Квантовая симуляция будущего. Глава 14

14. Питерабад, 2050 год

— Максим, как думаешь, если в России не изменится социальный строй, не произойдёт глобальных войн и революций, а политико-экономический курс нашего правительства останется прежним, то в какой стране будем жить лет через двадцать пять? — спросила Лена, откидываясь в кресле.
 
— Если не произойдёт никаких катаклизмов, то такой прогноз построить несложно. Проанализируем тенденции в демографии, экономике, социальной структуре, в политике и культуре. Исследуем динамику изменений за последние десять лет и экстраполируем её вплоть до 2050 года. Правда, желательно ещё учесть взаимное влияние этих факторов. Проще построить прогноз на каждый параметр в отдельности, — ответил я не задумываясь.

— Согласна. Давай начнём с демографии. Анализ показывает, что если не брать в расчёт мигрантов, то наблюдается естественная убыль коренного народа: смертность превосходит рождаемость. При такой тенденции экстраполяция даёт неутешительные цифры — 135 миллионов человек к 2050 году с увеличением доли пожилых, — обречённо произнесла Лена.

— А что даёт неконтролируемый приток мигрантов из Средней Азии? — поинтересовался я.

— Гастарбайтеры в силах остановить тенденцию к снижению численности населения, но Россия при этом потеряет идентичность, поскольку доля мигрантов из Средней Азии к 2050 году будет составлять 22,86%, — ужаснулась Лена.

— Смоделируй эту ситуацию только для Санкт-Петербурга.

— Вот результат экстраполяции. В 2050 году в городе будет 6,3 млн жителей, из них 1,6 млн — мигранты, из которых 500 тыс. — нелегалы и 300 тыс. — радикалы. 25% азиатов — за шариат. Тридцать одна тысяча преступлений в год, из них 950 — экстремистские, — выдала Лена сухие цифры.

— Трудно даже представить, во что превратится наш город при таком раскладе.

— Отнюдь. Создадим симуляцию, и сможешь собственными глазами увидеть, что произойдёт, — заговорщически взглянула Лена.

— Боюсь, что меня сразу вычислят, — поделился я своим беспокойством.

— Да, опасения не лишены смысла, — загадочно улыбнулась она, — но мы включим режим невидимости…
 
— Тогда я спокоен, когда начинаем погружение?

— Как только закончатся просчёты. Думаю, минут через десять-пятнадцать.

— Что, Максим, давно заряда адреналина не получал? — усмехнулся Тургор, неожиданно обратившись ко мне на «ты».

— Считаешь, что симуляция будет жёсткой? — поинтересовался я.

— А ты как думаешь? — ехидно задал ИИ риторический вопрос.
 
Минут через десять Лена пригласила в пилотное кресло и помогла облачиться в шлем. Я лежал в темноте и в тишине, смутно представляя, что меня ждёт в родном городе через двадцать пять лет.

И вот знакомые ощущения! Монотонно повторяющийся шелест, концентрические окружности перед глазами. Я снова нёсся под звуки прибоя в бесконечность, постепенно погружаясь в гипнотический сон... Вскоре шелест утих, а круги медленно растворились... 

Воздух, некогда пропитанный балтийской свежестью, ударил в ноздри: едкий дым от непрогоревших дров, густой, приторно-сладковатый запах жареного бараньего жира и пряностей — зиры, куркумы и чего-то незнакомого, давящего. Глухой, навязчивый бой барабана сливался с монотонным горловым пением десятков голосов.

Я стоял на Дворцовой площади — вернее, на том, что от неё осталось. В самом центре, у подножия Александрийской колонны, некогда увенчанной ангелом, пылал огромный чадящий костёр. Над пламенем на самодельном железном вертеле вращалась туша барана, с которой капал жир, шипя и вспыхивая в огне. Вокруг, взявшись за руки, двигались в ритмичном притоптывающем танце «дабка» мужчины в длинных чёрных рубахах, шароварах и мягких сапогах. Их лица, обрамлённые густыми бородами, были обращены внутрь круга, а глаза блестели от какого-то древнего, дикого экстаза. Они подпрыгивали, и их гигантские тени плясали на классическом фасаде Зимнего дворца, словно кошмарный парад. Окна дворца не освещались, многие были забиты фанерой, а на позеленевшей бронзовой крыше сушились ковры.

— Что за… — начал я и замолк, услышав другой звук.
 
Я обернулся к Зимнему дворцу. Его сад, когда-то усыпанный розами, теперь стал ареной кошмара. Там, на аккуратных газонах, вытоптанных в грязь, столпились мужчины в чёрных одеждах и арафатках. В центре находилась девушка. Её светлые волосы были растрёпаны, лицо залито кровью, а короткое платье — порвано. Она больше не кричала, лишь хрипела, с каждым ударом захлёбываясь собственной кровью. Мужчины с ожесточёнными, пустыми лицами методично, по очереди, бросали в неё булыжники. Один угодил в висок, и она рухнула беззвучно.

Я невольно сжал кулаки.

Резкий звук сирены заставил меня обернуться. На Дворцовую площадь влетел бронированный фургон Росгвардии. Из него высыпали бойцы в полной экипировке, но они не стали никого разгонять, а лишь заняли периметр, оттесняя толпу. Их лица под забралами были не злыми — скорее усталыми и напряжёнными. Они прибыли не наводить порядок, а локализовать конфликт.

У ограды сада собиралась другая толпа.

— Национал-экстремисты, — буркнул один из бойцов, кивая на группу в чёрных куртках с эмблемой «Русской общины», скандировавшую проклятья. — Если их не держать, здесь будет бойня.
 
Один из прохожих рванулся вперёд и наткнулся на стену из росгвардейцев.

— Отойди, гражданин! — рявкнул один из них, не сводя взгляда с ограды сада. — Держим периметр! Не мешай!

— Да вы что?! Там же убивают! — закричал прохожий.

— А здесь сейчас начнётся бойня, если эти радикалы прорвутся! — крикнул в ответ боец. В его глазах читался не праведный гнев, а животный, панический ужас. — Это их законы! Их территория! Мы здесь только для того, чтобы не дать им перерезать друг друга!
 
Онемев от ужаса, я попятился и побежал прочь, на Невский проспект. Но и здесь царил уже чужой, враждебный мир. Вывески на кириллице были содраны, их место заняли пёстрые полотнища с арабской вязью. Витрины некогда роскошных магазинов были заколочены досками, на которых криво виднелись те же непонятные буквы.

По брусчатке, словно стаи безмолвных теней, двигались вереницы женщин, закутанных с головы до ног в чёрные и тёмно-синие паранджи и никабы. Их глаза в прорезях были пусты, в них не читалось ни любопытства, ни страха — лишь усталая покорность. Они двигались бесшумно, не глядя по сторонам, спеша укрыться в узких переулках. Я вспомнил, как раньше здесь гуляли влюблённые пары, семьи с детьми, туристы со всего мира. Теперь город принадлежал другим.

Я побежал туда, где должен был быть Казанский собор. Он всё ещё стоял на месте, но его величественный купол теперь был выкрашен в ядовито-синий цвет. На месте креста, упираясь в серое небо, возвышалась позолоченная звезда с полумесяцем. Собор был обнесён высоким ограждением, у ворот стояли люди в белом. А с импровизированного минарета, пристроенного у колоннады, лился монотонный, навязчивый напев муэдзина, призывающий к молитве.

Исаакиевский собор, тоже синий, смотрел на город пустыми глазницами — крест исчез, теперь его венчала звезда с полумесяцем, а новый минарет отбрасывал тень на площадь. Золотой шпиль Адмиралтейства наполовину скрывался за зелёным знаменем, полощущимся на ветру. Город потерял свою душу, свою идентичность.
 
Резкий звук сирены заставил меня прижаться к стене. Мимо на бешеной скорости пронёсся свадебный кортеж — потрёпанные иномарки, украшенные зелёными флагами и лентами. Из окон свешивались парни с ликующими, искажёнными адреналином лицами. Под громкие крики «Аллаху акбар!» они стреляли в воздух, а потом перевели стволы на витрины. Очереди из травматических пистолетов били по стёклам магазинов, оставляя паутину трещин. В ответ неслись не крики ужаса, а громкий одобрительный хохот и возбуждённые вопли. Это была их традиция. Их праздник. Их город. Кортеж умчался, оставив после себя эхо выстрелов и запах пороха. Я оглянулся — полицейские не вмешивались, их форма слилась с толпой в чалмах.

Я свернул на Малую Конюшенную, вспоминая, как раньше здесь располагались уютные кафе, где можно было часами сидеть с книгой или просто наблюдать за жизнью города. Теперь же улица превратилась в тесный коридор. С двух сторон её стиснули приземистые самодельные лавки, навесы из поликарбоната и пластика, с которых свисали гирлянды дешёвого тряпья, ковров и тускло горящих светодиодных ламп. Кириллические вывески исчезли, уступив место арабской вязи, а витрины баров и кафе были наглухо заколочены. Воздух вибрировал от незнакомой речи — гортанной, резкой, отрывистой. Я почувствовал приступ клаустрофобии. Эти узкие улочки-коридоры между лавками, эти давящие стены чуждой культуры…

Я пошёл дальше. Надпись «Поликлиника № 39» была грубо замазана чёрной краской. Теперь на ней чётко значилось: «Медицинский центр», «Для мужчин». Вторая дверь рядом была снабжена вывеской «Для женщин». Внутри через окно мелькали фигуры в белых халатах, но все медсёстры были в хиджабах.

Над входами в средние школы висели надписи: «Мужская школа» и «Женская школа». Я заглянул в одну — классы пустовали, но доски были исписаны арабской вязью, а русский алфавит — стёрт. Дети, если они здесь и были, росли в разделённом мире, где дружба полов стала табу.

Ещё страшнее было смотреть на вузы. Над входами в Университет и Политех, помимо новой вывески на арабском, висели простые, но понятные любому пиктограммы: перечёркнутые изображения женщин в хиджабах. Я замер, чувствуя, как холодок ползёт по спине. Знание, когда-то доступное всем, теперь стало привилегией. Аудитории сияли пустотой, но на досках виднелись уравнения, переписанные на арабском. Это был не храм науки, а крепость, где разум подчинился догме.

Я снова вышел на Невский. Мой взгляд упал на здание бывшей библиотеки. Когда-то там хранились тысячи книг, теперь же окна были заколочены, а фасад исписан вязью. Витрины продуктовых магазинов, прежде пестревшие разнообразием, теперь однообразно пестрели табличками «Халяль». Каждый магазин на Невском, от маленьких лавок до величественных залов, был переоборудован под строгие правила. Из открытых дверей несло острым запахом специй, куркумы и сырого мяса, но ни следа алкоголя или свинины.
 
Особенно поразил Елисеевский магазин. Мраморные прилавки, когда-то уставленные икрой и конфетами, теперь были заполнены халяльными продуктами: бараниной, говядиной, финиками и халвой. Запах свежей выпечки смешивался с ароматом шафрана, но коробки с конфетами исчезли — их место заняли сладости без алкоголя. Я коснулся холодного стекла витрины. Единственная надпись на русском гласила: «Только халяль. Запрещено для неверных». Пол был усыпан обрывками этикеток, словно здесь прошёл рейд. Комок подступил к горлу: это был не магазин, а символ капитуляции, где роскошь прошлого подчинилась новому порядку.

Внезапно толпа впереди расступилась с тихим, испуганным шорохом. По центру проспекта, игнорируя редкие машины, шли трое молодых людей в белых одеждах. Их бороды были аккуратно подстрижены, а лица выражали спокойную, безразличную уверенность хищника на вершине пищевой цепи. На поясе у каждого висела традиционная джамбия — кривой кинжал. Они шли как полноправные хозяева, а окружающие отпрядывали от них, поспешно опуская взгляды.

Это был шариатский патруль — неофициальный, но молчаливо одобряемый властями. Они следили за «нравственностью». Один из «патрульных» резким движением схватил за руку молодого человека в джинсах, который слишком долго смотрел на него.

— Ты на кого уставился, кафир? — процедил он на ломаном, но вполне разборчивом русском. Последовала быстрая, хлёсткая пощёчина.

Парень, прижав руку к щеке, тут же отпрыгнул в толпу, растворяясь в ней без попытки протеста. Никто не вступился, никто даже не поднял глаз.

Пожилая женщина с авоськой пыталась проскользнуть вдоль стены. К ней подошёл парень в тюбетейке.

 — Бабушка, что это ты без сопровождения? — обратился он к ней без тени насмешки, с холодной, казённой вежливостью. — Мужчины в твоей семье не следят за тобой? Иди домой. И чтоб больше я тебя здесь не видел.

Женщина, не поднимая глаз, кивнула и, пятясь, пугливо скрылась в подъезде.

Я почувствовал, как по спине бегут мурашки. Оставшиеся в городе коренные жители прятались в своих квартирах-крепостях, в подвалах и на чердаках, откуда со страхом наблюдали, как умирает их город. Их жизнь теперь была жизнью затворников, выходящих наружу лишь по острой необходимости, ночью или мелкими перебежками, под постоянным страхом оказаться на месте той девушки в саду.

Это была чужая территория, где ты всегда неправ, всегда виноват и всегда — мишень. Где каждый твой взгляд, каждое слово, сам факт существования мог стать поводом для агрессии. Мир вокруг жил по новым правилам.

У вокзалов города и гостиницы «Октябрьская» сияли надписи: «ПИТЕРАБАД». Буквы, выкрашенные в зелёный, мигали, словно насмехаясь над прошлым. «Питерабад» — это не просто новое название города, это символ того, как легко можно потерять свой дом, свою идентичность и свою историю.

Вдалеке раздался взрыв, и чёрный дым поднялся над станцией метро «Гостиный двор». Я замер, вспомнив теракт 2017 года. Тогда погибло пятнадцать человек, теперь же, судя по крикам, жертв было в разы больше.

— Что за ад? — вырвалось у меня невольно. — Где наши люди?

А «наши» люди попрятались в «золотых гетто» центральных районов — за бетонными заборами и под защитой частных охранных групп. Они выходили на улицу в определённые часы и по проверенным маршрутам, до дрожи в коленях боясь встретиться с новыми хозяевами города. Редкие прохожие торопливо перебегали от одного укрытия к другому, словно крысы, спасающиеся от наводнения.

Экономика города и всей страны действительно держалась на мигрантах. Но цена оказалась непомерной — их полный культурный и социальный диктат. Это была не ассимиляция, на которую уповала власть, а медленная, тотальная колонизация. И я теперь собственными глазами видел результаты нашей толерантности. Мигранты были сконцентрированы в анклавах Выборгского и Невского районов, где их численность доходила до семидесяти-девяноста процентов. Они захватывали город по квадратному метру.

Открыв свободный доступ в страну трудовым мигрантам из Средней Азии вместе с семьями и раздавая им гражданство направо и налево, власть, вероятно, надеялась, что в Россию хлынут потомки великих умов Востока: Аль-Хорезми, Ибн Сины, Аль-Бируни, Омара Хайяма и других. Но вместо этого нашу страну наводнили последователи ИГИЛ, «Аль-Каиды», «Талибана», ваххабизма и других радикальных течений.

Невольно всплыли в памяти строки из песни Игоря Талькова «Россия»: «…Я тщетно силился понять, как ты смогла себя отдать на растерзание вандалам…».

— Тургор, конец симуляции! — выкрикнул я, задыхаясь.