На распутье

Эдуард Кесслер

XXXIII Последнее свидание



Воскресенье. Двенадцать часов. Водители общественного транспорта с определённым интервалом направляют переполненные «Икарусы» и ЛАЗы к стоянке; пассажиры выпрыгивают на площадку и заходят в салон, а Кристины в разношёрстной массе нет. Секунды тяжёлой гирей усиливают предчувствие: «Не приедет!»

В нервном напряжении провёл целых тридцать минут.

«Если бы пунктуальная Кристина не хотела обсудить злободневные вопросы, об этом сказала бы открыто. Может, случилось что-то серьёзное? А если в данный момент тусуется вместе с новым ухажёром на центральных улицах города, то я безнадёжный придурок, считающий прохожих и ждущий с моря погоды?»

— Здравствуй, фантазёр. Что за проблемы решаем? — вырвал меня из оцепенения родной голос.

Глаза молниеносно оценили наряд с иголочки. Королева красоты предстала в цветном платье, строго облегавшем спортивную фигуру; через руку висел дождевик, и она была прямой противоположностью мне, притащившемуся на свидание в повседневной одежде.

— Привет! А я, грешным делом, подумал, что уже не увидимся, лишусь шанса…

— Как видишь, слов на ветер не бросаю. О чём говорить будем?

— Есть ли у тебя свободное время? Прогуляемся?..

— Для этого оторвал от неотложных дел?

— Ты изменилась.

— Не драматизируй и не будь по-детски обидчивым. Да и в тебе мало прежнего — с трудом узнаётся благородный Виталий! Куда подевалась высокая нравственность? Её подменили?

— Каждая твоя фраза бьёт хлеще кнута и достигает цели не в бровь, а в глаз. Ещё совсем недавно общение и прогулки до первых петухов были райским наслаждением. А теперь…

Медленно шагая по просторным аллеям парка, Кристина живо рассказала о жизни и мероприятиях в техникуме, а затем с упрёком обратилась ко мне:

— Собирался говорить о важном, но ничего существенного так и не сказал! А у меня ещё столько нерешённых дел…

— Поверь, ничего предосудительного не натворил и оправдываться не в чем. Это время и непредвиденные обстоятельства возвели между нами невидимый барьер, а ты не хочешь меня понять… Я видел тебя с другим парнем, и это мешает мне выискивать правильные слова и адекватно рассуждать.

— Какой была, такой и осталась. А ты построил иллюзию и упиваешься искажённым восприятием действительности. Кстати, вот и наша маршрутка.

Поток хлынувшего народа прижал нас друг к другу, внёс внутрь и оттеснил к заднему окну. Как прежде, почувствовал биение сердца любимой, но, прижавшись друг к другу, мы не проронили ни единого слова — словно находились в состоянии холодной войны.

— Могу ли попросить об одолжении? — спросила Кристина, когда нужно было выходить из «до немогу набитой консервной банки». — Расстанемся мирно на остановке и не провожай меня, пожалуйста.

— Для тебя звёзд с неба достану, но эту просьбу выполнить не смогу. На свободе постараюсь выговориться, сказать, что наболело.

Кристина, размахивая дамской сумочкой, которая едва не доставала асфальта, шла пританцовывая в сторону микрорайонной коробки домов. В который уж раз за этот день хотел озвучить заготовленное, но логика сбрасывала мысли в большой сосуд, запутывая стройные предложения в каламбур со сложным подтекстом. Страх двусмыслия окончательно загнал меня в тупик, и я предпочёл объяснению угнетающее, гробовое молчание.

— Постоим немного, если тебя это не обременит.

— Соломинку ищешь? Не вижу смысла. Тайфун стал робким ветерком: не то что ноги — язык заплетается. Ты ли это, балагур и возмутитель спокойствия? Смею предупредить: если нас увидит мама, будет неприятный разговор. Хотел говорить — говори, только не молчи.

— Почему у нас такие натянутые отношения? Ведь мы понимали друг друга, делились самым сокровенным… А теперь…

— Ты верно подметил: причина в прошедшем времени. Взгляни на себя со стороны и пересмотри поведение… Это для пользы дела, для завтрашнего дня.
— Я тебя люблю, Кристина. Ты моя первая любовь. Тебе я подарил свой первый поцелуй… тебе посвятил всего себя. Зачем ты… с Александром?

— Ты меня не любишь, сердце не обманешь. Да и не в поцелуях блаженство. Ты ведь довольно часто повторял: «Каждый человек — кузнец своего счастья». Вот я и пытаюсь устроить свою жизнь. Саша закончит институт, родители помогут с распределением, и мы уедем в столицу.

— Это жестоко! Я люблю тебя. Неужели вычеркнуто чудесное время?

— Надо жить будущим, а не копошиться в прошлом. Забудем, что было… Договорились? Мне пора домой, — добавила Кристина и потянулась к ручке входной двери.

— Любовь свою нельзя ни выбросить из памяти, ни заменить игрушкой… — преградил дорогу, обнял и воровато коснулся губами ароматного, пылающего жаром лица Кристины.

— Расположение и симпатии добиваются самоотверженными и честными поступками, но не отвоёвываются силой, — оттолкнув, Кристина наотмашь «пригрела» ладошкой мою щёку, загоревшуюся пламенем. — Такого грубого невежества не ожидала. За корректность ценила, но ты перевоплотился в настоящего хама. Что происходит с тобой? Просил о дружеской встрече — а нарываешься на неприятности; решил доказать свою верность — а распускаешь руки, показываешь насилие. Что себе позволяешь? Гнусным самовольством — иначе это назвать нельзя — перечеркнул прекрасное, шокировал меня. Это последняя капля… Видеть тебя после этого не желаю.

Кристина на одном дыхании выпалила осуждающую тираду, одарила враждебным взглядом и развернулась спиной ко мне.

— Известный философ и мыслитель Омар Хайям сказал: «В любимом человеке нравятся даже недостатки, в нелюбимом раздражают даже достоинства». Значит, вернуть дружбу невозможно? — попытался удержать уходящую Кристину.

— Отпусти. Жизнь рассудит и расставит всё по своим полочкам. Прости, не поминай лихом. Да, навсегда.

— Даже если говоришь «прощай», дорогая Кристина, ты моя первая любовь… тебя я буду хранить в своём сердце всю сознательную жизнь.

Меня осенило: прескверным действием я подрубил корешки надежды. Наши взгляды встретились; в глазах Кристины была грустная пелена. Она решительно переступила порог, и темнота подъезда проглотила ненаглядную, оставив меня в гордом одиночестве на тротуаре под романтическим фонарём уличного освещения. Мне было нескончаемо стыдно, и я готов был провалиться под землю.

Домой приплёлся, когда домочадцы уже спали. Тихо вошёл в зал, включил магнитофон, который усугубил и без того скверное настроение.

«Люди встречаются, люди влюбляются, женятся.
Мне не везёт в этом так, что просто беда…»

Текст песни хлестнул по самолюбию, и захотелось заорать с балкона, чтобы мир услышал о страшном горе: «Я у края пропасти!»

Что предпринять? Хорошо бы исчезнуть с этой планеты, чтобы никого не видеть и не слышать… Но от себя-то не убежишь! Как дальше жить без Кристины?

А «Самоцветы» перестуком колёс несли меня уже по необъятным просторам Сибири, на большую комсомольскую стройку… Я лежал на диване, слушал через наушники мелодии, хотел успокоить себя, но размолвка тянула за собой цепную реакцию возбуждения: Кристина для меня — неприступная крепость.

Магнитофонная лента добежала до конца и хлестала хвостиком катушку, впустую крутившуюся на аппарате. Звёзды расплылись нерезким туманом.

Крушение «Титаника», напоровшегося на айсберг, считается большой трагедией современности. Мой корабль распорол самое главное — душу. Она переживает ментальную катастрофу: «обломки» великолепного тонут в печали и будут покоиться на глубине, недосягаемой моему разуму.

Первую любовь, как и сверхмощный морской лайнер, уже не оживить, не поднять на поверхность Божьего света.

Переживу ли я этот коварный удар судьбы?

( Продолжение: http://www.proza.ru/2014/09/19/180 )