Мужское самоутверждение Часть шестая

               

                Травкины
От молчания у меня свело скулы. В субботу я позвонил Травкиным, надеясь, что Паша пригласит меня на дачу, и мне удастся (возможно,  в обществе подруг Марины) пообщаться с природой. В трубке послышался голос Марины.
- Можно к вам прийти? Принести часть стола? – спросил я.
Она не возражала, но в голосе ее проскользнуло недовольство.
- Может, вы устали? Тогда я приду в другой раз, - предложил я.
- Нет, не устали, можно сейчас.
С крышкой стола под мышкой я поднялся на четвертый этаж. Чтобы не разбудить Сему, я не рискнул ни звонить, ни стучать в дверь. Мои пальцы тихонько побарабанили по коричневому дерматину двери. Дверь открыла Марина.   
- Приходи на кухню. Сема засыпает, - сказала она недовольным тоном.
В бежевом  халате,  в очках, с кукишем на голове, она напомнила мне улитку.
Затаив дыхание, на цыпочках   по маленькому коридорчику я направился  на кухоньку. Вдруг раздался дробный топот. Навстречу мне на всех парах  мчался черный с белой грудью щенок - помесь русской  лайки и немецкой овчарки. Он подпрыгнул высоко  вверх, не удержался, шлепнулся рядом со мной. Затем снова вскочил, прыгнул на меня, толкнул передними ногами, играя, слегка укусил.  Его переполнял восторг. Видя, как он радуется моему приходу, я не мог последовать совету Паши, который он дал мне во время прошлого визита. У меня рука не поднялась  шлепнуть  его по морде, чтобы он успокоился.   
- Пошла ты, пошла ты, - раздраженно говорила Марина щенку.
Она схватила собаку за шкирку и бросила в ванную и  закрыла дверь.
- Представляю, как она тебя донимает, - посочувствовал я Марине.
- Когда мы одни, она ведет себя послушно, - сказала Марина. – Но когда приходят гости, она невыносима.
- Сема еще не заснул?
- Нет, он начал засыпать, но звонок его разбудил! –  проговорила она с недовольным видом.
- Мой звонок?
- Да.
Я стал рассыпаться в извинениях.
- Ну ладно, смягчилась Марина. – Мне надо было отключить телефон. 
Мы прошли на кухню. Вскоре к нам присоединился Паша, который  в комнате,  усыплял  сынишку.
- Усыпил? – спросил я.
- Вроде бы заснул.
Мне захотелось покаяться.   
- Я сожалею, что разбудил его звонком, – сказал я виновато.
- Ну что ты, - возразил Паша, - Он и так не спал.
Мне пришла в голову мысль, что в нравственном отношении Паша и Марина – диаметрально противоположные личности.  Паша – сама деликатность. Марина несколько бесцеремонна. Было удивительно, что они живут вместе и что они счастливы. Видимо, это был как раз тот случай, когда супруги взаимно дополняли друг друга.
  Я отказался от ужина, но согласился выпить чая.
За чаем разговор зашел о приватизации. Марина считала, что нет смысла приватизировать их  однокомнатную квартиру. Паша утверждал обратное. У него был план улучшения жилищных условий семьи. Этот план включал продажу однокомнатной квартиры, покупку в кредит  кооперативной квартиры.  Ахиллесова пята этого проекта – это  продолжительное совместное проживание с матерью Паши в ее двухкомнатной квартире.
Марина проект мужа не одобряла.
- Лучше я буду жить в однокомнатной. Я сюда столько вложила. Она мне нравится. С матерью жить не хочу.
- Ну оставим эту тему. Надоело! - сказал Паша  с несвойственным ему раздражением.
Обычно он покладист, уступчив, но на этот раз он был похож на ощетинившегося ежика. Чтобы не нарваться на его иголки, я не рискнул поддержать позицию Марины, которую  разделял (я считал, что от совместного проживания будет страдать не только Марина, но Татьяна Митрофановна).   
- Жаль, что ты не пришел в прошлую субботу, - сказала Марина. – Были женщины, мои подружки.
- Что ты такое говоришь! - возмущенно прервал ее Паша, ставший в последние годы поборником высокой морали. 
Я же отнесся к замечанию Марины с большим интересом.
На следующий день, в воскресенье,  часов в десять, мы с Пашей прибыли на дачу. Паша в шортах, сделанных из старых джинсов, в рубашке, которую он никогда не снимал из-за сколиоза, копался в огороде, я почитывая Моэма, лежал на скамейке, а Лайма (щенок) носилась по огороду с бешеной скоростью. Если дома, в квартире  ее подвижность раздражала, то здесь забавляла.
  - Я догадываюсь, почему твоя мать не хочет с вами меняться квартирами, - сказал я, когда Паша подошел ко мне. – Она боится, что вы можете развестись, и ты снова останешься без квартиры.
- Может быть. Подсознательно. Хотя она и для себя хочет пожить. 
Как всегда, у нас состоялся с Пашей доверительный разговор. 
- Надо признать, что семейная жизнь у меня не ладится, - честно сказал я. 
- Ты говорил, но я думал, наладится.
- Нет, никогда. Мы не подходим друг другу ни сексуально, ни психологически.  Вчера в магазине услышал женский голос: «Коля», так у меня внутри что-то дрогнуло. Меня уже десять лет никто так не называл. И в этот раз обращались не ко мне, а какому-то моему тезке. От Ксюши слова ласкового не услышишь.
Паша лукаво улыбнулся. Его жена не скупится на ласковые слова.
«Ничто нам не дается так дешево и ценится так дорого, как ласковое слово», - подумал я.
-  У нас теперь  есть квартира, но Ксюша по-прежнему живет у родителей. Разве б Марина стала жить отдельно от тебя, если бы у вас была квартира? – спросил я.
- Нет, не стала бы, - без колебаний согласился Паша.
 
                Макаров

Во вторник, часов в девять вечера, когда я печатал на пишущей машинке  лекцию, ко мне пришел Макаров.
- Не ожидал, - вырвалась у меня удивленная и радостная фраза.
- Я же говорил, что, может быть, приеду, - сказал Саня. – У меня тут оформительские дела.
Я знал, что Саня и его приятель Серега Калинин открывали газету коммерческого толка. Бюрократическая волокита длилась уже с полгода. Впрочем, все это время оба журналиста исправно получали зарплату, которая  в какой-то степени компенсировала моральный ущерб, который им наносила невозможность творческого самовыражения.
Мы прошли на кухню. Саня вытащил из сумки бутылку сухого вина, довольно большой кусок вареной колбасы с салом и полбуханки хлеба.  Вначале я хотел уклониться от трапезы, так как, во-первых, утром я начал сбрасывать вес, а во-вторых, к следующему дню мне надо было написать лекцию. Но сильное желание отдаться  стихии застольного разговора заставило меня отказаться от первоначальной аскетической программы. «Ничего, - решил я, - худеть начну завтра, а сухое вино не помешает творческому процессу, наоборот,  активизирует работу мысли».
Мы выпили.
- Как Ксюша? – спросил Макаров.
- Доехала благополучно. Пришла телеграмма.
- Как расстались?
-  Ничего. Терпимо. 
Он помрачнел. Мой ответ  покоробил его. Позитивная информация всегда  выводила его из себя, наполняла его душу злобой, которая обращалась на меня: он старался задеть мое самолюбие,  испортить настроение. Ему нравилось, когда я говорил о своих несчастиях, бедах, провалах.
Чтобы поднять ему настроение, я поспешил  в негативном свете рассказать о своих отношениях с Ксюшей.
- Расстались на хорошей ноте, но брак наш подходит к концу.  Жить с нею невозможно. 
-Почему? – спросил Макаров оживленным тоном. В глазах его появился блеск.
- Постоянно молчит. Угрюмая. При каждом сближении получаю травму на члене.
На лице его появилась гримаса отвращения.
- Жалею, что женился на ней. Это ты уговорил меня. У меня и в мыслях не было…
-Я и сейчас считаю, что она неплохая баба.
- Да. Она тебя очаровала. Но ты не захотел на ней жениться. Я ж тебе предлагал.
- Мне она не подходит.
- Но и мне она не подходит…. Я оказался в капкане.
Говорить о своей неудачной женитьбе  было мучительно. Я поменял тему разговора.
- Велосипед не продал еще? – поинтересовался я.
- Нет.
- А Серега?
- Продал. За четыре тысячи.
- Неплохо.
В последнее время Макарова  и Серегу увлек велосипедный бизнес. Велосипеды они  покупали в Харькове, перегоняли их в Старый Дол и Губкин и там перепродавали с наценкой.
Саня пригласил меня к себе в гости в Губин.
- Поедем на велосипедах в Воронеж. Вместе с Серегой.
-А велосипед для меня есть?
- Есть.
  Я не мог сразу сказать определенно, поеду я или нет.
Мы  выпили вино, затем напились чая и перешли в комнату. Саня лег на постель, а я сел за пишущую машинку. Мы продолжили разговор. Саня посоветовал мне приобщиться к христианству.
- Не могу, - сказал я. – Я не могу искренне уверовать в бога.   А без веры в божественное происхождение Христа невозможно стать настоящим христианином, нельзя проникнуться христианским отношением к людям. 
- Я изменился, - сказал Макаров, - стал полной противоположностью тому, чем был.
- Да, - подхватил я. – Раньше ты был романтиком.  Твое амплуа было «друг». А потом ты озлобился на людей. 
Я произнес эти слова между делом, не отрываясь от стрекочущей машинки.
- Не надо анализировать меня, - злобно произнес Макаров. 
Я невольно бросил на него взгляд: его лысина побагровела, глазки стали колючими. Я стушевался.
- Я не хотел тебя обидеть, - сказал я. – Я всего лишь развил твою мысль. Ты же сам сказал, что стал противоположностью. Я из вежливости поддакнул.
- Не надо! Ты заметил, что я давно не делаю тебя объектом психологического анализа.
- Да, да, лет пятнадцать назад я взбунтовался, и ты перестал разбирать меня по косточкам. Но я не собирался тебя анализировать. Я даже не подозревал, что тебе будут неприятны мои слова.  Что оскорбительного я сказал. Все мы меняемся. И я стал другим, и я озлобился.
- О себе – пожалуйста, а меня не трогай! – взвизгнул Макаров.
Чтобы смягчить его, я вспомнил о наших юношеских идеалах:
- Помнишь, о чем мы мечтали? Стать писателями, жениться на умных и красивых женщинах. А что имеем? Я жалкий преподавательнишка с ничтожной зарплатой, моя жена угрюма, некрасива и несексуальна…
- О себе можешь говорить, а меня оставь! Хотя, может быть, ты не далек от истины… - в его голосе послышались примирительные нотки. – Но точнее: разочаровался, а не озлобился. 
Утром я проснулся рано: у меня была первая пара.
В институт мы шли пешком, стараясь держаться подальше от загазованной магистрали. Разговор замедлял наше движение. Я не успевал к началу занятий. Пришлось подъехать на троллейбусе.
  - Если надумаешь приехать, то приезжай пятичасовым или восьмичасовым поездом, - сказал он на прощанье.



                Люда
     В четверг, когда я вышел из-за стола столовой, я увидел силуэт женщины, похожей на Люду Павлову. Она что-то взяла в буфете и направилась к выходу. «Пора заговорить, - решил я. – Думаю, она меня простит».
Я настиг женщину в коридоре. Это, действительно,  была Люда. Меня несколько покоробило, что она  ела  на ходу. Я поздоровался. Из нее по обыкновению вырвался вопль изумления, при этом сочник чуть было не вылетел у нее из руки. «По-прежнему экспансивна, - подумал я с неприятным чувством. – Если человек экспансивен, то это надолго».
Нам было по пути, и мы вместе пошли по коридору.
- А меня профоргом выбрали, - похвасталась она. – Я развернула кипучую деятельность.  У Птицына мать умерла. Мы собрали деньги. Я купила букет цветов. Цветы очень красивые. Их положили в гроб. Очень хорошо смотрелись.
Ее распирала гордость.
- Да, у тебя тонкий вкус, - сказал я серьезным тоном, маскируя иронию. – Ты всегда делаешь удачные подарки.
Я вспомнил, что она подарила мне на день рождения флакон одеколона за 200 рублей.
После свертывания с нею отношений я  хотел вернуть его ей, но так и не вернул.
- Только ты на своем посту поменьше трать энергии. Не забывай совет Талейрана: «Поменьше рвения, господа». А то ведь замучишь людей. Ведь не всегда нужно лезть в чужие дела. Поборы надоедают.
- Я знаю, - засмеялась она.
- Ну и как съездила в Ленинград? - поинтересовался я.
- Хорошо.
- Встретила интеллектуалов? – в моем тоне уже отражалась ярко выраженная ирония.
Она почувствовала себя задетой.
- За кого ты меня принимаешь! Что ты со своими интеллектуалами! - раздраженно проговорила она и, смягчившись, добавила: - Конечно, в Питере хватает интеллектуалов.
Она перечислила достопримечательности, где ей довелось побывать.
Мы дошли до аудитории, где она должна была читать лекцию. До звонка оставалось минут десять, и я предложил погулять. Она согласилась.
- Где нам найти место, где бы мы остались одни? – размышлял я вслух.
- Зачем? – ее тон был резким.
- Мне хочется поцеловать тебя в ушко и шейку.
- Какой ты циник! -  раздраженно сказала она.
Ее раздражение было оправданно: я «бросил» ее более трех месяцев назад, теперь случайно встретил и собираюсь сразу целовать ее.
- И это говорит педагог! – возмущалась она. – Человек, воспитанный на русской  классической литературе!
Ее обвинение  в цинизме не вызвало у меня возражений, но упоминание о классической литературе возмутило меня до глубины души. Я бросился на защиту истины.   
- Причем здесь русская классическая литература, - возмутился я. – Да, я воспитан на русской классической литературе и потому  циник. Скажи, кто из героев русских романов не был циником? Онегин? Печорин? Базаров? А из писателей кто? Пушкин, который называл  Анну Керн вавилонской блудницей? Лермонтов, который издевался над бедным Мартыновым? Или Тургенев - завсегдатай  парижских публичных домов?  Может, Толстой, соблазнивший и бросивший с ребенком на руках крестьянку Гашу?  Нет, все они были циники.  А писатели – мои кумиры.
Моя гневная тирада произвела на Люду впечатление.
- Гедонист ты, - проговорила она. – А я в последнее время придерживаюсь аскетических взглядов.
Мы вышли на улицу. Было жарко.
- Приходи ко мне завтра. Пообщаемся, - предложил я.
- Нет, какой циник! – возмутилась она.
- Да причем здесь цинизм? Нельзя же стремление к роскоши человеческого общения называть цинизмом. Ты о Питере расскажешь поподробнее.
Она заколебалась.
- Не знаю. У нас гости. Братья приехали.
Братья  у нее были не родные. Это были сыновья ее мачехи.
- Ну и что же? Пусть отдыхают.
- Но ведь о них надо заботиться.
Я на мгновение представил, какой «заботой» она окружила их, и посочувствовал им.
- А мать дома?
- Дома.
- Так пусть она и заботится о них. Поменьше рвения. Всем будет лучше.
- Я знаю, как себя вести! - ее тон снова повысился.
Она возмущалась, отвергала мое предложение, но я чувствовал, что если проявлю настойчивость,  она сдастся и  придет. Правда, вечером ко мне должны были прийти Катя и Света, и  я не знал, на какое время назначить  встречу Люде.
- Ну ладно. Ухаживай за братьями, - поторопился сказать я. – Встретимся, как освободишься.
Она поспешила на лекцию, а я отправился на ФОП. Выяснилось, что в этот вечер  Катя и Света не могут ко мне прийти.
В этот же день я снова увидел Люду. Она стояла в коридоре института – был перерыв. Я подошел к ней.
- Люда, а может, все-таки сможешь прийти сегодня, - сказал я. – Просто пообщаемся.
- Хорошо, приду, - сказала она. - Братьям скажу, что пошла в кино. Но только поговорим. Ничего больше.
- Конечно, - сказал я с подчеркнутой искренностью. – Простое дружеское общение. Мне хочется поговорить с тобой. Узнать, что нового у тебя произошло.
Мой адрес она забыла, и мы условились встретиться с нею у кинотеатра «Родина» в половине девятого (раньше я не мог: у меня были занятия у заочников).
Она пришла вовремя. Чем ближе мы подходили к моему жилищу, тем сильнее кипела кровь. Как только дверь моей квартиры закрылась (мы даже не успели разуться), Люда затряслась, как  в лихорадке. Я бросился к ней, и мы слились в страстном поцелуе.
- Нет, - говорила она. – Мы же договорились.
Но она не отталкивала меня. Она сунула свой язык в мой рот, прижалась ко мне всем телом и громко стонала. Через минуту-две в одних трусиках она лежала в моей постели. Я осыпал ее поцелуями. Она отвечала на них.
- Подожди, - сказал я.
Я побежал в ванну, помылся, вернулся в спальню.
- Не хочу, - сказала Люда.  – Мы же договаривались.
      Но было заметно, что она лукавит, поэтому я проявил настойчивость... 
 У меня сложилось впечатление, что все ее тело – сплошная эрогенная зона, а центр наслаждения – анальное отверстие.
………………………………………………
Минут десять мы оба лежали на постели изможденные. Я обнял ее, нежно гладил грудь. Во мне теплилось чувство благодарности к ней.  Это была самая сексуальная женщина, которая попадалась мне в жизни. У меня с нею никогда не было и не могло быть проблем с эрекцией. Ее стоны, дрожь тела не могли возбудить  разве что мертвого.
- Выпить хочешь? – спросил я.
Я надеялся, что она откажется: вино мне нужно для вылазки на природу. Но она кивнула головой в знак согласия.
«Ничего, - подумал я. – Она заслужила».
Обнаженные, мы сидели на постели рядом, пили вино. Она показывала мне картинки – виды Петербурга, фотографии экспонатов музеев, которые  принесла с собой в сумочке и делилась со мной своими впечатлениями о поездке.  Ее рассказ быстро мне наскучил. Я опьянел, и мне хотелось петь песни. Я предложил ей попеть. Она согласилась.
- Только я не знаю слов, - сказала она.
- Не знаешь, а петь будешь. Спорим на бутылку коньяка.
Заключили пари. Я принес из кабинета  папку с текстами песен и романсов, положил  листы перед нею.
- Это нечестно, - сказала она обиженно, по-детски наивно.
Я взял в руки баян. Мы пели довольно долго. Голос у нее был слишком высокий, тембр неприятный, но музыкальный слух у нее был безупречный, и петь с нею было скорее приятно, чем  неприятно.
- Как ты думаешь? У соседей нас слышно? – поинтересовался я.
- Конечно, слышно.
«Что подумают обо мне добрый Иван Михайлович и милая Лидия  Федоровна, - думал я стыдливо. – Чуть ли не каждый день в моей квартире звучат новые женские голоса.
После пения мы снова очутились в постели…
………………………………………………..
Часы показывали  двенадцать ночи.  Из окон веял мрак.
- Мне пора, - сказала она.
- Оставайся у меня, - попросил я.
- Не могу. Меня же дома ждут.
- Ну и пусть ждут. Ты взрослая девушка.
- Я пойду одна.
Ничего не оставалось, как встать, одеться и идти вместе с нею.
Денег на такси у меня не было. Минут тридцать мы ждали троллейбус. Не выдержали, пошли пешком.  Только отошли от остановки, нас обогнал троллейбус. Прошли еще минуты три – обогнал второй троллейбус.  «Завтра не встану», - мрачно подумал я. Меня немного раздражала ее медленная походка. Я предлагал ей идти побыстрее, но она упрямо говорила:
- Не могу.
Ее каблучки четко, ритмично стучали по асфальту.
Когда мы подходили к ее дому, я спросил, как ей живется с гостями – «братьями», их  женами и детьми.
- Содом и Гоморра! – вскрикнула она в отчаянии.
Домой я вернулся в третьем часу ночи, поставил будильник.
Зачем я одновременно крутил романы с  несколькими женщинами? Во-первых, ни перед одной из них у меня не было моральных обязательств (все они пытались меня использовать). Во-вторых, я стремился избежать губительной монополии одной женщины.

Подруги

Я вышел из читального зала и пошел  на свой факультет. Недалеко от родного кабинета увидел Катю и Свету. Они куда-то спешили. Я махнул им рукой. Они остановились.
- Придете сегодня? – спросил я.
- Нет, - ответила Катя, - я плохо себя чувствую.
Ее лицо было бледным, глаза похожи на стеклянные пуговицы. Меня охватила тревога за здоровье любимой женщины.
- Как ты лечишься? – спросил я.
- Таблетки пью. Много таблеток. Гастрофарм, альмагель.
- Ты лучше ешь диетическую пищу.
- Ела сегодня молочный суп.
- Одного супа мало. Надо есть паровые котлетки или отварное мясо, перекрученное через мясорубку, - советовал я.
Появилась Гордышева.  Ее  походка - плавная и легкая и вместе с тем с тем твердая и жесткая – отражала  ее сложный характер.  При виде Гордышевой мои собеседницы стушевались.
- Мы на лекцию, - шепнула Катя. – На следующей неделе придем.
Они умчались. Меня постигло легкое разочарование. Я пожалел, что не назначил встречу Люде.
Через несколько дней я  пошел на ФОП.   В кабинете я застал Катю, Свету и Лидию Петровну в сверкающих очках. Катя чувствовала себя лучше,  у нее был здоровый цвет лица, веселые глаза. На ней была светлая кофточка без бюстгальтера. Через прозрачную материю просматривались  великолепные соски.
Мы заговорили о старении и бессмертии.  Катя спросила у меня:
- А сколько бы ты хотел прожить?
- Если не дряхлым немощным стариком, а таким, какой я сейчас, то вечно.
- Надоест.
-  Почему надоест? Не понимаю.
В разгар нашего философского разговора в кабинет зашел мужчина. Он был моложе меня года на три. У него было грубоватое, неинтеллигентное лицо. Я где-то его видел, но где именно не помнил. Он остановился в дверях. На лице его застыла напряженная улыбка. Он спросил, как мы поживаем. Ему ответили.
- Мне надо выйти, - сказала Катя.
Она и гость вышли из кабинета.
«Наверно, любовник», - подумал я. Душу обожгла ревность,  потемнело в глазах, но я крепился, продолжал светскую беседу.
- Когда придете? – спросил я Свету. - Сегодня сможете?
- Нет, сегодня не можем. Лекции.
- Давайте в пятницу, - предложил я.
- Я поговорю с Катей.
Минут через пятнадцать я вышел из кабинета и встретил в проходной комнате Катю. Я остановился, хотел передать ей содержание нашего разговора со Светой, но она остановила меня:
- Извини, у меня сейчас настроение… Тяжело.
На нее страшно было смотреть. Столько муки было на ее лице. А ведь еще несколько минут назад она выглядела веселой и жизнерадостной.
- Тебе Света обо всем расскажет, - сказал я.
Она молча  кивнула головой и скрылась в кабинете.
В коридоре, у окна, я увидел мужчину, с которым только что разговаривала Катя. У него было такое выражение лица, будто у него сильно болел зуб. Наши взгляды встретились, но мы ничего не сказали друг другу.
Вышел на улицу. «Почему Катя так помрачнела? – размышлял я. – Ну, хорошо, предположим, он любовник.  Почему у нее  должно испортиться настроение после разговора с ним?  Видимо, он сообщил ей какую-то неприятную новость. Но какую? А вдруг он сказал ей, что они больны, например, СПИДОМ? Значит, и я заражен!» Я похолодел. Ревность сразу отошла на задний план. Меня охватил панический ужас: «Неужели это конец? За что, Господи? За что ты меня наказываешь? Я ведь неплохой человек. Я никому не делаю зла. По крайней мере, сознательно».
Весь день я не находил себе места, но я старался держать себя в руках. Студенты, слушая мой бодрый голос, вряд ли догадывались, какой камень висит у меня на душе.
Курс закончился, и студенты-пятикурсники сказали мне, что я интересно читаю лекции. В другое время, услышав такую похвалу, я бы был на  седьмом небе от счастья,  но на этот раз мысль о том, что я обречен, отравляла мне радость.
Мне страшно хотелось выяснить у Кати, почему она так расстроилась после разговора с гостем, но я не смог преодолеть психологический и нравственный барьер и к ней не пошел.
Через три дня, в пятницу, я отправился на поиски подруг. Только подошел к аудитории, где в соответствии с расписанием они должны были находиться, как увидел сразу их обеих. Мы поздоровались и прошли в рекреацию.
- Отловил вас! – воскликнул я бодро. – Повезло.
- Это нам повезло. Это мы вас отловили, - сказала Катя с улыбкой.
- Ну, сегодня я вас жду!
- Сегодня не можем, - сказала Света серьезным тоном. - Все изменилось. Гордышева!
В груди у меня заклокотал гнев, которому, впрочем, я не дал прорваться. Уже несколько раз наша встреча срывалась.  Я решил, что Катя водит меня за нос.
- Знаете, я люблю честную игру, - сказал я  резко. – Не можете или не хотите прийти, так прямо и скажите.
Катя смутилась, пошла на попятный.
- Давай сегодня сходим, - предложила она Свете. Уйдем с Кочалина. Он невыносим. Мы его не вынесем. Часам к четырем можно? – обратилась она ко мне.
- Можно! – ответил я, просветлев.
Подруги принесли бутылку водки, зелень, майонез.
- Зачем водка? – сокрушался я. – Вы же знаете, что у меня уже есть бутылка. Я же приглашал вас в гости.
Мне действительно было неприятно, что бедные женщины, матери-одиночки, тратились на угощение.
- Заберите бутылку назад, - настаивал я. – Отдадите кому-нибудь другому. Когда я вас приглашаю, значит,  угощение беру на себя.
Но они, русские женщины, наотрез отказались выполнить мое требование.
Мы вместе приготовили закуску, «сервировали» стол. Затем пили, ели, разговаривали.
Меня томило предвкушение сексуальной близости с Катей, поэтому я сильно  огорчился, когда они сказали,  что обе  поедут ночевать к Свете, так как на следующий день им предстоит прополоть картошку на огороде ее матери.
Я поинтересовался, как у Кати обстоят дела с экзаменом по русскому литературному языку.
- В деканате  посоветовали подождать: когда  уйдет в отпуск Преображенская, тогда вместо нее экзамен можешь принять ты, - сказала она.
Я взял в руки баян.
- Катя, я тебе песню посвятил, - сказал я. – Это первая в моей жизни песня, посвященная женщине.
Они попросили меня спеть ее. Я не заставил себя долго уговаривать. Мой голос звучал проникновенно. Когда я влюблен, я пою хорошо, эмоционально.
Моя песня была примитивна. Текст не содержал  ни одного свежего образа, ни свежей мысли, да и слащавая мелодия была банальна. Но она  вырывалась из моей души как экспромт и подкупала своей искренностью.   Я пел:

Катенька моя милая!
Милая моя Катенька!
Чистая моя, нежная,
Как я тебя люблю!
Звездочка моя ясная,
Солнышко мое яркое,
Катенька моя милая,
Как я тебя люблю.
В комнате моей сумрачно,
Только  на душе моей солнечно.
Милая моя Катенька,
Как я тебя люблю.
Вот и вся песня. Когда я закончил ее петь, Света выглядела мрачной, а на лице Кати блуждала улыбка.
- Даже если б ты пел только: «Я тебя люблю» - и то было бы  приятно, - сказала она.
Я не постеснялся признаться Кате в любви при Свете. Это был продуманный шаг. По моим расчетам, чтобы не упасть в глазах подруги, Катя  вынуждена будет подогревать мою любовь, будет ко мне приходить, я посажу ее сексуальную иглу, и она уже не сможет жить без меня.
- Расскажи о своей самой сильной любви, - попросила Катя.
Я рассказал историю отношений я с Таней-удмурткой, в которую я влюбился, когда лежал с дизентерией  в инфекционном отделении губинской больницы. Рассказывая, я старался быть искренним, не  рисоваться, не приукрашивать себя.
- Она стала твоей первой женщиной? – спросила Катя, выслушав рассказ.
- Нет, не сподобился. Не хватило  опыта, - признался я.
- А когда у тебя появилась первая женщина?
- Довольно поздно. Мне был двадцать один год.
- А ты у нее был первым?
- Нет, скорее десятым.
- Она тебе понравилась в постели?
- Да.
- А что было дальше?
- Я женился на ней.
Женщины засмеялись.
- А почему ты развелся с нею?
- Я не мог перенести, что я был не первым, - сказал я.
Конечно, более точным был бы такой ответ:  «Я не мог перенести, что я не стал  ее последним мужчиной».  Но мне было стыдно признаться, что Тоня изменила мне.
- А сейчас ты тоже обращаешь на это внимание. Для тебя это важно? – продолжала меня допрашивать Катя.
- Сейчас нет. Да и смешно было бы претендовать на право первой ночи в моем возрасте.
Катя заговорила о моей первой жене.
- Ты жалеешь о ней? – спросила она.
- Когда как. Это зависит от внешних обстоятельств и от внутреннего состояния.
Когда Катя сказала, что Лидия Петровна считает меня застенчивым человеком, меня обдало жаром. До ее слов я был уверен, что уже избавился от застенчивости, а теперь мне стало ясно, что клеймо застенчивости будет стоять на мне до конца моих дней.
Я включил проигрыватель. Зазвучала медленная музыка. Я пригласил Катю. Света осталась сидеть за столом в одиночестве. Я целовал Катю в шею, в ухо, в губы.
- Когда же ты ко мне придешь? – прошептал я в ухо. – Приходи завтра.
- Нет, не могу.
- После завтра.
- Ты же знаешь: сессия, мне некогда.
- А когда ты сможешь прийти?
-  Когда можно будет поставить зачет по истории литературного языка.
Она упорно стремилась поставить наши интимные отношения на коммерческую основу. Она отдавалась мне только в том случае, если я оказывал ей какую-нибудь услугу (пусть даже мелкую).  Мне же  хотелось, чтобы она ложилась со мной в постель  бескорыстно.
Страшно было осознавать, что любимая женщина равнодушна к тебе. Обида и ревность меня не терзали только потому, что водка подавила все отрицательные эмоции.
Я проводил подруг до кинотеатра. Когда вернулся домой, на меня нахлынули воспоминания о первой семье. Я вспомнил Сашу, вспомнил Тоню, которая по максимуму удовлетворяла  мои и сексуальные, и эмоциональные потребности. Глаза затуманились, дыхание перехватило. «Не надо, Господи, не надо», - прошептал я.