре, где на контрасте с его чернотой он особенно играл яркостью своего свечения, не давая себя поглотить темнотой этого чёрного куба футляра (с функционалом чёрной дыры), и подняв глаза на меня, уже на него смотрящего, резко так защёлкивает крышку футляра и пододвигает его ко мне со словами: «Смотрите, не потеряйте».
А я, что зарефлексированный дурак, трепетно беру футляр, заверяя Шира в том, что я не потеряю.
– И не забудьте, у вас с момента принятия решения есть ровно семь дней на построение своего душевного мира. – Вот так эпично обговорил условия эксплуатации души Шир, всем видом давая мне понять, что на этом он меня здесь больше не задерживает.
– Я понял. – Говорю я, поднимаясь из-за стола, и стоя рядом, ещё не зная, куда мне теперь идти, забыв совершенно, что меня сюда привело изначально. Но мне об этом дали напомнить, как бы держа данное мне слово. Из дверей, ведущих в сторону кухонных помещений, вдруг появляется тот пресловутый тип из туалета, и я, замерев в оцепенении и в одном положении, совершенно забываю о Шире, фиксируя всё своё внимание на нём и на том, как бы не быть им замеченным.
Но последнее лишне. Он выглядит сильно и полностью подавленным и не в себе. С чем он, даже не пытаясь смотреть по сторонам, быстро направляется в сторону выхода из ресторана. Где по его выходу передо мной встаёт вопрос новой актуальности: Мне идти за ним или нет? И если идти, то зачем?
– Ты, наверное, сегодня не уснёшь. – Вдруг до меня из-за спины доносится насмешливый голос Шира. А я, пребывая в глубокой задумчивости над размышлением вставшего передо мной вопроса с этим пресловутым типом, не сразу понимаю, к чему относится эта насмешка Шира, чисто рефлекторно реагируя на его замечание кивком согласия: Да, наверное.
А вот как только я с ним так согласился, то у меня начинают в голове возникать вопросы, связанные с этим его замечанием. – Это он к чему это сказал? – задаюсь я этим вопросом недоумения, продолжая смотреть на выходные двери. – И точно. – Нахожу отгадку на этот вопрос я, сжимая рукой футляр в виде чёрного куба. – Я не усну, ворочаясь и мучаясь над вопросом: «Какого хрена я этот кристалл взял?», трепетно разглядывая его в своих руках, пытающихся нащупать в нём хоть какой-то изъян почему-то. А их по определению нет. И мне от этого становится как-то не по себе из-за того, что возможно я не достоин этой души.
– Да кто ты такой?! Что ставишь перед человеком такие вселенские загадки?! – возмутился я, одёрнувшись назад, в сторону испепелить своим гневным взглядом Шира. Но за столом, где он помещался, сейчас никого не было, и теперь передо мной стоял другой вопрос: А не привиделось ли мне всё это, когда я сидел за столом в ожидании выхода из кухни того гада?
– Нет, не привиделось. – Даю я ответ на этот вопрос, сжимая в руке чёрный куб.