Глава 6. Вечер невероятных историй

Глава 6. Вечер невероятных историй

В заведении Анны Марковны в тот вечер было особенно уютно. За окнами барабанил апрельский дождь — первый настоящий, весенний, смывающий последние остатки снега с петербургских мостовых. В гостиной горели свечи, и их пламя отражалось в мокрых стёклах, создавая иллюзию, будто за окнами танцуют тысячи маленьких огоньков. Пахло воском, мокрой сиренью, которую Машенька принесла с утреннего базара, и, конечно, булочками с корицей, которые сегодня удались особенно пышными.

Миша сидел в своём любимом кресле у камина, Женька, как всегда, устроилась на низкой скамеечке, положив голову ему на колени. Она перебирала его пальцы, рассматривая линии на ладони, будто пыталась прочесть там будущее. Мессир Баэль расположился в углу с книгой, но сегодня он не читал — просто смотрел на огонь, и в его глазах отражались те же языки пламени, что плясали на поленьях.

Ржевский влетел в гостиную, как всегда, шумно, с порога стряхивая дождевые капли с шинели.

— Ну и погодка! — воскликнул он, бросая мокрую шинель на руки подоспевшей прислуге. — Весна, называется. Холодрыга, сырость, аж кости ломит. Анна Марковна, голубушка, налейте-ка мне чего-нибудь согревающего. И покрепче, если можно.

— Будет вам, Дмитрий Алексеевич, — засуетилась хозяйка. — Машенька, принеси поручику нашей рябиновой, той, что трёхлетней выдержки. Садитесь, грейтесь.

Ржевский плюхнулся в кресло напротив Миши, принял от Машеньки рюмку, крякнул, выпил и блаженно прикрыл глаза.

— Хорошо-то как, — сказал он. — Особенно после того сна, что мне сегодня приснился. Вы не поверите, господа, какие истории в свете ходят... то есть, какие истории мне во сне привиделись! Такие страсти, такие совпадения — просто голова кругом.

— Опять криминальная хроника? — лениво поинтересовался Миша, поглаживая Женьку по голове.

— О, это не просто криминал, — загадочно улыбнулся Ржевский. — Это, можно сказать, литературный детектив с продолжением. Помните, мы недавно обсуждали историю Карамазовых?

— Помним, — кивнула Женька. — Мессир тогда стихи читал, очень грустные.

— Ну так вот, — продолжил Ржевский, понижая голос, — новая история, которую я во сне видел, ничуть не хуже. А может, и покруче будет. Вы только послушайте.

Он откашлялся, принял позу рассказчика и начал:

— Приснилось мне, будто дело было с Анной Карениной. Вернее, с её дочерью, которую тоже Анной назвали. Та самая, что родилась от Вронского, помните?

— Кто ж не помнит, — вздохнула Анна Марковна. — Всё общество гудело, когда она под поезд бросилась. А уж про Вронского чего только не говорили...

— Правильно говорили, — кивнул Ржевский. — Только вот дальше история получила продолжение. Во сне, разумеется. После гибели матери маленькую Анну взял на воспитание Каренин. Сухой, чопорный, педантичный — представляете, каково ей было? Сводный брат Сергей, тот ещё гадёныш, постоянно попрекал, что она виновата в смерти матери, что без наследства останется, что как только подрастёт — вышвырнут на улицу. А дневник Толстого в доме, сами понимаете, не держали. Но Анна его прочитала — рано прочитала, тайком. И в сердце у неё зажглась месть.

Женька приподняла голову, заинтересованно глядя на Ржевского.

— И что же? Отомстила?

— А вот слушайте дальше. В моём сне был 1887 год. Совпало сразу несколько событий: Каренин умер, Сергей слово сдержал — выгнал Анну, и вдруг стало известно, что Вронский жив! Представляете? Все думали, он сгинул где-то в России, а он, оказывается, в Симбирске живёт. Одиноко, почти разорившись, но жив.

— И она поехала к нему? — спросил Миша.

— С револьвером, — кивнул Ржевский. — Украла из дома оружие и поехала мстить отцу. Думала, что он виноват во всём. А в Симбирске... там, господа, такое завертелось! Вронский, оказывается, водил знакомство с очень странной парой. Вы только представьте: Родион Раскольников собственной персоной и Катя Маслова!

— Кто?! — ахнула Машенька.

— Раскольников, тот самый, что старушку топором... И Маслова, которую Нехлюдов по каторгам искал. Они как раз амнистию получили, в Симбирске осели. И Вронский с ними якшался. Маслова, говорят, даже письма Толстому писала — просила, чтоб и её в роман вставил.

Анна Марковна перекрестилась.

— Господи, что ж это делается-то! Все герои, как на подбор...

— А дальше самое интересное, — продолжил Ржевский. — Раскольников, натурально, влюбился в Маслову. А она, дура, на Вронского заглядываться стала. Кто ж устоит против бывшего гвардейца с столичными манерами? Раскольников, конечно, в отчаянии. Сам убить не может — не тот уже, сломался человек. И решил он найти исполнителя. Выбор пал на семнадцатилетнего гимназиста, у которого брата казнили за покушение на царя. Володя Ульянов фамилия.

— Ульянов? — переспросил Миша. — Что-то знакомое.

— Погоди, это ещё не всё. Гимназист этот книжки читал, про Раскольникова знал. Согласился. И что вы думаете? Взял рогатку, свинцовый шарик — и почти в упор Вронского в висок. Насмерть.

Женька ахнула, закрыла рот ладошкой.

— А Маслова? — спросила она.

— А Маслова на крик сбежалась. Толпа собралась. И в этот момент на извозчике подъезжает Анна Каренина-младшая. Опоздала. Месть не состоялась. В номере гостиницы она узнаёт имя убийцы и то, что в городе заговор молчания: Вронского никто не любил, а мать Ульянова и так сына потеряла. Вписали в свидетельство апоплексический удар. И всё.

— А дальше? — не унималась Женька.

— А дальше Маслова в отчаянии. Она беременна была — то ли от Раскольникова, то ли от Вронского, Бог весть. Родила девочку и подбросила в бедную еврейскую семью. Сама удавилась. А девочку назвали Фанни. Фанни Каплан.

Миша присвистнул.

— А Анна? Анна-младшая?

— Анна с горя запила. С купцом каким-то уплыла по Волге, потом к другому перекинулась, к третьему... Жизнь — сплошной разгул. Пока однажды, уже в 1910 году, в грязной гостинице не наткнулась на зачитанные дневники Толстого. И тут её осенило: да ведь это он, писатель, во всём виноват! Это он судьбу матери описал, а её, дочь, на произвол судьбы бросил!

— И что же? — прошептала Машенька.

— Поехала в Ясную Поляну Толстого убивать. Телеграмму с угрозой послала. Толстой, человек умный, понял, что не шутка. Собрал вещи и бежал из дома. По дороге простудился и умер. Анна снова опоздала.

В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Женька прижалась к Мише, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Боже мой, — сказала Анна Марковна. — И что ж с ней дальше стало?

— А дальше, — продолжил Ржевский, — во сне грянула революция. Анна узнала, что во главе Петрограда стоит тот самый гимназист из Симбирска, который убил Вронского. И почему-то это стало для неё знаком. Она ушла к красным, стала матерью отряда, обстирывала бойцов, готовила еду. А когда надо было — ложилась за пулемёт. Её прозвали Анна-пулемётчица.

— Пулемётчица? — переспросил Миша. — Женщина?

— А ты думал! Комиссар Фурманов, говорят, даже роман о ней собирался писать, только фамилию изменить, чтоб не засмеяли.

— А Фанни? — вдруг спросил Мессир Баэль, который до сих пор молчал.

Ржевский повернулся к нему:

— А Фанни выросла и помнила, что виноваты в её судьбе те, кто убил Вронского. В 1918 году она добралась до Ленина, сказала: «Помни о смерти моего отца», и выстрелила из браунинга. Её быстро казнили, чтобы никто не узнал правду о молодости вождя.

— А Анна? — спросила Женька.

— Анна чудом выжила, когда белые разгромили штаб Чапаева. Её спас родной брат, Сергей Каренин, командовавший белыми. Узнал и отпустил. После войны она перебралась в Москву, чтобы хоть иногда видеть Ленина. А когда он умер в 24-м, жизнь для неё потеряла смысл. Работала домработницей, опустилась совсем...

Ржевский замолчал, налил себе ещё рябиновой, выпил.

— А недавно, — добавил он тихо, — приснилось мне, будто пошла она в лавку за подсолнечным маслом. Шла домой, переходила трамвайные пути у Патриарших прудов. Увидела приближающийся трамвай — и вдруг вспомнила мать. Тот поезд, ту смерть. В ужасе побежала, выронила бидон с маслом прямо на рельсы. Говорят, масло разлилось, трамвай встал... А её след простыл.

— Умерла? — спросила Машенька шёпотом.

— Никто не знает, — пожал плечами Ржевский. — Может, умерла, может, пропала. Такая вот история, господа. И ведь всё — сон. Или почти сон. В наше время уже не разберёшь, где явь, а где сновидения.

Ржевский допил рябиновую, поставил рюмку на стол и вдруг рассмеялся — негромко, но как-то облегчённо.

— А знаете, что самое забавное? Проснулся я оттого, что Машенька уронила поднос на кухне. Лежу, смотрю в потолок и думаю: "Ну и приснится же такое! Будто все эти книжные герои живут своей жизнью, встречаются, женятся, убивают друг друга..." А потом встал, умылся холодной водой и понял: нет, не приснилось. Просто голова у меня, видно, устроена странно. Все эти романы, что мы читаем, — они же в нас живут. И во сне перемешиваются, создают новые истории.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Миша, — что весь этот удивительный рассказ — просто сон? Сплетение образов?

— А что же ещё? — улыбнулся Ржевский. — Ты подумай сам: Раскольников, Маслова, Каренина, Вронский, какие-то гимназисты с рогатками, пулемётчицы, Ленин, Чапаев... Разве такое может быть на самом деле? Это же чистая фантасмагория!

В комнате снова воцарилась тишина. Женька вытерла слёзы — уже не от страха, а от облегчения.

— Ну и напугали вы нас, Дмитрий Алексеевич, — сказала она. — Аж сердце зашлось. А это, оказывается, просто сон.

— Сон не сон, — задумчиво произнёс Баэль, — а правда в нём есть. В том смысле, что все эти люди — Раскольников, Каренина, Маслова — они действительно живут среди нас. Не в реальности, так в наших душах. Каждый из нас немножко Раскольников, немножко Анна, немножко Маслова. И истории их продолжаются в нас, пока мы их помним.

Он посмотрел на Ржевского с лёгкой улыбкой.

— Вы, поручик, рассказали нам не просто сон. Вы рассказали нам о том, как литература прорастает в жизнь. О том, что герои Достоевского и Толстого не умирают на последних страницах книг. Они живут дальше — в наших головах, в наших снах, в наших поступках. И встречаются друг с другом, и враждуют, и любят, и убивают — уже по ту сторону переплёта.

— Ну, это вы слишком глубоко копаете, мессир, — отмахнулся Ржевский, но в голосе его не было обычной бравады. — Я просто выпил лишнего перед сном, вот и приснилось чёрт-те что.

— Может быть, — кивнул Баэль. — А может быть, сны — это окна в другие миры. Где время течёт иначе и где возможно всё.

И тогда, словно в подтверждение его слов, заговорил он сам — на французском, тихо, проникновенно, словно обращаясь к пламени в камине:

"Les r;ves ne mentent jamais,
Ils tissent la nuit avec nos jours,
M;langent les morts et les vivants,
Et cr;ent des histoires pour toujours.

Anna rencontre Raskolnikov
Sur un quai de gare, ; minuit,
Il lui dit: "J'ai tu; pour l'amour",
Elle r;pond: "Moi, j'ai trahi."

Katia Maslova passe avec Vronsky,
Ils ne se voient pas, ne se parlent pas,
Mais leurs ombres se touchent, ici,
L; o; la r;alit; ne va pas.

Et le petit gymnaste de Simbirsk
Grandit, vieillit, devient quelqu'un d'autre,
Portant le poids d'un meurtre, d'un risque,
Sous le masque d'un autre ap;tre.

Les r;ves ne mentent jamais, mes amis,
Ils disent la v;rit; que nous cachons,
Celle que le jour transforme en nuit,
Celle que la nuit transforme en songe."

Он замолк. Пламя в камине взметнулось, словно подтверждая его слова.

— Переведите, мессир, — попросила Женька, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь.

Баэль перевёл медленно, глядя на неё с бесконечной нежностью:

— Сны никогда не лгут. Они ткут ночь из наших дней, смешивают мёртвых и живых и создают истории навсегда.

Анна встречает Раскольникова на перроне вокзала, в полночь. Он говорит ей: "Я убил из любви". Она отвечает: "А я предала".

Катя Маслова проходит мимо Вронского. Они не видят друг друга, не говорят, но тени их соприкасаются там, куда реальность не заходит.

А маленький гимназист из Симбирска растёт, стареет, становится кем-то другим, неся груз убийства, риска, под маской иного апостола.

Сны никогда не лгут, друзья мои. Они говорят правду, которую мы прячем. Ту, что день превращает в ночь. Ту, что ночь превращает в сновидение.

Никто не проронил ни слова. Даже Ржевский, всегда находивший повод для шутки, сидел молча, глядя на огонь.

— Странные у вас сны, Дмитрий Алексеевич, — наконец сказала Анна Марковна. — И страшные. Будто и вправду все эти люди жили, страдали, любили... А ведь это ж книжки, романы, выдумка.

— А я что говорю? — пожал плечами Ржевский. — Книжки они книжками, а в голове у нас всё перемешивается. Иной раз проснёшься — и не поймёшь, где правда, а где сон. Может, и жизнь наша — тоже сон? Может, мы все сейчас сидим здесь, греемся у огня — а на самом деле спим и видим друг друга во сне?

— Это вы уж слишком далеко зашли, поручик, — покачала головой Анна Марковна. — Жизнь — не сон. Вот булочки мои — они настоящие. И наливочка — настоящая. И вы — настоящий, хоть и с историями своими.

— Это точно, — усмехнулся Ржевский. — Булочки у вас, Анна Марковна, настоящие. И наливочка. И тепло. И это, пожалуй, главное. А сны... что сны? Пусть снятся. Лишь бы просыпаться было где и с кем.

Он посмотрел на Мишу и Женьку, на Машеньку, на Анну Марковну, на Баэля в углу — и вдруг улыбнулся просто, без бравады.

— Хорошо у вас тут, — сказал он. — Спокойно. Тепло. И истории можно рассказывать любые — никто не засмеёт, не скажет, что врёшь. Потому что все знают: врут не от злого умысла, а от желания сделать жизнь интереснее.

— Или правдивее, — тихо добавил Баэль.

За окнами всё так же барабанил дождь, смывая остатки снега, остатки прошлого, остатки всех этих страшных и прекрасных историй, приснившихся поручику. А в гостиной Анны Марковны было тепло, пахло булочками и сиренью, и люди, собравшиеся здесь, знали: что бы ни случилось, этот вечер останется с ними навсегда.

Как те синие бабочки на рисунках Миши. Как те сны, что иногда говорят правду. Как та любовь, что не умирает, даже когда кажется, что всё кончено.

Ржевский налил себе ещё рябиновой, поднял рюмку:

— Ну, господа, за сны! За то, чтобы они были добрыми. И за то, чтобы просыпаться в хорошей компании. Ваше здоровье!

Все чокнулись. Даже Баэль поднял свою чашку с чаем и чуть заметно улыбнулся. А за окнами дождь всё лил и лил, и где-то далеко, в мире книг и снов, Анна Каренина-младшая всё ещё шла по мокрым рельсам, унося с собой бидон с подсолнечным маслом и вечную память о матери.

Но здесь, в уютной гостиной, об этом никто не думал. Здесь было тепло. Здесь была жизнь. Здесь были они — настоящие. И этого было достаточно.