Мужское самоутверждение Часть шестая

                Ксюша
Мне пришло письмо от Ксюши.  Мне понравился тон письма – родственный, семейный. Она считала, что нам надо меньше обижаться друг на друга, она понимала, что ей, по крайней мере, надо приехать ко мне в гости. 
Меня растрогал ее вопрос, целовался ли я на вечеринках с Лерой. «Значит,  ревнует, - решил я. -  Значит, я ей небезразличен».
Я порадовался, что она купила платяной шкаф. Это приобретение свидетельствовало о том, что у жены есть серьезные намерения начать семейную жизнь.
Ксюша сообщила, что  ее сестра Таня вкупе с мужем-кооператором дарят нам свою старую мебель (себе они купили новую).  Нежданно-негаданно мы становились обладателями небольшого дивана, двух кресел, стола-тумбы, журнального столика, на который можно будет поставить телевизор. Ксюша опасалась, что во мне проснется гордость, и я откажусь брать вещи даром. Но ее страхи были напрасны. Если отдают, зачем отказываться? Зачем огорчать людей, лишая их возможности почувствовать себя щедрыми и благородными?  Меня только тревожила транспортировка вещей из Киева, где жила ее сестра, к нам в Везельск.  Я понимал, что придется заказывать контейнер, а это обойдется в тысячи две.
Я вырос в глазах тестя, когда  тому стало известно, что я приобрел дачный участок. Меня растрогало  его решение  построить нам дачный домик под Везельском. Его энтузиазм и щедрость не знали границ. Например, узнав о том, что в нашем городе нет строительного материала, что досок не хватает даже на гробы, и многие люди вынуждены хоронить своих близких в целлофановых пакетах, он  решил привезти строительный материал из самого Банчурска. Ради  семьи своей дочери он готов был израсходовать весь свой неприкосновенный запас досок.
После чтения письма у меня появилось желание   сделать еще одну попытку сохранить нашу семью.
Ксюша сообщила, что  контейнер с вещами уже отправился в Везельск, и  просила меня быть начеку.
Я позвонил на товарный двор и спросил, не поступил ли на мое имя контейнер. Женский голос  спросил, получил ли я телеграмму, и, услышав отрицательный ответ, сказала:
- Ждите. Вначале придет телеграмма.
  В этот же день я обнаружил в своем почтовом ящике записку: «На ваше имя пришла телеграмма. Вас не застали». Я был уверен, что это телеграмма с товарного двора, но, получив ее на главном почтамте, я с  изумлением прочитал текст: «Приеду сегодня Поезд 103 Прибытие 23. 10  Ксюша».
 Меня охватила бурная радость. Я не мог поверить своему счастью: «Неужели  сегодня я увижу свою жену? Неужели  сегодня я буду лежать с нею в одной постели и ласкать ее тело!»  Воображение рисовало образ прелестной страстной женщины. 
Я встретил Ксюшу на вокзале. Проведя двое суток в дороге, она выглядела изможденной, уставшей. Ее облик не соответствовал идеализированному образу, который в разлуке с нею создало мое воображение. Скрыв разочарование, я поцеловал ее в щеку, взял у нее две огромные сумки, до отказа наполненные вещами, и мы направились на остановку троллейбуса. Она сказала, что приехала для того, чтобы  самой разобрать контейнер, который должен был прийти в ближайшие дни. 
Дома  мы слегка перекусили, а затем отправились в спальню.
  Ее костлявое дистрофическое тело, неприятно поблескивающие зеленовато-бледные щеки, желтоватые пластмассовые зубы  убивали во мне всякое желание. На помощь мне пришло буйное воображение, которое  включилось сразу же, как только в спальне погас свет, и мы оказались в кромешной тьме. Я был нежен и страстен, и она  отвечала мне взаимностью, а во время коитуса издавала громкие хриплые звуки.
На следующий день пришел контейнер с вещами, студенты помогли его  разгрузить,  и мы с Ксюшей начали  в своей квартире вить гнездышко. 
  Идиллия длилась недолго. Очень скоро она опять помрачнела, насупилась и  замкнулась, а  ее лицо обезобразила гримаса угрюмости. По всем приметам,  ее жгла какая-то обида на меня. Она не говорила, чем она недовольна, и мне пришлось самому строить догадки.
  Во-первых, я не смог до конца собрать книжный шкаф, который пришел в разобранном виде. Видит бог, я старался, но шкаф был очень  сложной  конструкции, и мне не хватило умения довести работу до победного конца. Я ведь не столяр и даже не плотник, а  всего лишь сын плотника.
Во-вторых, в один из дней я  уехал с Ройтманом сажать  картошку на участке его матери,  оставив ее одну. Конечно, нужно было работать дома. Но как я мог отказать коллеге? Ведь он, заместитель  декана, присылал мне несколько студентов, которые помогли  перетащить вещи из контейнера в квартиру, на шестой этаж.  Долг, как говорится,  платежом красен.
Если бы она высказывала претензии прямо, было бы легче решать проблемы. Я мог  бы объясниться, оправдаться, мог бы, наконец,  исправиться, внеся коррективы в свое поведение. Но она молчала.
Она не проявляла  ни малейшего желания заботиться обо мне.
Например, когда вечером после посадки картошки у Ройтмана я пришел домой уставший и голодный как собака, Ксюша словно не заметила моего возвращения. Она продолжала вязать носки в маленькой комнатке. Мне самому пришлось готовить себе ужин, а потом поглощать его в одиночестве. 
Ее молчание, угрюмость меня угнетали, раздражали, доводили до безумия. Пока она жила со мной, у меня было такое чувство, будто в моей душе сидит заноза. Меня удивлял парадокс ее личности: с одной стороны, она писала хорошие, богатые мыслями письма, в которых проявлялся ее недюжинный ум, с другой стороны, она  была совершенно неспособна к живому непосредственному общению  - с нею не получалось даже элементарного разговора. В ее обществе меня душила тоска. Даже мрачные мужчины предпочитают веселых женщин, а в то время  я вовсе не был мизантропом.
Когда-то она считала меня остроумным человеком. Мои шутки приводили ее в восторг. Теперь же она заявила, что я  зануда. Когда в разговоре с нею я сказал, что считаю Драгунского и Друбича занудами, она сказала:
- Ты тоже немножко зануда. 
Ее фраза задела меня за живое. Да, в разговоре с нею  говорил преимущественно я. Но ведь из нее самой слова клещами не вытянешь.  Это ее молчание   обрекало меня на длинные монологи.  «А ты не зануда? – мысленно возмущался я. -  Даже с манекеном   интереснее и приятнее  разговаривать, чем с тобой.  Манекен хоть и молчит, зато не портит настроение угрюмым выражением лица. Зануда не только тот, кто говорит много и неинтересно, но и тот, кто вообще ничего не говорит».   
Впрочем, в глубине души я чувствовал, что ее утверждение содержит зерно истины: порой в разговоре с друзьями я слишком долго топчусь  на одной теме, слишком основательно развиваю ту или иную мысль.  Но я тут же  утешил себя мыслью, что, с точки зрения обывателей, всех выдающихся людей можно считать занудами. Разве Лев Толстой, который  с упорством параноика развивал и пропагандировал в разговорах с собеседниками  учение о непротивлении злу насилием,  не зануда? 
Накануне ее отъезда мы вместе лежали в постели. Ее губы были выпячены вперед, брови насуплены. Я не выдержал, проговорил в отчаянии:
- Это невыносимо! Почему ты так себя ведешь? Что плохого я тебе сделал? Над нами муж и жена живут как кошка с собакой. Каждый день площадная брань, мат. Мы не материмся, не сквернословим. Но отношения у нас такие же, как у них. Только формы выражения другие.  Они ругаются, а ты молчишь. А сущность одна и та же. И жить так же тяжело, как им, а может, тяжелее.
Она молча согласилась со мной. Моя тирада произвела на нее сильное впечатление. Она прониклась ко мне сочувствием, возможно, жалостью и, хотя у нее уже начались месячные и заниматься сексом было нельзя, она сказала:
- Давай попробуем. Может, можно.
Простились мы по-доброму, даже поцеловались.
Когда она уехала, я вновь испытал чувство облегчения. 
Последняя наша встреча окончательно убедила меня в том, что наша совместная жизнь невозможна. Мое терпение кончилось. Я решительно взял курс на развод. Я не знал, когда он состоится, что  скажу Ксюше, но теперь я не сомневался, что рано или поздно мы с нею расстанемся. 

                Травкины
От молчания у меня свело скулы. В субботу я позвонил Травкиным, надеясь, что Паша пригласит меня на дачу, и мне удастся (возможно,  в обществе подруг Марины) пообщаться с природой. В трубке послышался голос Марины.
- Можно к вам прийти? Принести часть стола? – спросил я.
Она не возражала, но в голосе ее проскользнуло недовольство.
- Может, вы устали? Тогда я приду в другой раз, - предложил я.
- Нет, не устали, можно сейчас.
С крышкой стола под мышкой я поднялся на четвертый этаж. Чтобы не разбудить Сему, я не рискнул ни звонить, ни стучать в дверь. Мои пальцы тихонько побарабанили по коричневому дерматину двери. Дверь открыла Марина.   
- Приходи на кухню. Сема засыпает, - сказала она недовольным тоном.
В бежевом  халате,  в очках, с кукишем на голове, она напомнила мне улитку.
Затаив дыхание, на цыпочках   по маленькому коридорчику я направился  на кухоньку. Вдруг раздался дробный топот. Навстречу мне на всех парах  мчался черный с белой грудью щенок - помесь русской  лайки и немецкой овчарки. Он подпрыгнул высоко  вверх, не удержался, шлепнулся рядом со мной. Затем снова вскочил, прыгнул на меня, толкнул передними ногами, играя, слегка укусил.  Его переполнял восторг. Видя, как он радуется моему приходу, я не мог последовать совету Паши, который он дал мне во время прошлого визита. У меня рука не поднялась  шлепнуть  его по морде, чтобы он успокоился.   
- Пошла ты, пошла ты, - раздраженно говорила Марина щенку.
Она схватила собаку за шкирку и бросила в ванную и  закрыла дверь.
- Представляю, как она тебя донимает, - посочувствовал я Марине.
- Когда мы одни, она ведет себя послушно, - сказала Марина. – Но когда приходят гости, она невыносима.
- Сема еще не заснул?
- Нет, он начал засыпать, но звонок его разбудил! –  проговорила она с недовольным видом.
- Мой звонок?
- Да.
Я стал рассыпаться в извинениях.
- Ну ладно, смягчилась Марина. – Мне надо было отключить телефон. 
Мы прошли на кухню. Вскоре к нам присоединился Паша, который  в комнате,  усыплял  сынишку.
- Усыпил? – спросил я.
- Вроде бы заснул.
Мне захотелось покаяться.   
- Я сожалею, что разбудил его звонком, – сказал я виновато.
- Ну что ты, - возразил Паша, - Он и так не спал.
Мне пришла в голову мысль, что в нравственном отношении Паша и Марина – диаметрально противоположные личности.  Паша – сама деликатность. Марина несколько бесцеремонна. Было удивительно, что они живут вместе и что они счастливы. Видимо, это был как раз тот случай, когда супруги взаимно дополняли друг друга.
  Я отказался от ужина, но согласился выпить чая.
За чаем разговор зашел о приватизации. Марина считала, что нет смысла приватизировать их  однокомнатную квартиру. Паша утверждал обратное. У него был план улучшения жилищных условий семьи. Этот план включал продажу однокомнатной квартиры, покупку в кредит  кооперативной квартиры.  Ахиллесова пята этого проекта – это  продолжительное совместное проживание с матерью Паши в ее двухкомнатной квартире.
Марина проект мужа не одобряла.
- Лучше я буду жить в однокомнатной. Я сюда столько вложила. Она мне нравится. С матерью жить не хочу.
- Ну оставим эту тему. Надоело! - сказал Паша  с несвойственным ему раздражением.
Обычно он покладист, уступчив, но на этот раз он был похож на ощетинившегося ежика. Чтобы не нарваться на его иголки, я не рискнул поддержать позицию Марины, которую  разделял (я считал, что от совместного проживания будет страдать не только Марина, но Татьяна Митрофановна).   
- Жаль, что ты не пришел в прошлую субботу, - сказала Марина. – Были женщины, мои подружки.
- Что ты такое говоришь! - возмущенно прервал ее Паша, ставший в последние годы поборником высокой морали. 
Я же отнесся к замечанию Марины с большим интересом.
На следующий день, в воскресенье,  часов в десять, мы с Пашей прибыли на дачу. Паша в шортах, сделанных из старых джинсов, в рубашке, которую он никогда не снимал из-за сколиоза, копался в огороде, я почитывая Моэма, лежал на скамейке, а Лайма (щенок) носилась по огороду с бешеной скоростью. Если дома, в квартире  ее подвижность раздражала, то здесь забавляла.
  - Я догадываюсь, почему твоя мать не хочет с вами меняться квартирами, - сказал я, когда Паша подошел ко мне. – Она боится, что вы можете развестись, и ты снова останешься без квартиры.
- Может быть. Подсознательно. Хотя она и для себя хочет пожить. 
Как всегда, у нас состоялся с Пашей доверительный разговор. 
- Надо признать, что семейная жизнь у меня не ладится, - честно сказал я. 
- Ты говорил, но я думал, наладится.
- Нет, никогда. Мы не подходим друг другу ни сексуально, ни психологически.  Вчера в магазине услышал женский голос: «Коля», так у меня внутри что-то дрогнуло. Меня уже десять лет никто так не называл. И в этот раз обращались не ко мне, а какому-то моему тезке. От Ксюши слова ласкового не услышишь.
Паша лукаво улыбнулся. Его жена не скупится на ласковые слова.
«Ничто нам не дается так дешево и ценится так дорого, как ласковое слово», - подумал я.
-  У нас теперь  есть квартира, но Ксюша по-прежнему живет у родителей. Разве б Марина стала жить отдельно от тебя, если бы у вас была квартира? – спросил я.
- Нет, не стала бы, - без колебаний согласился Паша.


                Люда
В четверг, когда я вышел из-за стола столовой, я увидел силуэт женщины, похожей на Люду Павлову. Она что-то взяла в буфете и направилась к выходу. «Пора заговорить, - решил я. – Думаю, она меня простит».
Я настиг женщину в коридоре. Это, действительно,  была Люда. Меня несколько покоробило, что она  ела  на ходу. Я поздоровался. Из нее по обыкновению вырвался вопль изумления, при этом сочник чуть было не вылетел у нее из руки. «По-прежнему экспансивна, - подумал я с неприятным чувством. – Если человек экспансивен, то это надолго».
Нам было по пути, и мы вместе пошли по коридору.
- А меня профоргом выбрали, - похвасталась она. – Я развернула кипучую деятельность.  У Птицына мать умерла. Мы собрали деньги. Я купила букет цветов. Цветы очень красивые. Их положили в гроб. Очень хорошо смотрелись.
Ее распирала гордость.
- Да, у тебя тонкий вкус, - сказал я серьезным тоном, маскируя иронию. – Ты всегда делаешь удачные подарки.
Я вспомнил, что она подарила мне на день рождения флакон одеколона за 200 рублей.
После свертывания с нею отношений я  хотел вернуть его ей, но так и не вернул.
- Только ты на своем посту поменьше трать энергии. Не забывай совет Талейрана: «Поменьше рвения, господа». А то ведь замучишь людей. Ведь не всегда нужно лезть в чужие дела. Поборы надоедают.
- Я знаю, - засмеялась она.
- Ну и как съездила в Ленинград? - поинтересовался я.
- Хорошо.
- Встретила интеллектуалов? – в моем тоне уже отражалась ярко выраженная ирония.
Она почувствовала себя задетой.
- За кого ты меня принимаешь! Что ты со своими интеллектуалами! - раздраженно проговорила она и, смягчившись, добавила: - Конечно, в Питере хватает интеллектуалов.
Она перечислила достопримечательности, где ей довелось побывать.
Мы дошли до аудитории, где она должна была читать лекцию. До звонка оставалось минут десять, и я предложил погулять. Она согласилась.
- Где нам найти место, где бы мы остались одни? – размышлял я вслух.
- Зачем? – ее тон был резким.
- Мне хочется поцеловать тебя в ушко и шейку.
- Какой ты циник! -  раздраженно сказала она.
Ее раздражение было оправданно: я «бросил» ее более трех месяцев назад, теперь случайно встретил и собираюсь сразу целовать ее.
- И это говорит педагог! – возмущалась она. – Человек, воспитанный на русской  классической литературе!
Ее обвинение  в цинизме не вызвало у меня возражений, но упоминание о классической литературе возмутило меня до глубины души. Я бросился на защиту истины.   
- Причем здесь русская классическая литература, - возмутился я. – Да, я воспитан на русской классической литературе и потому  циник. Скажи, кто из героев русских романов не был циником? Онегин? Печорин? Базаров? А из писателей кто? Пушкин, который называл  Анну Керн вавилонской блудницей? Лермонтов, который издевался над бедным Мартыновым? Или Тургенев - завсегдатай  парижских публичных домов?  Может, Толстой, соблазнивший и бросивший с ребенком на руках крестьянку Гашу?  Нет, все они были циники.  А писатели – мои кумиры.
Моя гневная тирада произвела на Люду впечатление.
- Гедонист ты, - проговорила она. – А я в последнее время придерживаюсь аскетических взглядов.
Мы вышли на улицу. Было жарко.
- Приходи ко мне завтра. Пообщаемся, - предложил я.
- Нет, какой циник! – возмутилась она.
- Да причем здесь цинизм? Нельзя же стремление к роскоши человеческого общения называть цинизмом. Ты о Питере расскажешь поподробнее.
Она заколебалась.
- Не знаю. У нас гости. Братья приехали.
Братья  у нее были не родные. Это были сыновья ее мачехи.
- Ну и что же? Пусть отдыхают.
- Но ведь о них надо заботиться.
Я на мгновение представил, какой «заботой» она окружила их, и посочувствовал им.
- А мать дома?
- Дома.
- Так пусть она и заботится о них. Поменьше рвения. Всем будет лучше.
- Я знаю, как себя вести! - ее тон снова повысился.
Она возмущалась, отвергала мое предложение, но я чувствовал, что если проявлю настойчивость,  она сдастся и  придет. Правда, вечером ко мне должны были прийти Катя и Света, и  я не знал, на какое время назначить  встречу Люде.
- Ну ладно. Ухаживай за братьями, - поторопился сказать я. – Встретимся, как освободишься.
Она поспешила на лекцию, а я отправился на ФОП. Выяснилось, что в этот вечер  Катя и Света не могут ко мне прийти.
В этот же день я снова увидел Люду. Она стояла в коридоре института – был перерыв. Я подошел к ней.
- Люда, а может, все-таки сможешь прийти сегодня, - сказал я. – Просто пообщаемся.
- Хорошо, приду, - сказала она. - Братьям скажу, что пошла в кино. Но только поговорим. Ничего больше.
- Конечно, - сказал я с подчеркнутой искренностью. – Простое дружеское общение. Мне хочется поговорить с тобой. Узнать, что нового у тебя произошло.
Мой адрес она забыла, и мы условились встретиться с нею у кинотеатра «Родина» в половине девятого (раньше я не мог: у меня были занятия у заочников).
Она пришла вовремя. Чем ближе мы подходили к моему жилищу, тем сильнее кипела кровь. Как только дверь моей квартиры закрылась (мы даже не успели разуться), Люда затряслась, как  в лихорадке. Я бросился к ней, и мы слились в страстном поцелуе.
- Нет, - говорила она. – Мы же договорились.
Но она не отталкивала меня. Она сунула свой язык в мой рот, прижалась ко мне всем телом и громко стонала. Через минуту-две в одних трусиках она лежала в моей постели. Я осыпал ее поцелуями. Она отвечала на них.
- Подожди, - сказал я.
Я побежал в ванну, помылся, вернулся в спальню.
- Не хочу, - сказала Люда.  – Мы же договаривались.
      Но было заметно, что она лукавит, поэтому я проявил настойчивость... 
 У меня сложилось впечатление, что все ее тело – сплошная эрогенная зона, а центр наслаждения – анальное отверстие.
………………………………………………
Минут десять мы оба лежали на постели изможденные. Я обнял ее, нежно гладил грудь. Во мне теплилось чувство благодарности к ней.  Это была самая сексуальная женщина, которая попадалась мне в жизни. У меня с нею никогда не было и не могло быть проблем с эрекцией. Ее стоны, дрожь тела не могли возбудить  разве что мертвого.
- Выпить хочешь? – спросил я.
Я надеялся, что она откажется: вино мне нужно для вылазки на природу. Но она кивнула головой в знак согласия.
«Ничего, - подумал я. – Она заслужила».
Обнаженные, мы сидели на постели рядом, пили вино. Она показывала мне картинки – виды Петербурга, фотографии экспонатов музеев, которые  принесла с собой в сумочке и делилась со мной своими впечатлениями о поездке.  Ее рассказ быстро мне наскучил. Я опьянел, и мне хотелось петь песни. Я предложил ей попеть. Она согласилась.
- Только я не знаю слов, - сказала она.
- Не знаешь, а петь будешь. Спорим на бутылку коньяка.
Заключили пари. Я принес из кабинета  папку с текстами песен и романсов, положил  листы перед нею.
- Это нечестно, - сказала она обиженно, по-детски наивно.
Я взял в руки баян. Мы пели довольно долго. Голос у нее был слишком высокий, тембр неприятный, но музыкальный слух у нее был безупречный, и петь с нею было скорее приятно, чем  неприятно.
- Как ты думаешь? У соседей нас слышно? – поинтересовался я.
- Конечно, слышно.
«Что подумают обо мне добрый Иван Михайлович и милая Лидия  Федоровна, - думал я стыдливо. – Чуть ли не каждый день в моей квартире звучат новые женские голоса.
После пения мы снова очутились в постели…
………………………………………………..
Часы показывали  двенадцать ночи.  Из окон веял мрак.
- Мне пора, - сказала она.
- Оставайся у меня, - попросил я.
- Не могу. Меня же дома ждут.
- Ну и пусть ждут. Ты взрослая девушка.
- Я пойду одна.
Ничего не оставалось, как встать, одеться и идти вместе с нею.
Денег на такси у меня не было. Минут тридцать мы ждали троллейбус. Не выдержали, пошли пешком.  Только отошли от остановки, нас обогнал троллейбус. Прошли еще минуты три – обогнал второй троллейбус.  «Завтра не встану», - мрачно подумал я. Меня немного раздражала ее медленная походка. Я предлагал ей идти побыстрее, но она упрямо говорила:
- Не могу.
Ее каблучки четко, ритмично стучали по асфальту.
Когда мы подходили к ее дому, я спросил, как ей живется с гостями – «братьями», их  женами и детьми.
- Содом и Гоморра! – вскрикнула она в отчаянии.
Домой я вернулся в третьем часу ночи, поставил будильник.
Зачем я одновременно крутил романы с  несколькими женщинами? Во-первых, ни перед одной из них у меня не было моральных обязательств (все они пытались меня использовать). Во-вторых, я стремился избежать губительной монополии одной женщины.

Подруги

Я вышел из читального зала и пошел  на свой факультет. Недалеко от родного кабинета увидел Катю и Свету. Они куда-то спешили. Я махнул им рукой. Они остановились.
- Придете сегодня? – спросил я.
- Нет, - ответила Катя, - я плохо себя чувствую.
Ее лицо было бледным, глаза похожи на стеклянные пуговицы. Меня охватила тревога за здоровье любимой женщины.
- Как ты лечишься? – спросил я.
- Таблетки пью. Много таблеток. Гастрофарм, альмагель.
- Ты лучше ешь диетическую пищу.
- Ела сегодня молочный суп.
- Одного супа мало. Надо есть паровые котлетки или отварное мясо, перекрученное через мясорубку, - советовал я.
Появилась Гордышева.  Ее  походка - плавная и легкая и вместе с тем с тем твердая и жесткая – отражала  ее сложный характер.  При виде Гордышевой мои собеседницы стушевались.
- Мы на лекцию, - шепнула Катя. – На следующей неделе придем.
Они умчались. Меня постигло легкое разочарование. Я пожалел, что не назначил встречу Люде.
Через несколько дней я  пошел на ФОП.   В кабинете я застал Катю, Свету и Лидию Петровну в сверкающих очках. Катя чувствовала себя лучше,  у нее был здоровый цвет лица, веселые глаза. На ней была светлая кофточка без бюстгальтера. Через прозрачную материю просматривались  великолепные соски.
Мы заговорили о старении и бессмертии.  Катя спросила у меня:
- А сколько бы ты хотел прожить?
- Если не дряхлым немощным стариком, а таким, какой я сейчас, то вечно.
- Надоест.
-  Почему надоест? Не понимаю.
В разгар нашего философского разговора в кабинет зашел мужчина. Он был моложе меня года на три. У него было грубоватое, неинтеллигентное лицо. Я где-то его видел, но где именно не помнил. Он остановился в дверях. На лице его застыла напряженная улыбка. Он спросил, как мы поживаем. Ему ответили.
- Мне надо выйти, - сказала Катя.
Она и гость вышли из кабинета.
«Наверно, любовник», - подумал я. Душу обожгла ревность,  потемнело в глазах, но я крепился, продолжал светскую беседу.
- Когда придете? – спросил я Свету. - Сегодня сможете?
- Нет, сегодня не можем. Лекции.
- Давайте в пятницу, - предложил я.
- Я поговорю с Катей.
Минут через пятнадцать я вышел из кабинета и встретил в проходной комнате Катю. Я остановился, хотел передать ей содержание нашего разговора со Светой, но она остановила меня:
- Извини, у меня сейчас настроение… Тяжело.
На нее страшно было смотреть. Столько муки было на ее лице. А ведь еще несколько минут назад она выглядела веселой и жизнерадостной.
- Тебе Света обо всем расскажет, - сказал я.
Она молча  кивнула головой и скрылась в кабинете.
В коридоре, у окна, я увидел мужчину, с которым только что разговаривала Катя. У него было такое выражение лица, будто у него сильно болел зуб. Наши взгляды встретились, но мы ничего не сказали друг другу.
Вышел на улицу. «Почему Катя так помрачнела? – размышлял я. – Ну, хорошо, предположим, он любовник.  Почему у нее  должно испортиться настроение после разговора с ним?  Видимо, он сообщил ей какую-то неприятную новость. Но какую? А вдруг он сказал ей, что они больны, например, СПИДОМ? Значит, и я заражен!» Я похолодел. Ревность сразу отошла на задний план. Меня охватил панический ужас: «Неужели это конец? За что, Господи? За что ты меня наказываешь? Я ведь неплохой человек. Я никому не делаю зла. По крайней мере, сознательно».
Весь день я не находил себе места, но я старался держать себя в руках. Студенты, слушая мой бодрый голос, вряд ли догадывались, какой камень висит у меня на душе.
Курс закончился, и студенты-пятикурсники сказали мне, что я интересно читаю лекции. В другое время, услышав такую похвалу, я бы был на  седьмом небе от счастья,  но на этот раз мысль о том, что я обречен, отравляла мне радость.
Мне страшно хотелось выяснить у Кати, почему она так расстроилась после разговора с гостем, но я не смог преодолеть психологический и нравственный барьер и к ней не пошел.
Через три дня, в пятницу, я отправился на поиски подруг. Только подошел к аудитории, где в соответствии с расписанием они должны были находиться, как увидел сразу их обеих. Мы поздоровались и прошли в рекреацию.
- Отловил вас! – воскликнул я бодро. – Повезло.
- Это нам повезло. Это мы вас отловили, - сказала Катя с улыбкой.
- Ну, сегодня я вас жду!
- Сегодня не можем, - сказала Света серьезным тоном. - Все изменилось. Гордышева!
В груди у меня заклокотал гнев, которому, впрочем, я не дал прорваться. Уже несколько раз наша встреча срывалась.  Я решил, что Катя водит меня за нос.
- Знаете, я люблю честную игру, - сказал я  резко. – Не можете или не хотите прийти, так прямо и скажите.
Катя смутилась, пошла на попятный.
- Давай сегодня сходим, - предложила она Свете. Уйдем с Кочалина. Он невыносим. Мы его не вынесем. Часам к четырем можно? – обратилась она ко мне.
- Можно! – ответил я, просветлев.
Подруги принесли бутылку водки, зелень, майонез.
- Зачем водка? – сокрушался я. – Вы же знаете, что у меня уже есть бутылка. Я же приглашал вас в гости.
Мне действительно было неприятно, что бедные женщины, матери-одиночки, тратились на угощение.
- Заберите бутылку назад, - настаивал я. – Отдадите кому-нибудь другому. Когда я вас приглашаю, значит,  угощение беру на себя.
Но они, русские женщины, наотрез отказались выполнить мое требование.
Мы вместе приготовили закуску, «сервировали» стол. Затем пили, ели, разговаривали.
Меня томило предвкушение сексуальной близости с Катей, поэтому я сильно  огорчился, когда они сказали,  что обе  поедут ночевать к Свете, так как на следующий день им предстоит прополоть картошку на огороде ее матери.
Я поинтересовался, как у Кати обстоят дела с экзаменом по русскому литературному языку.
- В деканате  посоветовали подождать: когда  уйдет в отпуск Преображенская, тогда вместо нее экзамен можешь принять ты, - сказала она.
Я взял в руки баян.
- Катя, я тебе песню посвятил, - сказал я. – Это первая в моей жизни песня, посвященная женщине.
Они попросили меня спеть ее. Я не заставил себя долго уговаривать. Мой голос звучал проникновенно. Когда я влюблен, я пою хорошо, эмоционально.
Моя песня была примитивна. Текст не содержал  ни одного свежего образа, ни свежей мысли, да и слащавая мелодия была банальна. Но она  вырывалась из моей души как экспромт и подкупала своей искренностью.   Я пел:

Катенька моя милая!
Милая моя Катенька!
Чистая моя, нежная,
Как я тебя люблю!
Звездочка моя ясная,
Солнышко мое яркое,
Катенька моя милая,
Как я тебя люблю.
В комнате моей сумрачно,
Только  на душе моей солнечно.
Милая моя Катенька,
Как я тебя люблю.
Вот и вся песня. Когда я закончил ее петь, Света выглядела мрачной, а на лице Кати блуждала улыбка.
- Даже если б ты пел только: «Я тебя люблю» - и то было бы  приятно, - сказала она.
Я не постеснялся признаться Кате в любви при Свете. Это был продуманный шаг. По моим расчетам, чтобы не упасть в глазах подруги, Катя  вынуждена будет подогревать мою любовь, будет ко мне приходить, я посажу ее сексуальную иглу, и она уже не сможет жить без меня.
- Расскажи о своей самой сильной любви, - попросила Катя.
Я рассказал историю отношений я с Таней-удмурткой, в которую я влюбился, когда лежал с дизентерией  в инфекционном отделении губинской больницы. Рассказывая, я старался быть искренним, не  рисоваться, не приукрашивать себя.
- Она стала твоей первой женщиной? – спросила Катя, выслушав рассказ.
- Нет, не сподобился. Не хватило  опыта, - признался я.
- А когда у тебя появилась первая женщина?
- Довольно поздно. Мне был двадцать один год.
- А ты у нее был первым?
- Нет, скорее десятым.
- Она тебе понравилась в постели?
- Да.
- А что было дальше?
- Я женился на ней.
Женщины засмеялись.
- А почему ты развелся с нею?
- Я не мог перенести, что я был не первым, - сказал я.
Конечно, более точным был бы такой ответ:  «Я не мог перенести, что я не стал  ее последним мужчиной».  Но мне было стыдно признаться, что Тоня изменила мне.
- А сейчас ты тоже обращаешь на это внимание. Для тебя это важно? – продолжала меня допрашивать Катя.
- Сейчас нет. Да и смешно было бы претендовать на право первой ночи в моем возрасте.
Катя заговорила о моей первой жене.
- Ты жалеешь о ней? – спросила она.
- Когда как. Это зависит от внешних обстоятельств и от внутреннего состояния.
Когда Катя сказала, что Лидия Петровна считает меня застенчивым человеком, меня обдало жаром. До ее слов я был уверен, что уже избавился от застенчивости, а теперь мне стало ясно, что клеймо застенчивости будет стоять на мне до конца моих дней.
Я включил проигрыватель. Зазвучала медленная музыка. Я пригласил Катю. Света осталась сидеть за столом в одиночестве. Я целовал Катю в шею, в ухо, в губы.
- Когда же ты ко мне придешь? – прошептал я в ухо. – Приходи завтра.
- Нет, не могу.
- После завтра.
- Ты же знаешь: сессия, мне некогда.
- А когда ты сможешь прийти?
-  Когда можно будет поставить зачет по истории литературного языка.
Она упорно стремилась поставить наши интимные отношения на коммерческую основу. Она отдавалась мне только в том случае, если я оказывал ей какую-нибудь услугу (пусть даже мелкую).  Мне же  хотелось, чтобы она ложилась со мной в постель  бескорыстно.
Страшно было осознавать, что любимая женщина равнодушна к тебе. Обида и ревность меня не терзали только потому, что водка подавила все отрицательные эмоции.
Я проводил подруг до кинотеатра. Когда вернулся домой, на меня нахлынули воспоминания о первой семье. Я вспомнил Сашу, вспомнил Тоню, которая по максимуму удовлетворяла  мои и сексуальные, и эмоциональные потребности. Глаза затуманились, дыхание перехватило. «Не надо, Господи, не надо», - прошептал я.