От Аристотеля до Елизарова

От Аристотеля до Елизарова: трансформация понятия “катарсис” и рождение его антитезы

Катарсис
Дефиницию «катарсис» ввел Аристотель в «Поэтике». Описывая воздействие трагедии на зрителя, он утверждал, что через сострадание и страх происходит разрядка и облегчение. Зритель как бы проживает темные онтологические стороны, но выходит из этого испытания обновленным. Важно, что катарсис возможен только при определенной этической и эстетической дистанции: зритель сопереживает, но не тонет в переживании полностью.

Миазма
В древнегреческой культуре существовало понятие «миазма» (скверна, осквернение). Изначально оно носило ритуальный характер: убийца, даже невольный, считался носителем скверны, которая заражала все вокруг, пока не будет смыта очистительными обрядами. В переносном смысле миазма - это состояние духовной нечистоты, утраты связи с богами и полисом.

Если катарсис снимает скверну, то миазма - это само пребывание в ней. Применительно к искусству и сопереживанию миазма наступает тогда, когда зритель или читатель настолько глубоко погружается в мир зла, насилия или бессмысленности, что начинает нести в себе эту скверну. Он не освобождается от страха, а заражается имм не понимает трагедию, а проваливается в нее.

«Constituere» Миазма на трех примерах
Чак Паланик, «Удушье». Миазма здесь работает как зеркало без катарсиса. Главный герой - сексоголик и мошенник, разыгрывающий приступы удушья ради денег. Паланик намеренно создает мир без чистоты. Больничные коридоры пахнут хвоей и лимоном, но читатель уже знает: за этим запахом скрываются фекалии, блевотина и моча. Это интоксикация цинизмом. Автор не осуждает героя, а тыкает читателя носом в его собственное лицемерие. Финал не приносит облегчения - виктор остается в том же замкнутом круге и читатель тоже.

Рубен Гальего, «Белое на черном». Это автобиография человека с ДЦП, выросшего в советских домах инвалидов. Здесь миазма рождается из подлинности. Читатель лишен защиты «это понарошку». Будничность ужаса - это холод в спальнях, замерзающие чернила, сломанные дети, переживается как свое. Особенно тяжела история Миши: умный,рассудительный  парень, который учил других выживать, в итоге самоубился. Автор не смягчает удар, не ищет высшего смысла. Остается только чувство вины за свою благополучную жизнь и незаживающая рана. И язык. Язык, который убивает изнутри, сильнее, чем метафоры.

Михаил Елизаров, «Библиотекарь». Книги советского писателя Громова дают читателям сверхсилы, и за них ведутся кровавые войны. Миазма здесь- это эстетика тошноты. Елизаров смешивает высокую идею с физиологией: герои постоянно опорожняются, подтираются, разлагаются. Батальные сцены бесконечны и кровавы, они вызывают не страх, а омерзение. Читатель чувствует себя так, будто его «макнули в грязь». Никакого очищения, только усталость и отвращение к человеческой природе.

Во всех трех случаях работает главный признак миазмы: отсутствие катарсиса. Авторы не дают читателю телеологического обоснования, выхода, восстановления  гармонии. Они оставляют его в состоянии духовного загрязнения, и это сознательный прием, заставляющий заглянуть в темноту без гарантии возвращения.

Таким образом, термин «Миазма» предстает перед нами антитезой катарсиса, зримо воплотившейся в литературе. Ее основания — цинизм Паланика, подлинность Гальего и физиология Елизарова. Это злобный двойник очищения, который останется в культуре вневременно.