Часть 5 Двенадцать месяцев Святограда

 

Святоград Луганский, улица Карла Либкнехта, 62а.

День пятый. Утро, которое длится уже вечность.

 

Аркан сидел за столом и перебирал бумаги. Четыре дня. Четыре истории. Четыре жизни, которые он прожил как бы по настоящему. А может, и не как бы — может, и вправду по-настоящему.

 

За окном было тихо. Но тишина эта была особенная — не мёртвая, как в первый день, а живая, на распашку раскрывающая некие врата. Солнечные батареи на крыше отражали солнце. В Натальевском переулке пробежал ветер. В парке зааплодировали ему липы.

 

— Ну что, — сказал Аркан вслух. — Пора собираться.

 

Дверь скрипнула. Вошёл Рыжий. Следом, как-то боком, протиснулся Аист. За ними — Виктор Иванович с палкой, а за ним, толкаясь в дверях, появились сразу двое Петров: взрослый, в камуфляже, и маленький, на руках у молодой матери, которая зачем-то тоже пришла.

 

— А вы все здесь как? — удивился Аркан.

 

— А вот так, — сказал Виктор Иванович, усаживаясь на табурет. — Финал. Положено всем присесть на дорожку.

 

— У нас тут, понимаешь, — вставил Аист, — по законам жанра, последняя сцена. Все персонажи должны выйти на поклон.

 

— Какой ещё поклон? — улыбнулся Аркан.

 

— Обыкновенный, — вздохнул Аист. — Как в театре. Только у нас не театр, а жизнь. Или наоборот. Я запутался.

 

— Он всегда путается, — подал голос Рыжий. — Птица.

 

— Сам ты птица, — обиделся Аист.

 

— А кто ты? — удивился маленький Петро, выглядывая из-за маминого плеча.

 

— Я — символ, — гордо сказал Аист. — В четвёртом задании меня вставили, я теперь обязан.

 

— А я — реальность, — сказал Рыжий. — Меня чуть не утилизировали, но Аркан спас. Точнее, не спас, но историю написал, и я теперь живой.

 

— А я — память, — сказал взрослый Пётр. — Погиб в четырнадцатом, вернулся в двадцать шестом. Как видите, не один, а сразу в двух экземплярах. Правда, до рассказа я был Романом. Не написанным. А по жизни. С соседней с Натальевским улицы. Роман Тютюнник я. Вот аист сюда меня и принёс. Домой.

 

— А я — надежда, — тихо сказала молодая мать, прижимая к себе ребёнка.

 

— А я... — начал было Виктор Иванович, но его перебил Аист:

 

— Ты — хранитель. Книг, ключей, смыслов. И Бунинской любви к жизни.

 

Виктор Иванович с улыбкой и подпрыгнувшими бровями завис на полумысли .

 

---

 
 Выход месяцев

 

— Так, — сказал Аркан. — Давайте по порядку. У нас тут пять дней прошло. Каждый день — как месяц в сказке. Помните, «Двенадцать месяцев»? Там они по очереди выходили, и каждый приносил своё.

 

— А у нас сколько? — спросил Рыжий. — Пять. Не хватает до двенадцати.

 

— А мы и не все сразу, — объяснил Аркан. — Мы по очереди, но вместе. В одной комнате. Как те месяцы у костра.

 

— А костёр где? — оживился маленький Петро.

 

— Вместо костра — смыслы, — сказал Виктор Иванович. — Вы, главное, не ссорьтесь. Каждый пусть скажет, что с ним было. А потом вместе решим, что дальше.

 

Первым вышел вперёд тот самый, первый день. Он был прозрачным, почти невидимым, и пахло от него тишиной и степью.

 

— Я — День первый, — сказал он. — День, когда изменилась реальность. Когда Аркан проснулся и понял: мир не тот. За калиткой — степь, а не улица. Солнечные батареи отражают луну. И рука дрожит.

 

— Помню, — кивнул Аркан. — Страшно было.

 

— Страх — это не я, — покачал головой День первый. — Я — удивление. Я — вопрос. Я — начало.

 

Он отступил в тень, и на его место вышел День второй. Тот был тёмным, с отблесками света, и от него веяло тревогой.

 

— Я — День второй, — сказал он. — День теней. День, когда за Арканом наблюдали. Когда в Натальевском переулке стояла фигура. Когда рука написала девять имён.

 

— Тех самых, — тихо сказал взрослый Пётр. — Моего и ещё восьми.

 

— Да, — подтвердил День второй. — Я — напряжение перед выбором. Я — импульс между памятью и жизнью.

 

— Но выбор-то сделали, — напомнил Аркан.

 

— Сделали, — согласился День второй. — Потому я и здесь.

 

Он отошёл, уступая место третьему. Тот был красноватым, тяжёлым, и воздух вокруг него струился как над раскалённом на солнце песком.

 

— Я — День третий, — прогудел он. — День гнева. День трагической ошибки. День, когда ты, Аркан, не спас собаку. И когда собаку спасли другие.

 

— Я там был, — тявкнул Рыжий. — Я радуюсь, что человечность - это человечность. Нравится.

— А могло не понравиться, — строго сказал День третий. — Я — про то, что гнев без любви — смерть. А любовь без действия — пустота.

 

Он тяжело вздохнул и отошёл.

 

Четвёртый день был пёстрым, как купальники на пляже. В нём мешались чернила и свет, стихи и проза, правда и вымысел.

 

— Я — День четвёртый, — сказал он. — День, когда Аркан заговорил с автором. Когда стихи вышли на свет. Когда собака заговорила, а аист прилетел.

 

— Я уже тогда прилетел, — вставил Аист. — Просто меня не заметили.

 

— Заметили, — улыбнулся День четвёртый. — В финале все замечаются. Я — про правду. Про то, что самое главное — не выдумка, а жизнь. И что жизнь продолжается в стихах.

 

Он поклонился и отступил.

 

Настала очередь пятого дня. Он был светлым, спокойным, и от него пахло свежеиспечённой выпечкой и утренним кофе.

 

— Я — День пятый, — сказал он. — Сегодняшний. Я — про итог. Про то, что все вы здесь ВМЕСТЕ и СООБЩА. Про то, что конец — это всегда начало. Про то, что...

 

— Постой, — перебил его Аист. — Ты же ещё не закончился. Мы внутри тебя, КАК В МАТРЕШКЕ. Да! - Матрёшка самый подходящий образ.

 

— А я про это и говорю, — улыбнулся День пятый. — Я — про вечность. Которая внутри каждого дня.

 

Он развёл руками, и комната наполнилась светом.

 

---

 

  Разговор у костра

 

— Красиво, — сказал Аркан. — А теперь давайте поговорим. По-человечески.

 

— Давай, — согласился взрослый Пётр. — Я, например, хочу знать: зачем я вернулся?

 

— А ты не знаешь? — удивился маленький Петро.

 

— Знаю, но хочу, чтобы другие сказали.

 

— Ты вернулся, — начал Рыжий, — чтобы жить. Чтобы быть. Чтобы напоминать: смерти нет.

 

— А я, — подал голос Аист, — я вернулся, чтобы носить души. Как в той сказке про журавлей и аистов.

 

— А я, — сказал Виктор Иванович, — я всё это время был здесь. Сторожил. Ждал.

 

— Чего ждал?

 

— Чтобы вы поняли: Святоград — не в пророчествах о «потом, когда-то». Он — в вашем выборе человечности сегодня. Святоград в каждом. В Рыжем, в Петре, в Аисте, в Аркане. В тех, кто помнит. В тех, кто не проходит мимо.

 — Человечность во мне?— Улыбнулся глазами Рыжий. - Догадался или ты знал?

Вопрос озарил комнату.

Маленький Петро сполз с маминых рук и подошёл к взрослому Петру. Посмотрел на него снизу вверх.

 

— Ты — это я? — спросил он.

 

— Ты — это я, — ответил взрослый. — Только следующий. Следующий тропинкою, протоптанной мною.

 

— А я тоже стану большим?

 

— Обязательно.

 

— И тоже умру?

 

Все замерли.

 

— Все умирают, — тихо сказал Аркан. — Но не все остаются живыми.

 

— А как остаться живым? — спросил маленький Петро второго. — Вот как ты? Ты же умер, а теперь стоишь тут.

 

Взрослый Пётр присел на корточки, взял мальчика за руку.

 

— Понимаешь, — сказал он, — есть одна тайна. В школе не учат, в книжках не пишут. Но все, кто прошёл войну, её знают.

 

— Какую тайну?

 

— Жизнь вечная. А смерть — она как баня, где смывается ветхость жизни, но не сама жизнь. ЖИЗНЬ — сейчас. В каждом твоём вдохе. В каждом слове, которое ты говоришь. В каждом, кого ты любишь. А «баня» — это просто... перерыв. Антракт. А потом — снова на сцену.

 

— Как в театре? — оживился Аист.

 

— Как в театре, — кивнул Пётр. — Только декорации другие.

 

Маленький Петро задумался. Потом повернулся к Рыжему:

 

— А ты?

 

— А что я? — по-ангельски ответил пёс. — Я здесь просто собака. Меня нелюди чуть не убили, как ИСТРЕБИЛИ коренных жителей в Америке. Но Аркан написал про меня стихи, и я остался. Теперь я тут навсегда. В этой истории.

 

— Везёт тебе, — вздохнул Аист. — А мне придётся улетать. В следующую историю про аистов, которые приносят новорожденных детей родителям.

 

— А ты не улетай, — предложил Рыжий. — Оставайся. Места хватит.

 

Аист посмотрел на него с сомнением, потом на Аркана.

 

— А можно?

 

— Можно, — сказал Аркан. — Вы все останетесь рядом с «Афонским монастырём» в Святограде Луганском . В этих стенах. В этих словах. В памяти тех, кто будет их читать.

 

— А если никто не будет читать? — спросил маленький Петро.

 

— Будет, — уверенно сказал Виктор Иванович. — Потому что такие истории не забываются. Они как молитва. Раз сказанная — уже живёт.

 

---

 

 Русский ДУХ

 

В комнате стало тесно от присутствия. Казалось, стены расширились, впуская ещё кого-то. И действительно — из углов начали проявляться образы. Те самые, из второго задания. А за ними — фигуры в камуфляже. Пацаны из Дебаля. Те, что из света в конце тоннеля. Те, что лежали в воронках. Те, чьи имена Аркан записал в первый день.

 

— ЗДОРОВО, — выдохнул Аркан. — Смогли?

 

— Ждали, — ответил один из образов. — Пока соберётесь.

 

— Собрались.

 

— Видим.

 

— Ну и как? — спросил взрослый Пётр. — Стоило?

 

— А ты как думаешь? — усмехнулся светоносный образ. — Ты же сам один из нас.

 

— Я — да. А они? — Пётр обвёл рукой живых.

 

— Они — тоже из круга жизни. Только ещё не знают.

 

Маленький Петро смотрел на пресветлые образы во все глаза. Не боялся. Смотрел и пытался понять.

 

— Дедушка, — сказал он вдруг одному из них. — А ты кто?

 

Образ дрогнул. Приблизился. В свете утра проступили черты — старые, усталые, но родные.

 

— Я — твой прадед, — прозвучал словом образ. — Тот, кто ушёл с журавлями в сорок третьем. И вернулся в четырнадцатом. И ушёл опять. И вот теперь...

 

— Теперь ты здесь, — закончил маленький Петро.

 

— Теперь я здесь.

 

— А как это — быть мёртвым?

 

Словообраз прильнул в Петру всей своей жизненной теплотой и любовью. Мурашки на коже мальчика на прикосновение деда отреагировали в миг.

 

— Это продолжать быть живым, — прозвучало наконец. — Только с избытком: главное — не то, что с тобой случилось, а тот избыток тебя, что  живёт дальше  с новым выходом на сцену  и то, что ты оставил после себя намедни.

 

— А что ты оставил?

 

— Тебя, — улыбнулся светлый образ. — И вот ещё.

 

Он показал движением на комнату. На Аркана. На Рыжего. На Аиста. На радость в глазах напротив.

 

— Во всём этом — тоже я. Потому что жил чтобы жить и быть и дальше. 

 

Маленький Петро задумался. Потом спросил:

 

— А что следует сделать, чтобы остаться в живых?

 

Пауза.

 

— Вот это вопрос, — отозвался образ. — Очень по-русский. Как в анекдоте про Вовочку и его экзамен по истории. Учительница ему:если зачёт — в рай, а не сдашь экзамен, попадёшь в ад. Вовочка тогда то и спросил: а что сделать, чтобы остаться в живых?

 

— И что? — спросил маленький Петро.

 

— А вот что, — ответил Аркан. — Оставаться русским, православные — они живые. Не в раю, не в аду — живые. Здесь. Сейчас. Всегда.

 

— Как это?

 

— А вот как в этих строках: «Ни в ад, ни в рай... коль стал ты человеком, то с аистом — назад — к себе домой... где день рожденья». С Богом. Ведь Он — с нами. И мы — с Ним. И раз Он на Земле, то и нам не пристало быть где-то отдельно.

 

— Это стихи? — спросил маленький Петро.

 

— Это правда, — сказал Аркан. — День рождения — он не один раз. Он каждый раз, когда ты произносишь первое слово слово - МА-ма...впервые делаешь вдох и понимаешь: ты любим и нужен. Ты любишь. Ты — часть чего-то большого, чем ты сам. И даже больше: ты часть Света т.е. руси.

 

— Чего?

 

— Святограда, — сказал Виктор Иванович. — Той самой "Острой брамы" (звездных врат)... которых нет на карте, а в сердце.

 

---

 

 Часть четвёртая. Многоточие

 

Солнце поднялось выше. Тени начали бледнеть, но не исчезали — просто становились светлее.

 

— Пора, — сказала одна из них.

 

— Куда? — спросил маленький Петро.

 

— Нам — обратно. В русь ( это « движение», «развитие», «свет»). А вам — дальше— в русь, т.е. ЖИТЬ.

 

— А мы встретимся?

 

— А вы не расставались, — улыбнулась тень. — В РУСИ мы всегда с вместе. В каждом вашем шаге. В каждом слове. В каждом новом дне.

 

Образы таяли. Последним исчез взрослый Пётр — но не совсем: он как-то перетёк в маленького Петра, и тот стал чуть старше, чуть серьёзнее, но по-прежнему смотрел на мир ясными детскими глазами.

 

— Ух ты, — сказал он. — Я теперь двоих помню.

 

— Кого? — спросила мать.

 

— Себя — большого. И себя — маленького. И ещё дедушку. И тех, в камуфляже.

 

— И что они тебе сказали?

 

— Сказали: живи. Просто живи. И всё.

 

Мать прижала его к себе. Рыжий подошёл, лизнул руку. Аист захлопал крыльями.

 

Аркан смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, от которого плавятся камни, а то, от которого тает лёд.

 

— Ну что, — сказал он. — Точку ставить?

 

— А может, не надо? — предложил Аист. — Пусть будет многоточие.

 

— Как это?

 

— А вот так. Точка — это конец. А многоточие — это... продолжение следует.

 

— Следует? — переспросил Рыжий. — Кому следует?

 

— Всем, — сказал Аист. — Тем, кто будет это читать. Тем, кто будет это помнить. Тем, кто придёт после.

 

Аркан подошёл к столу. Взял ручку. Левая рука лежала спокойно — впервые за пять дней.

 

— Ладно, — сказал он. — Пусть будет многоточие.

 

И написал в самом низу последнего листа:

 

**...**

 

— Готово, — сказал он.

 

— Нет, — покачал головой Виктор Иванович. — Ты забыл кое-что.

 

— Что?

 

— Смысл. Самое главное.

 

Аркан посмотрел на него. Потом на Рыжего. На Аиста. На мать с ребёнком. На горы бумаги. На солнечный свет за окном.

 

— А смысл — он не в буквах, — сказал он. — Он — в этом.

 

Он обвёл рукой всех.

 

— В том, что мы вместе. В том, что мы есть. В том, что мы будем.

 

— Аминь, — сказал Виктор Иванович.

 

— Аминь, — повторил Рыжий.

 

— Аминь, — сказал Аист.

 

— Аминь, — прошептал маленький Петро.

 

— Аминь, — сказала его мать.

 

И Аркан, глядя на них, добавил:

 

— Аминь. С Богом.

 

---

 

 Эпилог, который может и не эпилог

 

За окном шумел парк. По Натальевскому переулку шли люди. В епархии на берегу Лугани звонили колокола.

 

Аркан вышел во двор. За ним — Рыжий. Над головой кружил Аист, делая круги над монастырём.

 

— Ну что, — сказал Аркан псу. — Пойдём в парк?

 

— Пойдём, — тявкнул Рыжий.

 

Они вышли за калитку. Улица Карла Либкнехта жила своей обычной жизнью. Бабушки на лавочках. Дети на велосипедах. Мамы с колясками.

 

На скамейке под старой липой сидела молодая пара. Рядом бегал Петро — уже большой, лет пяти, и гонял голубей.

 

Увидев Аркана и Рыжего, он подбежал.

 

— Дядя Аркан! — закричал он. — А правда, что вы мне рассказывали про журавлей?

 

— Правда, — улыбнулся Аркан.

 

— А про аистов?

 

— И про аистов.

 

— А про то, что я — это не только я?

 

— Это самая главная правда.

 

Петро задумался. Потом посмотрел на небо, где всё ещё кружил Аист.

 

— А он к нам надолго?

 

— Навсегда, — сказал Аркан. — Как и мы все.

 

Солнце светило. В парке пахло липами. Где-то далеко, за горизонтом, продолжалась жизнь. И смерть. И воскресение.

 

Но это уже совсем другая история.

 

А эта закончилась.

 

Или только началась. https://yandex.ru/video/preview/13038577842625654900

 

*С Богом, друзья.*