Бабочки Харольда

Бессонница — это как жить в мире, где у всех выключили звук, а тебе оставили.

Харольд Финч, семьдесят три года, вдруг понял это в три часа ночи, глядя на вентилятор на тумбочке. Лопасти стояли намертво, хотя Харольд готов был поклясться, что только что слышал их жужжание. Или не слышал? Он уже не понимал. Глаза горели, как после сварки, веки были наждачной бумагой, но стоило их закрыть — мозг включал передачу «Кошмарное ток-шоу внутреннего голоса».

– Ты проспал всю свою жизнь, Харольд. Теперь будешь бодрствовать всю смерть. Справедливо, да? Помнишь, как в сорок седьмом косил сено у Боба Бейкера? Вот тот запах свежего сена... А сейчас ты нюхаешь собственную старость. Где справедливость, Харольд?

— Заткнись, — прошептал старик в потолок. Потолок, конечно, не заткнулся. Он начал рассказывать Харольду о том, что скоро солнце взойдет, но это не принесет облегчения, потому что днем он будет клевать носом в кресле, а ночью цикл повторится. Ад для пожилых — это когда у тебя отняли сон, но оставили память.

Он сел на кровати, чувствуя, как позвоночник издает сухой треск, словно ветки под ногами толстяка. Подошел к окну. Улица Мейпл-стрит спала. Идеальные газоны, идеальные заборы, «шевроле» 1959 года у дома миссис Гибсон. Америка, которую он знал. Которая пахла бензином с этиловой добавкой, свежескошенной травой и надеждой.

И тут это началось снова.

Сначала картинка поплыла, как кисель. Уличный фонарь моргнул, хотя ветра не было. А потом Харольд увидел.

Не глазами. Где-то в затылке, там, где обычно сидела мигрень от недосыпа, включился проектор. Он увидел дом Гибсон. Но дом горел. Языки пламени лизали небо, а внутри, за окном спальни, билась руками миссис Гибсон, и ее крик был беззвучным, потому что Харольд слышал только тишину своей комнаты. На газоне перед домом валялась опрокинутая детская коляска, и она тоже горела.

Харольд моргнул, отшатнувшись от окна так резко, что ударился поясницей о стул сзади. Боль была настоящей. А видение? Он выглянул снова. Дом Гибсон стоял целый. Фонарь горел ровно.

— Чушь, — выдохнул Харольд. — Белая горячка. Или «Овальтин» скис.

Но внутренний голос, этот сволочной ночной комментатор, тут же вставил свои пять центов:

– А ты посмотри на часы, Харольд. Три ноль-пять. Пожар случится ровно через три дня. В три ночи. Она уснет с сигаретой. Ты же знаешь, она курит в постели, старая дура. Ты мог бы предупредить.

— Никому я ничего не должен, — огрызнулся Харольд в пустоту. — Мне девятый десяток, я имею право на галлюцинации.

Но он предупредил. На следующее утро, чувствуя себя полным идиотом, он подошел к миссис Гибсон, когда та поливала розы.

— Мардж, ты бы бросила курить в постели…

Она посмотрела на него с сожалением:

— Харольд, я курю только на веранде. С тех пор как Джимми родился.

Харольд кивнул и ушел. В ту ночь он не спал опять. И увидел другое.

Он увидел, как через год их городок накроет волной дешевых пластиковых домов, как вырубят старый кленовый парк, построят торговый центр, и молодые уедут, потому что здесь станет скучно и дорого. Он увидел войну в джунглях, которую показывали по ящику, но кровь была не киношная, а настоящая, и она текла по экрану его оконного стекла. Он увидел, как его страна сходит с ума. Убивают президентов. Жгут города. Молятся на телевизор. Он увидел дым, черный, жирный дым, поднимающийся над горизонтом где-то вдалеке, и понял — это будущее. Конец всего. Не ядерный взрыв, а что-то медленное, вонючее, как разлагающееся тело.

Он стал ходить по соседям. Рассказывать. Ему улыбались, кивали, крутили пальцем у виска за спиной. Кто-то сказал:

— Бедняга, его война сломала.

Какая война? Первая мировая? Он был слишком молод для неё. Вторая? Он чинил грузовики в тылу. Он просто не спал. И видел.

Единственным, кто не крутил пальцем у виска, был Дэвид, соседский мальчишка, лет десяти, тощий, веснушчатый, с вечно разбитыми коленками. Он притащился к Харольду в субботу днем, когда старик ковырялся в своем сарае, пытаясь починить старый радиоприемник «Филко» (бессмысленно, но руки надо было занять).

— Мистер Финч, — сказал Дэвид, глядя исподлобья. — А правда, что вы видите будущее?

Харольд крякнул, чуть не прищемив палец отверткой.

— Правда. Только всем плевать.

— А мне не плевать, — Дэвид шмыгнул носом. — Вы мое будущее видели? Что со мной будет?

Харольд посмотрел на мальчика. И вместо того, чтобы отшутиться, вдруг нырнул в это свое состояние. В глазах защипало, мир поплыл. Он не хотел этого. Но проектор включился.

Он увидел Дэвида. Взрослого. Лет сорока. Дэвид стоял в странной комнате с мигающими огоньками, перед ним была доска, исписанная формулами. На стене висел портрет какого-то человека в костюме и огромный американский флаг. Дэвид улыбался. Он выглядел усталым, но счастливым. А потом картинка изменилась. Харольд увидел, как Дэвид идет по коридору, а вокруг него бегают люди в белых халатах, хлопают его по плечу, пожимают руку. За огромным окном была видна Луна. Или не Луна. Что-то другое. Что-то серое и пыльное. А потом Дэвид вышел наружу, в скафандре, и сделал шаг по этой пыли.

Видение схлопнулось. Харольд стоял, вцепившись в верстак, и трясся.

— Ты, парень, — прохрипел он. — Ты пойдешь в звездные люди. Ты до Луны достанешь. Если только...

Он осекся. Он вспомнил, что видел до этого. Дым. Грязь. Гибель.

— Если только что? — глаза Дэвида горели.

Харольд вышел из сарая и показал рукой на горизонт, западнее городка.

— Там. Через двадцать лет там построят Завод. Химический. Чтобы травить землю, делать дешевое дерьмо и продавать его людям. Там будет плохо, Дэвид. Очень плохо. Оттуда поползет зараза. И она убьет все. Город умрет еще до того, как ты вырастешь и станешь большим человеком. Люди уедут, тут станет пусто. И твоя Луна никому не будет нужна, потому что все будут болеть раком и пить таблетки от головной боли. Это я тоже видел. Сначала дым, потом пустота.

— А мы можем это остановить? — спросил Дэвид. Просто. Как спрашивают, можно ли пойти поиграть в бейсбол.

Харольд хотел рассмеяться. Смешно. Дряхлый старик с бессонницей и десятилетний пацан против будущего. Против политиков, против денег, против самой ткани времени.

Вместо смеха из его горла вырвался сухой, каркающий звук — не то кашель, не то смех.

— Остановить? — переспросил он, и его внутренний голос, обычно циничный и злобный, вдруг замолчал, впервые за долгие годы. — Ну, малыш. Если я и научился чему-то за эти бессонные ночи, так это тому, что будущее не высечено в камне. Оно как... как студень. Дрожит. Если ткнуть пальцем в одном месте, оно колышется в другом.

Он посмотрел на свои руки. Старые, в пигментных пятнах, трясущиеся. Руки, которые давно ничего не строили, только чинили всякую рухлядь в сарае.

— Значит, нам надо ткнуть, — сказал Дэвид.

— Ткнуть, — эхом отозвался Харольд. — Только не пальцем, Дэвид. Не пальцем.

Он замер, глядя куда-то сквозь мальчика. Внутренний голос, который должен был бы сейчас отпустить ехидное замечание про старческий маразм, молчал. Вместо этого в голове Харольда снова что-то щелкнуло, и он увидел это. Не будущее. Решение.

— Динамит? — с надеждой спросил Дэвид. — У моего дяди есть ружье!

— Динамит — это для дураков, — Харольд покачал головой, и на его лице впервые за много лет появилась улыбка. Не добрая. Странная. Бессонная. — Динамит взрывает камни. А нам нужно взорвать им мозги. Все сразу. И сделать это так, чтобы они не поняли, что их взорвали.

— Я не понимаю, мистер Финч.

Харольд положил руку на плечо мальчика. Рука дрожала — то ли от старости, то ли от предвкушения.

— Завод построят большие шишки из города. Они приедут на слушания в мэрию. Будут говорить про рабочие места, про процветание. И все им будут хлопать, потому что люди — стадо баранов, Дэвид. Бараны видят только траву под ногами. А мы с тобой видим будущее. Значит, мы — пастухи.

*    *    *

В ту ночь Харольд впервые за долгие месяцы уснул. Проспал двенадцать часов кряду, без снов, без видений, без внутреннего голоса. А проснувшись, почувствовал себя не отдохнувшим, а странно легким. Как будто сбросил груз, который тащил всю жизнь.

Он достал с чердака старый чемодан. Там лежали вещи его жены, умершей пять лет назад. Платья, пахнущие нафталином и прошлым. Харольд аккуратно перебрал их, отложил самые яркие — красное с блестками, синее в горошек, желтое шелковое. Потом пошел в сарай и достал швейную машинку «Зингер», на которой Мэри подшивала ему брюки и рубашки.

Две недели он почти не выходил из дома. Дэвид приносил ему еду и смотрел, как старик колдует над тряпками. Харольд шил. Пальцы, скрюченные артритом, вдруг обрели былую ловкость. Он перекраивал платья жены, сшивал их вместе, укреплял проволокой, которую вытащил из старого забора.

— Это будут флаги? — спросил Дэвид, когда Харольд закончил первое изделие — нечто красно-сине-желтое, бесформенное, но яркое.

— Нет, парень. Это будут они.

Харольд объяснил. Дэвид слушал, открыв рот, а потом рассмеялся — звонко, по-детски, но в этом смехе уже слышались нотки чего-то взрослого, почти безумного.


*    *    *

Слушания в мэрии назначили на четверг, семь вечера. Зал был набит битком. Мистер Мейерсон из городского совета разливался соловьем про инвестиции и светлое будущее. Люди кивали. Мужчины в дешевых костюмах из города улыбались, показывая ровные зубы.

Харольд и Дэвид сидели в последнем ряду. Перед ними на полу стоял тот самый чемодан.

— Боишься? — шепнул Харольд.

— Нет, — соврал Дэвид. Губы у него тряслись.

— Правильно. Бояться надо, когда спишь наяву. А мы не спим.

Когда мистер Мейерсон дошел до слов «светлое будущее для наших детей», Харольд встал. Он был в своем старом костюме, мятом, но чистом. В руках он держал чемодан.

— Мистер Финч? — Мейерсон удивленно поднял брови. — У вас вопрос?

— У меня ответ, — сказал Харольд.

Он вышел в проход, щелкнул замками чемодана и поднял крышку. По залу пронесся вздох — там лежали они. Семь чучел. Семь огромных, неправдоподобно ярких бабочек с размахом крыльев в полметра. Красные, синие, желтые, с узорами из бисера и стекляруса, с усиками из швейных игл. Они переливались в свете люминесцентных ламп, как витражи.

— Что это за чертовщина? — спросил один из городских.

— Это Монархи, — сказал Харольд. Голос его звучал ровно, без старческой дрожи. — Данаида Монарх. Вы знаете, что они едят?

Тишина. Дэвид затаил дыхание.

— Молочай, — ответил Харольд сам себе. — Ядовитое дерьмо, от которого дохнут птицы. Но бабочкам плевать. Они накапливают яд. А еще они летают за три тысячи миль, чтобы вернуться туда, где родились. У них мозг размером с булавочную головку, но они знают то, чего не знаете вы. Они знают, что дом — это дом, даже если дом травят.

Он поднял одну из бабочек — красную с черным, самую большую.

— Я сшил их из платьев моей жены. Она умерла. Как этот город умрет, если вы построите свою фабрику. Как страна умрет, если вы будете плодить такие фабрики. Как мир сдохнет, если вы не остановитесь.

— Мистер Финч, присядьте, — Мейерсон побледнел. — Вызовите кого-нибудь...

— Я не закончил, — Харольд шагнул ближе к сцене. — Я вижу будущее. Каждую ночь. Я видел, как горят дома. Как гибнут дети. Как ваши химикаты текут в реку. А еще я видел, как Дэвид ходит по Луне, но никто не смотрит наверх, потому что все смотрят в землю, в ямы, которые вы роете. И знаете что?

Он перевел дух. В зале было тихо, как в морге.

— Я больше не хочу этого видеть. Я хочу спать. Спокойно. По-человечески. Поэтому я принес вам подарок.

Он достал из чемодана вторую бабочку, потом третью, четвертую. Расставил их на полу перед сценой. Семь разноцветных призраков, смотрящих на людей пустыми глазницами из бисера.

— Вы построите завод, — сказал Харольд. — Я не дурак, я знаю, что деньги решают всё. Но каждый раз, когда вы будете подписывать бумажку, каждый раз, когда будете включать станки, каждый раз, когда ваши дети будут пить воду из-под крана — вы будете вспоминать этих бабочек. Вы будете вспоминать, что какой-то сумасшедший старик и маленький мальчик сделали их, чтобы вы не забыли: мир — это не только ваши прибыли. Мир — это еще и то, что останется после вас.

Он повернулся и пошел к выходу. Дэвид семенил за ним, волоча опустевший чемодан. На пороге Харольд обернулся.

— И еще. Я видел, что через двадцать лет вы все умрете. Но не от рака. От скуки. Потому что убьете всё живое вокруг, и смотреть будет не на что, кроме телевизора. Спокойной ночи, дамы и господа.

Дверь захлопнулась.

*    *    *


Через два дня Харольд Финч умер во сне. Просто не проснулся. Врач сказал — сердце, возраст, ничего удивительного. На похороны пришло полгорода — не потому что любили, а потому что хотели убедиться, что старик действительно мертв и больше не будет пугать их своими бабочками.

Дэвид стоял у гроба и смотрел на спокойное лицо мистера Финча. Впервые за долгие годы старик выглядел отдохнувшим. Дэвид сунул руку в карман и нащупал там маленькую бабочку — одну из тех, что Харольд сшил из обрезков, синюю, размером с ладонь. Он оставил ее себе. На память.

Завод построили. Через три года. Аккурат на западной окраине, там, где Харольд показывал пальцем.

Но Дэвид иногда просыпался по ночам и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине. Ему казалось, что в этой тишине кто-то шевелится. Кто-то яркий и безумный, сшитый из старых платьев и бессонницы.

И однажды, когда Дэвид станет совсем взрослым, когда он действительно полетит на Луну, он возьмет с собой ту маленькую синюю бабочку. Просто чтобы кто-то смотрел на звезды вместе с ним.

А вдруг сработает?