Тварь из болота невыполненных обязательств

Билли Ходжес смотрел на светофор и думал о том, что его мозг — это осиное гнездо, которое облили бензином и поднесли спичку. Мысли жужжали, жалили и горели одновременно. Всему виной была «Программа».

Профессор Хэтэуэй, сухой как прошлогодний гербарий и с глазами человека, который видел, как умирают надежды первокурсников, дал им задание. «Контроль вербальной импульсивности». Билли вызвался добровольцем. Не по доброй воле, конечно. После того случая в библиотеке, когда он «попросил» шумного парня сдвинуть свою толстую задницу и заткнуть варежку, используя такие эпитеты, от которых у статуи Аполлона отвалились бы мраморные яйца, деканат поставил ультиматум: или вы летите из университета со свистом, или вы работаете над собой, мистер Ходжес.

И он работал. Пытался не материться. Но это было всё равно что пытаться остановить когтистую тварь голыми руками. Слова-паразиты — это была ерунда. А вот когда молоток ударял по пальцу, из глубин его существа рвалось такое, что, наверное, говорили на заседаниях адского парламента. Не получалось. Совсем.

А потом, примерно месяц назад, его осенило. Прямо в «Квик-Стопе», когда он пролил на себя кофе. Вместо привычного «Ай, бл…, горячо, мать твою!», он вдруг выпалил, глядя на расплывающееся пятно на новой рубашке: «О, великолепно! Мой билет в клуб неудачников только что прожгли на груди раскаленным кофе!»

Продавщица, толстая негритянка по имени Шерри, уставилась на него так, будто заговорил ее тостер. А потом зашлась смехом, от которого задрожали банки с бобами на полках.

И Билли понял. Метафоры. Вот оно, спасение. Ты не просто ругаешься — ты строишь маленькую, желательно черную, театральную сцену у себя во рту и выпускаешь оттуда актера. И чем смешнее и мрачнее выходила сцена, тем легче ему становилось. Гнев не уходил, он сублимировался в искусство. Он стал, мать его, поэтом дорожного гнева и бытового идиотизма.

И вот теперь он сидел в своем «Шевроле Импала» 67-го года, рычащем звере с выцветшим синим капотом, и ждал зеленого. Сзади, на заднем сиденье, лежал учебник по истории Средних веков и грязная футболка. Впереди была пустая дорога, ведущая к его обшарпанной квартире.

Зеленый. Билли нажал на газ. «Импала» кашлянула, чихнула и понеслась через перекресток.

Удар был страшным.

Не просто «дзынь», а грохот сминаемого металла, визг резины и звон стекла, который отозвался эхом в каждом позвонке. Мир вокруг Билли накренился, завертелся и замер. Его «Импалу» развернуло поперек дороги. В бок, прямо в водительскую дверь, впечаталась чудовищных размеров морда пикапа «Додж». Радиаторная решетка скалилась хромом, будто улыбка стоматолога-садиста.

Билли тряхнуло, он ударился плечом о дверь. В голове зазвенело. А потом пришла боль. Острая, пульсирующая. И следом за ней, из самого темного, самого первобытного угла его сознания, рванулась Она. Та самая, адская, восьмиэтажная тирада.

Он открыл рот, чтобы излить на голову водителя пикапа всё, что он думает о его родословной, сексуальных предпочтениях и умственных способностях.

Но сработал рефлекс. «Программа». Он сжал зубы так, что они скрипнули.

Вдох. Выдох.

Дверь пикапа распахнулась. Оттуда, как медведь из берлоги, вылез детина. Ему было под шестьдесят, лицо цвета хорошо прожаренного бифштекса, на голове бейсболка с логотипом комбайна «Джон Дир», а из-под клетчатой рубахи, заправленной в потертые джинсы, нависало солидное пивное брюхо. Он подошел к машине Билли, упер руки в бока и уставился на помятую дверь. Его глаза, маленькие и злые, как у кабана, встретились с глазами Билли.

Фермер открыл рот. И из этого рта полилось. Без метафор, без аллегорий, чистейший, как слеза младенца, концентрат.

— Какого……………………………………………………………………………, …………………………………………………………………………………………………………………………………………………….понял, мудила?!

Билли слушал эту симфонию. Обычно его бы уже понесло. Но сейчас, на фоне адреналина и боли в плече, это звучало как музыка прошлого, от которой он пытался отвыкнуть. У него созрел план. Чистый, как злой умысел.

Он медленно, стараясь не делать резких движений, открыл дверь. Петли жалобно скрипнули, задетые ударом. Билли вылез, чувствуя, как подкашиваются ноги, и встал напротив фермера. Тот был на голову выше.

— Сэр, — начал Билли. — Я стою здесь, на осколках собственной гордости и, судя по звуку, заднего крыла. В моей голове сейчас сидит маленький человечек в костюме из гремучей змеи и бешено колотит молотком по гонгу, выкрикивая слова, которые заставили бы покраснеть даже морского пехотинца в увольнительной.

Фермер моргнул. Его кулаки, сжатые для продолжения атаки, слегка расслабились.

— Видите ли, — продолжил Билли, чувствуя прилив вдохновения, — у меня было трудное утро. Сначала кофе сжег мое сердце, а теперь вот вы, с вашим великолепным, могучим, как бизон, автомобилем, решили устроить моей «Импале» неожиданный и крайне интимный контакт.

Фермер открыл рот, чтобы снова вставить слово, но Билли поднял руку. В его жесте было что-то от проповедника.

— Я понимаю ваш гнев. Ваш грузовик — это не просто машина. Это продолжение вашей мужской сущности, памятник вашей трудовой доблести. И теперь у него на морде красуется вмятина, похожая на след от поцелуя старой, больной, но очень страстной коровы.

Тут фермер издал странный звук. Похожий на кашель, но не совсем.

— А я, — Билли обвел рукой свою покореженную «Импалу», — я теперь обладатель уникального произведения автомобильного искусства в стиле «кантри-дестроер». Дверь не открывается, стекло не закрывается, а внутри, кажется, поселилась тварь из болота невыполненных обязательств. И знаете что? Чувство юмора этой твари сейчас — единственное, что удерживает меня от того, чтобы лечь на асфальт и начать биться головой в ритме умирающего дизеля.

Брови фермера поползли вверх. Он медленно оглядел Билли с ног до головы, словно видел перед собой не обычного парня, а инопланетянина, который только что вышел из летающей тарелки и говорит на языке Шекспира, но с явным бруклинским акцентом.

— Чё? — спросил он, но в его голосе уже не было злобы. Только озадаченность.

— Я пытаюсь не материться, сэр, — честно признался Билли. — Это мой личный крест. Моя голгофа. Я учусь в университете, и профессор считает, что литературная речь — ключ к успеху. Но когда в твою жизнь, как снег на голову, врывается пикап, которым управляет, несомненно, опытный, но, видимо, отвлекшийся на красоту пролетающей цапли, фермер... слова сами просятся наружу. Самые грязные, сочные, первобытные. Но я держусь. Я их перевожу на язык проклятий, облаченных в твидовый пиджак.

Фермер снял бейсболку, почесал лысину и снова надел. Он посмотрел на пустую дорогу, на светофор, потом опять на Билли.

— Сынок, — сказал он медленно. — Я тебя сейчас недопонял. Ты хочешь сказать, что я, старый дурак, проехал на красный? Я же поклясться мог, что для меня горел желтый!

Билли пожал плечами, поморщившись от боли в плече.

— Сэр, я не Господь Бог, чтобы судить о цвете сигналов светофора в момент нашего контакта. Я знаю только, что мы встретились. И встреча эта, как сказал бы один мой знакомый поэт, пахнет керосином и большими деньгами для местного автослесаря.

Фермер хрюкнул. Это был смех.

— Черт возьми, — сказал он, и это прозвучало почти ласково. — Ты псих, да? Настоящий, мать твою, псих. Слушай, парень. Меня зовут Эрл. Эрл Такер. И мне реально кажется, что я облажался. Давай отгоним ваши развалюхи на обочину, пока нас кто-нибудь не протаранил, и я накачу тебе виски из-под сиденья. У меня там, правда, фляга с надписью «Для медицинских целей», но, глядя на твою речь, она тебе нужнее, чем мне. Пить за рулем нельзя, но уж теперь-то все равно, верно?

Билли улыбнулся. Улыбка вышла кривой.

— Эрл, ваше предложение звучит как глоток пресной воды в аду бюрократической волокиты. Я — за.

Они откатили машины. «Импала» жалобно скрежетала, пикап Эрла хрипел, но ехал. Через десять минут они сидели в кабине «Доджа», от которой пахло сеном, соляркой и собакой. Эрл протянул Билли флягу. Тот сделал глоток. Обжигающая жидкость провалилась в желудок, разбудив там спящего дракона.

— Вот это, — сказал Билли, возвращая флягу, — вот это настоящая анестезия для души. А не те жалкие метафоры, которыми я пытаюсь заменить настоящие, емкие, хлесткие выражения. Знаете, Эрл, когда я злюсь, мне хочется говорить, как вы. Честно, грубо и прямо в лоб. Но меня учили, что цивилизация — это когда вместо кулака используешь слово, а вместо слова используешь... другое слово.

— Слушай, — перебил его Эрл, сделав солидный глоток. — Ты говоришь красиво. Я, конечно, нихера не понял, но звучит, блин, как по радио. Про то, как корова целовала мой грузовик... это ж надо придумать! Я поржал. Слушай, у меня сын примерно твой ровесник. Тоже в городе учится. На юриста. Так он домой приезжает и начинает мне про права человека втирать. А я ему говорю: «Права у тебя будут, когда ты мне трактор починишь, сопляк!» А ты... ты другой. Ты смешной.

Они просидели так с полчаса. Обменялись страховками, выпили еще виски, обсудили, у кого какая подвеска лучше. Эрл доказывал, что «Додж» — это танк, а Билли — что «Импала» — это любовница, которая требует ласки и денег. В итоге Эрл хлопнул Билли по спине — той самой, больной, отчего Билли взвизгнул, но смог сдержаться и лишь прошептал: «Боль отдает в самое эго».

— Ладно, поэт, — сказал Эрл, забираясь в свой пикап. — Разберемся по-людски. Страховка там, все дела. А если надумаешь, приезжай как-нибудь. У меня хозяйство. Кукуруза, тыква. Жена пироги печет. Посидим, ты мне еще чего-нибудь завернешь. Про то, как куры несутся со скоростью звука, например.

— Эрл, — серьезно сказал Билли, — ваше предложение — это метафора человеческого тепла в холодном мире стали и аварий. Обязательно приеду.

Они разъехались. «Импала» еле ползла, подвывая двигателем, но Билли улыбался. Плечо ныло, машина была вдребезги, впереди маячил разговор со страховой и, скорее всего, выговор от профессора Хэтэуэя. Но внутри было тепло. Не только от виски.

Он включил радио. Оттуда зашипел старый хит Creedence. Билли постучал пальцем по рулю и пробормотал:

— Ну что ж, тварь из болота, сегодня мы дали бой и не проиграли. Мы, мать его, наладили дипломатические отношения. Это ли не победа цивилизации над варварством?

И даже боль в плече теперь казалась не просто болью, а напоминанием о том, что иногда, чтобы остаться человеком, нужно говорить на языке, понятном и поэтам, и фермерам, особенно если этот язык сдобрен добрым глотком виски и чертовски хорошей шуткой.