Пифия

Аннотация

Это не профессия. Это добровольное согласие быть чужим органом. Глазом, который смотрит не своим зрением. Ртом, проговаривающим не свою боль. Нервом, который дёргают за нитку, намотанную на режиссёрский карандаш. Ирония в том, что, когда нитка обрывается, актёр продолжает дёргаться – уже сам, по инерции, имитируя жизнь так виртуозно, что забывает, где заканчивается роль и начинается он сам. Если это «сам» вообще существует.

Ограничение по возрасту: 18+ [формально, но на самом деле – монолог автора для тех, кто хотя бы раз в жизни ощущал себя марионеткой. Не важно чьей.]


ПИФИЯ [или долг немоты]


Вначале была Тишина. И Тишина была у Бога, и Тишина была Бог. Потом пришёл Режиссёр и сказал: «Да будет роль». И стала роль. И умозрительно увидел Режиссёр роль, что она хороша, и отделил актёра от не-актёра. И назвал актёр свет – сценой, а тьму – зрительным залом. И был вечер, и было утро: день первый.

Так мог бы начинаться миф о театре, если бы театр был религией. Но театр – не религия. Это конвейерная фабрика по производству сновидений духа на заказ, где актёр – всего лишь станок. Дорогой, обычно в миру в меру пьющий, иногда тонко настроенный, с душой вместо процессора, но – станок.

Актёр – это голос и живая кукла режиссёра. А не наоборот.

Эта истина настолько проста, что её не замечают. Как что-то намеренно выложенное на видное место. Чтобы не заметили.

Выпускники театральных вузов выходят на сцену, все переполненные священным трепетом, с ещё пахнущими типографской краской дипломами. И с надеждой. Им кажется, что они – творцы. Что их тело – храм. Что их голос – инструмент богов. А на самом деле они – глина. Глина, которой предстоит принять форму, которую вылепит другой человек. Часто – с руками, перепачканными не только глиной, но и чьей-то кровью, чьими-то слезами, чьей-то сломанной жизнью. И это нормально. Глину не только мнут, но и обжигают.

Режиссёр – это не просто профессия. Это онтологический статус. Это тот, кто смотрит на живую плоть со стороны и видит в ней материал. Не в циничном смысле – в смысле чистой, беспощадной оптики творца. Он берёт актёра, как скульптор берёт мраморную глыбу, и начинает отсекать всё лишнее. Отсекает неуместные интонации, неправильные жесты, ненужные привычки и типовые актёрские наработки, личную историю, иногда – человеческое достоинство. Оставляет только то, что нужно для конкретной роли. Получается шедевр. Не всегда, конечно. Речь-то об актёрстве. Поэтому идём дальше. Куда девается то, что отсекли?

Актёр носит это в себе. В карманах души, в складках подсознания, в папке «Шредер» на жёстком диске памяти. Иногда, просыпаясь ночью, он явно слышит голоса тех, кем был на сцене. Они шепчут: «Ты не настоящий. Ты – только мы». И актёр верит. Потому что это правда.

Следует ввести подобие клятвы Гиппократа для поступающих в театральные и кинематографические [актёрские] вузы.

Не для того, чтобы обезопасить зрителя от плохой игры. Зритель – существо [самка собаки!] выносливое. Он переживёт и фальшивый надрыв [театральное переигрывание], и неловкий жест, и слезу, выдавленную из глаз по системе Станиславского, но сдавшуюся по пути и не доползшую до актёрского подбородка. Зритель переживёт что угодно, кроме одного – кроме правды, которую не готов принять.

Клятва нужна, чтобы обезопасить самого актёра. От себя. От той Бездны, которая открывается, когда ты слишком долго смотришь в чужую душу, написанную на бумаге, и эта чёрная Бездна начинает смотреть в тебя.

Представьте: первокурсник, только что сдавший экзамен по сценической речи, стоит в белой рубашке [обязательно белой – цвет невинной чистоты, которой он сейчас публично лишится] перед алтарём Мельпомены. Вместо Библии – томик Чехова с закладками на «Чайке». Вместо креста – мысленно скрещенные театральный бинокль и кинокамера. И произносит:

«Я, вступая в цех перевоплощения, перед лицом своих будущих режиссёров, партнёров и тех, кто заплатит за билет, торжественно клянусь:

– Не путать грим с лицом. Помнить, что грим и макияж смываются, а кожа под ними – та же, что у зрителя в последнем ряду. И болит она от грубых прикосновений так же.

– Не принимать овации за любовь, а молчание зала – за ненависть. Аплодисменты – это зачастую лишь Вежливость. Тишина – это честность. И то и другое – не про тебя. Это лишь обязательный антураж моей профессии.

– Не выносить роль [и части её составляющие] с производства грёз домой. Оставлять её в гримёрке, повешенной рядом с костюмом. Не впускать её в постель, не кормить её своим завтраком, не знакомить с родителями. Потому что роль – любовница, которая однажды уйдёт, и унесёт с собой частицу тебя. Чем больше частиц унесено – тем меньше у тебя ты остаётся. Тем легче ты становишься. Вплоть до полного исчезновения.

– Помнить, что «безумно» и «мурашки» – не критерии качества, а слова-маркеры, демонстрирующие ограниченность и узость кругозора их применяющих. И у меня должна возникать аллергическая реакция на применение этих слов публикой. Не ориентироваться на них. Ориентироваться на пронзительность звенящей тишины внутри себя перед выходом на сцену и/или командой «Мотор!»/«Съёмка!» [зависит от привычек Режиссёра, а также от того, из Питера он или из Москвы].

– И главное – помнить, что за пределами сцены есть мир. Реальность, в которой ты не персонаж, а просто человек. Где никто не написал для тебя реплик, и где ты имеешь право молчать. Или быть собой. Или молчать по-настоящему, не выдерживая театральную паузу, а просто – не имея слов или желания играть. Потому что настоящая жизнь – это когда слова заканчиваются, а ты – нет.

Клянусь помнить, что моя задача – не наносить вред и не причинять моральные страдания зрителю. Не потому что зритель слаб, а потому что мои страдания, перелитые в роль, могут оказаться сильнее, чем его способность их вынести. И тогда он уйдёт из театра не обогащённым, а опустошённым. А опустошённый зритель – это зритель, который больше не придёт. И будет прав.

Клянусь помнить, что сам могу однажды стать Режиссёром и продолжить дело святого Карабаса-Барабаса.

Amen!».

После этой клятвы первокурснику вручают не диплом, а маленькое изящное зеркальце в серебряной сатинированной оправе. С выгравированной сзади legenda: «Смотри сюда каждый раз, когда выйдешь на поклон. Если увидишь там кого-то, кроме себя, – разбей. Или уходи со сцены навсегда.».

Никто не разбивает. Никто не уходит. Актеры – народ упрямый. Они продолжат собирать новых себя из осколков сыгранных старых ролей, как римскую мозаику, и не устанут удивляться, почему в итоге получается не их автопортрет, а абстрактная картина, на которой изображён кто угодно, только не они.

А зритель? Что зритель? Зритель смотрит «что дадут» и плачет. Его слеза [идеально круглая, с голубоватым отливом] всегда докатывается до подбородка. Или же он смеётся. Или молчит. И в этом его молчании иногда рождается та самая Тишина, которая была в том самом начале. И которая будет в конце. Потому что театр умирает не когда пустеют кресла. А когда актёр перестаёт чувствовать грань между собой и ролью. Когда живая кукла решает, что она и есть сама себе кукловод.

В этот момент режиссёр тихо уходит со своего места, гасит свет и садится в зрительный зал. На последний ряд, а не как обычно. Чтобы просто посмотреть. Как человек, который однажды создал нечто большее себя самого и теперь может позволить себе быть просто свидетелем.

Postscriptum

Кстати, о Гиппократе. Его клятва начиналась со слов: «Клянусь Аполлоном-врачевателем, Асклепием, Гигиеей и Панакеей». Наши актёры могли бы клясться Станиславским, Мейерхольдом, Чеховым и… – Бёрдсли. Потому что Бёрдсли – это напоминание: даже самый изысканный чёрно-белый рисунок – всего лишь линия на бумаге. И актёр – всего лишь атмосферный штрих на сцене. Главное, чтобы эти штрихи не запутались сами в себе, не сплелись в грубые нити, образовав петлю, которая затянется на чьей-то тонкой шее.

А если запутались – есть «Шредер». Туда отправляются не только тексты, которые не решились «эволюционировать». Но и лишние роли. Лишние версии себя. Чтобы освободить место для новой – той, которую ты ещё не играл, но которая уже ждёт за кулисами, нервно постукивая твоими собственными пальцами по твоему же актёрскому телу. Там, где у зрителя – сердце.