Тренер. Глава 21

Новый год в семье Худашовых всегда был днём хлопотным. Оля любила этот праздник, наряжала ёлку, пекла что-то вкусное, собирала гостей. После её ухода Анатолий старался поддерживать традиции, но получалось с трудом. Первые годы они с Мариной вообще не праздновали — сидели вдвоём, смотрели телевизор и молчали. Потом Марина подросла, стала тащить отца в магазины, заставлять покупать мандарины крошить оливье.

В этом году всё было как обычно, но с одним отличием: Марина решила, что отцу нужен новый костюм.

— Пап, посмотри на себя, — сказала она за неделю до праздника, критически оглядывая Худашова в его неизменных спортивных штанах и футболке. — Ты собираешься встречать Новый год в этом?

— А что такого? — Анатолий пожал плечами. — Нормальная одежда.

— Это не одежда, это униформа. Ты даже дома как на тренировке. Поехали, купим тебе нормальный костюм. С рубашкой, галстуком. Будешь как человек.

— Костюм? — Худашов поморщился. — Марин, я в костюме последний раз на собственной свадьбе был. И на маминых похоронах. Не люблю я это.

— Тем более. Пора обновить гардероб. Поехали, не спорь.

Он поехал. Спорить с Мариной было бесполезно — она была упряма, как он сам.

В торговом центре было людно, пахло хвоей и мандаринами. Марина таскала отца по магазинам, заставляла мерить пиджаки, брюки, рубашки. Худашов чувствовал себя не в своей тарелке, но покорно выполнял все команды.

— Вот этот, — сказала Марина, когда он вышел из примерочной в тёмно-синем классическом костюме, белой рубашке и тёмно-синем галстуке в тонкую полоску. — Сидит идеально. Посмотри на себя.

Анатолий посмотрел. Из зеркала на него глядел другой человек — подтянутый, элегантный, почти интеллигентный. Бритая голова и жёсткий взгляд контрастировали с костюмом, но в этом было что-то... правильное.

— Ну как? — спросила Марина с надеждой.

— Нормально, — буркнул он. — Только галстук этот... удавиться можно.

— Привыкнешь. Берём.

Тридцать первого декабря они встали рано. Марина составила список дел: убраться в квартире, приготовить еду, накрыть стол. Худашов был назначен на самые тяжёлые работы — помыть окна на кухне, передвинуть мебель, чтобы потом пропылесосить, и нарезать салаты.

— Я не умею нарезать, — попытался отмазаться он.

— Научишься, — отрезала Марина. — Вон нож, вон овощи. Режь.

Он резал. Получалось криво, но Марина не ругалась — только посмеивалась.

— Пап, у тебя кубики размером с теннисный мяч. Это оливье или салат «Крупнокусковой»?

— Не нравится — режь сама, — огрызнулся он, но беззлобно.

— Ладно, оставим как есть. Будет деревенский стиль.

К вечеру квартира сияла. На столе стояли оливье, селёдка под шубой, тарелка с бутербродами с икрой, мандарины, заливная рыба, которую Марина приготовила сама по бабушкиному рецепту. В духовке запекалось мясо. Ёлку нарядили ещё два дня назад, и она сверкала разноцветными огнями.

За час до полуночи Анатолий надел новый костюм. Рубашка сидела хорошо, галстук он завязал кое-как, но Марина поправила.

— Красавец, — сказала она, оглядывая отца. — Вот теперь видно, что не просто тренер, а директор клуба.

— Ладно тебе, — смутился Худашов. — Я как артист какой-то.

— Самые красивые мужчины — в костюмах. Мама бы гордилась.

При упоминании Оли Анатолий внутренне сжался, но виду не подал. Он обнял дочь, поцеловал в макушку.

— Ты у меня тоже красавица.

В дверь позвонили ровно в одиннадцать.

— Кого там принесло? — удивился Анатолий. Он никого не ждал.

На пороге стоял Скворцов. На нём были классические тёмно-серые брюки, белая рубашка и тёмно-синий джемпер, не сговариваясь с Анатолим Павел тоже напялил галстук. В руках — пакет с шампанским и коробка конфет.

— Павел? — Анатолий опешил. — Ты чего?

— С наступающим, — Скворцов улыбнулся. — Можно войти? Или ты не рад?

— Да заходи, конечно.

Марина, услышав голоса, выглянула из кухни. Увидев Скворцова в таком необычном виде, она на мгновение замерла. Потом улыбнулась — вежливо, но с лёгкой настороженностью. Когда она приезжала к отцу на работу, Скорцов был обычно в спортивном.

— Здравствуйте, Павел Сергеевич. Вы сегодня... по-праздничному.

— Здравствуй, Марина, — Скворцов снял пальто, повесил на вешалку. —Ну как-то неловко в спортивных штанах в гости идти. Тем более к таким красивым людям. — Он оглядел Худашова и присвистнул. — Толя! Ничего себе! Ну ты даёшь! Я тебя таким лет двадцать не видел. Ты как на свадьбу нарядился.

— Марина заставила, — буркнул Анатолий, но в голосе слышалось довольство.

— Правильно сделала, — Скворцов одобрительно кивнул. — Красиво. А то ходишь вечно в кикбоксёрских штанах. Впрочем, как и я. Марина, ты молодец.

Марина смущённо улыбнулась.

— Проходите, Павел Сергеевич. Будем Новый год встречать. У нас оливье, селёдка под шубой, папа даже заливное помогал делать. Правда, кубики у него размером с кулак, но мы не привередливые.

— Заливное? — Скворцов оживился. — Обожаю заливное. Моя бабушка готовила, потом мама, а я так и не научился.

Они сели за стол. Марина разлила шампанское по бокалам, хотя сама пила сок.

— Давай за то, чтобы старые друзья не забывали дорогу друг к другу, — поднял бокал Скворцов.

— Давай, — кивнул Худашов.

Они выпили. Марина смотрела на них и ждала, когда же начнутся разговоры о работе — о турнире, о спортсменах, о тренировках. Но Скворцов, к её удивлению, и не думал говорить о делах.

— А расскажи, Марина, — начал он, накладывая себе оливье, — как это — быть дочерью легенды? Тяжело?

— Легенды? — Марина удивилась. — Папа — легенда?

— А ты не знала? — Скворцов сделал удивлённое лицо. — Твой отец — чемпион Европы. О нём в спортивных кругах до сих пор легенды ходят. Как он в финале француза нокаутировал, как литовца за оскорбления наказал. Ты что, не рассказывал? — повернулся он к Худашову.

— Да ну, — отмахнулся Анатолий. — Кому это интересно.

— Мне интересно, — сказала Марина. — Пап, а расскажи? Про литовца.

— Нечего там рассказывать, — Худашов поморщился. — Обычный бой.

— Обычный? — Скворцов засмеялся. — Ты ему морду разбил в первом раунде, во втором отправил в нокдаун, а в третьем нокаутировал. И всё это после того, как он тебя в раздевалке... ну, в общем, нехорошо назвал. Толя, это было красиво.

— Пап, ну расскажи, — Марина смотрела на отца с интересом.

Худашов вздохнул, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ладно. Было дело. В две тысячи четвертом, на чемпионате Европы. Вышел я в полуфинал, а там литовец. В раздевалке перед боем он мимо проходил и бросил: «Russian pig». Я услышал. Ничего не сказал. Просто вышел на ринг и сделал своё дело.

— И что он, извинился потом? — Марина подалась вперёд.

— А как бы он извинился, он даже говорить не мог, потому что я ему челюсть сломал. Я ему помог встать, конечно. Больше никогда не встречались.

— Пап, ты жёсткий, — Марина покачала головой, но в голосе слышалось восхищение.

— Это спорт, — пожал плечами Худашов. — Там по-другому нельзя.

— А вы, Павел Сергеевич? — повернулась Марина к Скворцову. — У вас были такие бои?

— Ой, у меня их полно, — Скворцов отмахнулся. — Я, конечно, не такой крутой, как твой отец. Но однажды мы с ним в финале встретились. Это ещё до сборной было, на первенстве Москвы. Мы тогда оба молодые, злые, хотели друг друга порвать.

— И что? — Марина с интересом подалась вперёд.

— А то, — усмехнулся Скворцов, — что мы сразу зарубились. С первой секунды пошли в размен. Три раунда месили друг друга, как ненормальные. Я его в первом раунде в нокдаун отправил — думал, всё, победа. А он поднялся и во втором меня чуть не нокаутировал. Я еле на ногах устоял. А в третьем... — он покосился на Худашова.

— А в третьем я ему случайно локтем в глаз попал, — закончил Анатолий. — Не специально, просто размен был жёсткий.  Но судья потом через какое-то время все равно остановил бой, потому что у Паши кровь заливала глаз. Технический нокаут. Я выиграл, но осадок остался.

— Осадок? — Скворцов хмыкнул. — Да я неделю потом ходил с фингалом на пол-лица. Мать пугалась, когда видела. Но бой был красивый, это да. Весь зал аплодировал стоя.

— А потом что? — спросила Марина.

— А потом я ушёл в другую весовую категорию, — просто сказал Скворцов. — Чтобы больше с твоим отцом в ринге не пересекаться. Потому что драться с другом — это всегда тяжело. Кто бы ни выиграл, оба в проигрыше.

Марина посмотрела на отца. Тот молчал, глядя в свою тарелку.

— Пап, — тихо сказала она, — а ты жалел?

— Жалел, — признался Худашов. — До сих пор жалею, что так вышло. Но тогда... тогда мы были молодыми и глупыми. Думали, что спорт важнее всего.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что дружба важнее.

Скворцов поднял бокал.

— За это и выпьем. За дружбу.

Они чокнулись.

— А знаешь, Марина, — добавил Павел, — мы потом ещё много раз спарринговали, но уже без этой дури. Просто работали. И всегда друг друга уважали. Это, наверное, главное.

Марина смотрела на них и чувствовала, как её настороженность тает. Павел оказался совсем не таким, как она думала. Не сухим тренером, не замкнутым спортсменом, а живым, интересным человеком с отличным чувством юмора и большой душой.

Они проговорили ещё часа полтора. Скворцов рассказывал забавные истории из спортивной жизни, травил байки про сборы, про то, как они с Худашовым однажды чуть не опоздали на поезд после турнира, как на каких-то сборах их кормили в одной столовой, где был только рис и кетчуп.

— И мы три дня ели рис с кетчупом, — смеялся Павел. — А твой отец ещё и шутил, что это диета для сушки. Я тогда чуть не убил его.

— А почему не убил? — спросила Марина.

— Так он же больше меня, — развёл руками Скворцов. — И вообще, мы же друзья.

За пятнадцать минут до полуночи они включили телевизор, слушали обращение президента. Когда куранты начали бить, они чокнулись бокалами.

— С Новым годом! — сказала Марина.

— С новым счастьем! — добавил Скворцов.

— Чтоб всё было хорошо, — подвёл итог Худашов.

Они выпили, загадали желания. Марина подошла к окну, глядя на салюты, взрывающиеся в ночном небе.

— Красиво, — сказала она. — Пойдём гулять?

— На улицу? — Худашов с сомнением посмотрел на свой костюм.

— А что? — Марина улыбнулась. — Ты в костюме, Павел Сергеевич тоже при параде. Будем как светские люди по ночной Москве гулять.

— А давай, — согласился Скворцов. — Я давно не гулял по ночному городу.

Они оделись и вышли. Анатолий накинул поверх костюма куртку, Марина надела своё любимое пальто, Скворцов — то же пальто, в котором пришёл. Москва в новогоднюю ночь была прекрасна — улицы пустынные, но повсюду горят огни, снег искрится под фонарями, то тут, то там взлетают салюты.

Они шли втроём по заснеженному бульвару, и Марина болтала без умолку, а Худашов и Скворцов переглядывались и улыбались.

— Смотрите, какая ёлка! — Марина показала на огромную ель в центре площади. — Давайте сфоткаемся!

Они сфотографировались. Потом ещё и ещё. Потом какой-то прохожий предложил снять их вместе, и они втроём встали в обнимку под ёлкой.

— Отлично вышло, — сказал Скворцов, глядя на фото в телефоне Марины. — Настоящая семья.

Марина на мгновение замерла, но потом улыбнулась.

— Да, — сказала она. — Хорошо получилось.

Вернулись домой уже под утро. Марина поставила чайник, разлила чай по кружкам, выложила на тарелку  пирожные. Скворцов сидел на кухне, глядя в окно.

— Спасибо, Павел Сергеевич, — сказала Марина, когда он собрался уходить. — Было очень здорово. Я даже не думала, что так весело может быть.

— Мне тоже, — улыбнулся Скворцов. — Я рад, что мы познакомились поближе. Твой отец много о тебе рассказывал, но увидеть самому — совсем другое.

— Правда? — Марина покосилась на отца. — И что рассказывал?

— Что ты умница и красавица. Что ты на журфаке учишься и пишешь статьи. Что он тобой гордится.

Худашов смущённо кашлянул, поправил съехавший галстук. Марина подошла к нему, обняла.

— Я тоже тобой горжусь, пап, — сказала она тихо. — Даже когда ты в этом дурацком галстуке.

— Сам выбирала и надеть заставила, — буркнул он, но обнял её в ответ.

— Ладно, я пошёл, — Скворцов надел пальто, — Такси уже ждёт. Ещё раз с Новым годом!

— С Новым годом!

Дверь закрылась. Марина повернулась к отцу.

— Пап, а он классный. Я теперь понимаю, почему вы столько лет дружите.

— Да? — Худашов удивился. — А почему?

— Он... он как голос твоей совести, наверное. Который говорит, когда ты неправ. Но при этом не осуждает, а просто рядом.

Анатолий посмотрел на дочь долгим взглядом.

— Ты у меня умная, — сказал он. — Ладно, давай спать. Сегодня тяжёлый день.

— Уже сегодня, — поправила Марина. — Времени пятый час.

— Тем более.

Она ушла в свою комнату, и скоро из-за двери послышалось ровное дыхание. А Худашов не мог уснуть. Он снял костюм, повесил на плечики, аккуратно расправил брюки, разгладил рубашку. Потом долго стоял у окна, глядя на заснеженный двор.

-----------

Павел. Мы знакомы двадцать лет. Познакомились на тех соревнованиях, когда я ему локтём в глаз заехал.  С тех пор вместе прошли огонь и воду. Он всегда был рядом — когда мы оба выиграли чемпионат Европы, когда хоронил Олю, когда открывал клуб, когда его чуть не закрыли. Он вместе со мной размешивал бетон и белил стены в здании, где сейчас фитнес-центр. Он никогда не лез с советами, если я не спрашивал. Но когда я просил — говорил правду. Иногда жёсткую, иногда обидную, но всегда правду.

Я помню тот разговор, когда он увольнялся. Я тогда наорал на него, сказав то, что говорить нельзя, а он пришёл и положил заявление. И ведь не из-за себя — из-за того мужика, Бориса Леонидовича, кажется. Он заступался за человека, которого даже не знал. Просто потому, что это было правильно.

А потом я приехал в Казань, и он не удивился.  Подолжил работать, как будто ничего не случилось. Он не держал обиду, не ставил условия. Просто был рядом.

Я часто думаю: что бы я делал без него? Наверное, давно бы уже озверел окончательно. Он как тормоз, как ограничитель. Когда я начинаю зарываться, он приходит и говорит: «Толь, остынь». И я остываю.

Марина права. Он — голос моей совести. Только в отличие от совести, которую можно заглушить, его голос всегда слышен. Потому что он — друг.

Мы сегодня сидели за столом, он смешил Марину и  рассказывал истории. Она никогда не видела его таким. И я, честно говоря, тоже редко. Мы всё время работаем, обсуждаем планы, тренировки, бои. А сегодня... сегодня был просто Пашка. Мой старый друг.

Светает. Новый год только начинается,  впереди  пятое января, итоговые спарринги, Анапа, бои. Но сейчас, в этой предутренней тишине, я чувствую только одно: у меня есть друг. И это главное.