Онуфриева яблонька

               

Часть 1, Онуфрий.

Почившего старца Онуфрия завернули в чистую пелену и положили в простой самодельный гроб.  Смастерил нехитрую гробинушку (раньше говорили «домовину») он сам два года назад. Время тогда было лихое. Грабили монастыри, на монахов, как на зайцев, охотились бесы-картузники. Беда! Вот и решил Онуфрий приготовиться к смерти. Бежать в лес? – Ну уж нет. Намоленное место грех оставлять. «Как служил, так и буду служить у престола Божия. Хоть стреляй с порога – не обернусь!» Натерпелся Онуфрий от картузников сполна. Он им пирожков вынесет (может, подобреют), а они его кнутом по спине - где золото прячешь, гнида поповская!
Когда ж по милости Божьей пошло лихое дело на убыль, стали черноризцы в монастырь возвращаться. Онуфрий их встречал, не корил, молочком беглецов отпаивал да приговаривал: «И почто бегали, как зайцы? Вона, исхудали хуже всякого худа».
А как подошёл Онуфрию срок смертушке в глаза взглянуть, простился он с братией, и замерли паутинки морщин в уголках его глаз, отлетела к Богу птицей шестокрылой душа его добросердечная. Отпела братия Онуфриев остаток по чину и земелькой присыпала. Любил он земельку-то. Как весна придёт, с раннего утра Онуфрий в огороде , покуда большой монастырский колокол на службу не позовёт. Что ж, получай теперь, старчик любезный, келейку полутораметровую да щепотку земли в придачу. Почивай от трудов, ни о чём не тужи и радуйся, Господь с тобою!

А Серёженька, мальчик юродивый, любимец и служка Онуфрия, не плакал по деде, а только мычал да улыбался. Сбегал он в сад, выкопал крохотную яблоньку-одногодку, да как присыпали Онуфрия, на свежую могилку и прикопал. До ночи лежал Серёженька, обняв холмик. Вокруг монахи стояли, будто притягивал их Онуфрий из-под земли. Когда ж разошлись все, заревел Серёженька белугой и яблоньку ту слезами полил.
Вернулся мальчик в монастырь под утро. Стоит у ворот, не входит. Шажок сделает - назад отбежит. Вратарник и говорит ему: «Входи, Серёженька, тут тебя старушка какая-то поджидает, нужен ты ей больно. Да вот и она!» У створки монастырских ворот стояла опрятная высокая старушка и пальчиком этак Серёженьку подманивала. Глянул Серёжа на старочку, побледнел, руками перед собой замахал и пустился бежать, только его и видели. Вратарник обернулся к старушке, хотел было сказать: «Уж такой он у нас дурачок, ты, мать, не обижайся», а старочки-то нет, пропала, как сквозь землю провалилась...


Часть 2, Яблонька.

История эта приключилась в одной из восточных Российских областей. Прошёл по народу слух о некоей целебной яблоне. Дескать, растёт чудо-яблонька одна-одинёшенька за городом на пустыре, возле городской свалки. Каким образом сортовое садовое дерево оказалось посреди отхожего места, кто вырастил и когда – не могли ответить даже старики. В краеведческом архиве подняли губернские планы. Оказалось, что яблоня растёт на месте старого монастырского погоста. А рядом в плане значится церковный собор. Ну правильно, за алтарём кладбище. Так на всякой церковной земле и было заведено.
В пятидесятые хрущёвские годы собор и монастырскую стену разобрали на кирпич. Кой ляд, решила сходка, они тут вид на речку темнят? А материалу - тьма поповская! Решено – сделано. «Что с кладбищем делать будем?» - спрашивали колхозники председателя. «Как что, бульдозером сровняем для общего социалистического торжества и буржуазного беспамятства!» - таков был ответ. «Да как же можно? Могилки вроде…» - возражали старухи. «Гнильё это старое, вот что!» - орали комсомольские крепыши. На том и порешили.
От «социалистического» разгрома чудом уцелела яблонька. Может, бульдозерист пожалел, подумал: пусть растёт, детишек радует. А может, не подсекла её стальная лопата оттого, что Онуфрий под корнями лежал. Да-да, тот самый Онуфрий, что в лихие тридцатые годы не двинулся с места и молитву у престола не прервал. Кто знает.
Вскоре пошла по области молва о чудесных свойствах яблони. И вот по какому случаю. В дождливый осенний вечер в дом тяжело больного сельского учителя принёс паренёк лукошко яблок и сказал, картавя по-чудно;му: «Дайте хво;рому. Онуфрий сказывал». Тётка Алина, пришла в тот вечер прибрать у учителя, она и приняла лукошко. Хотела Алина отблагодарить паренька, полезла в сумку за рубликом, оборачивается, а того уж нет, пропал парень, как сквозь землю провалился. «И зачем принёс? Яблок полоны сени» – удивилась тётка.
- Алина, кто там? – спросил учитель.
- Да вот, парень какой-то яблоки тебе приробил.
- А ну, подай.
- Так у нас своих полно.
- Подай, говорю.
Алина поднесла больному лукошко. Учитель взял яблоко, надкусил мякоть и не торопясь разжевал плод до черенка. Ещё взял. На третьем яблоке отложил книгу и вышел в сени. Тронул бочку для воды, та пошатнулась. «Совсем обмелела!» - подумал учитель, взял два пустых ведра и пошёл на колодец. Вернулся, опрокинул вёдра в бочку и снова пошёл за водой. Как раз в это время тётка Алина закончила стирку, вышла в сени и столкнулась лоб в лоб с учителем. «Ой, Петрович, ты ж помирать собрался!» - только и смогла выговорить обомлевшая женщина.
На другой день стараниями тётки Алины о таинственном исцелении учителя узнала многоликая поселковая общественность. Под вечер у дома учителя собралась внушительная толпа селян. Алина вынесла два оставшихся в лукошке яблока.
- Чьи? – спросила она.
Собравшиеся вертели яблоки в руках, нюхали, постукивали по кожуре и передавали дальше со словами «Не, не моё». Общее недоумение прервала маленькая девочка. Она прижала яблоко к щеке и сказала: «Я знаю. Это от яблоньки на пустыре, там такие же».
Наутро селяне потянулись на пустырь. Привезли в коляске расслабленного тридцатилетнего Иннокентия. Действительно, яблоки, исцелившие учителя, точь-в-точь походили на плоды одинокого забытого людьми дерева.
- Дай ему! – крикнул дед Прон высокому рябому парню, указывая на Иннокентия.
Парень сорвал яблоко и поднёс к губам расслабленного.
- На, гундос, пробуй!
Гундосом звали Иннокентия за его гнусавое нечленораздельное мычание, расшифровать которое могли только близкие люди, мать и сестра. Отец подался в бега лет пятнадцать назад. Мать помнит, как стоял он в дверях с чемоданчиком, ладный, выхоленный бабой и кобенился на посошок: «Верка, перестанешь дураков рожать – зови!» Захохотал и вышел.
Тётя Вера приняла яблоко из рук парня, осторожно коснулась наливным бочком пересохших губ Иннокентия и вдруг заплакала. Селяне знали, Верка выплакала всё до дна. Нет. Выходит, припрятала она последнюю слезинку на главный день.
Иннокентий ёрзнул зубами по кожице, сок брызнул на губы гундоса. Осмелев, он надкусил яблоко и стал жевать его спелую мякоть. Жевал долго, сосредоточенно. В глубоком молчании все следили за движениями его широких слюнявых губ. Проглотив кашицу, Кеша потянул голову вперёд. Тётя Вера помогла ему надкусить яблоко ещё раз. Опять Иннокентий долго и сосредоточенно жевал и потом как-то странно пошевелил плечами.
- Ой, задвигался!.. – пролепетала в испуге тётя Вера. Окружающие плотнее сомкнули кольцо вокруг коляски. Детишки сквозь плотный лабиринт ног таращили на Кешу испуганные глазёнки.
Тётя Вера собралась было поднести сыну яблоко в третий раз, но совершилось чудо: на правой руке Иннокентия дрогнули пальцы. Неуверенно, будто вслепую, он оторвал локоть от поручей коляски, коснулся руки матери и потянул на себя яблоко. Вокруг прокатился многоголосый вздох изумления. А счастливая мать, рухнула на колени, обняла ноги сына и, не сдерживая нахлынувших чувств, зарыдала…
                * * *
Через год весть о яблоне-целительнице разлетелась далеко округ. Из города пустили специальный автобусный маршрут «Автовокзал – Яблоневая пустошь». Увечные всеми мыслимыми недугами, просто любопытные, знахари, учёные и жадные до впечатлений туристы валом валили поглядеть на чудо яблоню.
Яблоки оборвали в первую неделю. Стали отламывать и уносить с собой веточки. Так античные памятники тают в потоке праздных любителей старины. Через месяц дошло дело до ствола. Вгрызались перочинными ножами, стамесками, тесали ствол топорами и скабёлками. Оскоплённое дерево возвышалось над землёй молчаливым укором человеческой жадности и агрессивному себялюбию. В конце концов как-то поутру пассажиры первого рейса обнаружили на месте яблоньки небольшого размера пенёк и ни следочка вокруг. За ночь спилили и подмели всё.
Что ж, раз такое дело, «не за падло» и корешками попользоваться. В них-то, небось, особая сила. Стали люди раскапывать землю. Откопают корешок – рубят, откопают – рубят. Дело до драки несколько раз доходило – народищу-то тьма. Всем охота от чудо-корня себе кусок отхватить. Роют землю, остановиться не могут. До кончиков докопались. Народу – полна яма…
Вдруг одна из лопат провалилась вглубь. Из расщелины в небо взметнулся фонтан ледяной грунтовой воды. Расталкивая друг друга, люди врассыпную стали выбираться из ямы. Не тут-то было. Мокрая земля скользит, выбраться не даёт. Началась паника. А вода всё прибывает. Не прошло и пяти минут, как заполнилась яма водой по горлышко. Не выбрался никто.
А вода всё прибывает, разливается по пустырю. К вечеру подтопила хутор, пустила вплавь деревню поодаль. Плывут деревянные домишки, рассыпаются, крыши железом вниз переворачиваются, заполняются водой и тонут. Буфеты, шкафчики, стулья со скамьями торчат из воды, как речные пороги, матрасы пуховые, будто рыбины дохлые брюхами верх лоснятся. А уж сколько скотины в бараках да загонах перето;пло - не сосчитать.
Образовалось на месте пустыря море. И пошла о новом водохранилище дурная слава. Поговаривали, будто утопленники по ночам из воды выходят и сносят с берега камни в глубину, точно строят что. Один краевед, старый человек, верующий, предположил, что велено им, утопленникам, сложить под водой тот самый разрушенный монастырь. Как построят они его, так и простится людям грех лихоимства. Копали-то погост, место особое. С давних времён известно: кто потревожит владения смерти, тому долго на земле не жить.   
Пригласили из города священника, освятили море. Долго святили. На моторном катере бороздили водицу вдоль и поперёк. А над местом, где росла яблонька, прямо на катере молебен отслужили водосвятный. С того дня пошла молва на убыль, а вскоре и вовсе забылась. И ещё заметили люди: сто;ит священнику окропить болящего водой из нового моря, на глазах недужный исцеляется. Иной скажет: не вода из моря чудеса творит, а молитва. Так-то оно так. Да только от другой намоленной воды нет благодати, чтоб на глазах исцеление творить.
P.S.
Третий час заседали народные хозяйственники в кабинете губернатора. И так считали, и так - не складывались цифры надоев и фуражных показателей в нужные величины. Тут ещё Фёдор Смольников, городской голова, возьми и ляпни: «Люди добрые, хотите сон расскажу?» Ну какой, спрашивается, сон, когда и так голова кругом! А губернатор ему: «Валяй, Фёдор! Коли наяву не получается, давайте, братцы, сон слухать». Фёдор Михайлович и говорит:
- Приснился мне старчик. Вроде монах, я таких на картинках видел. На вид – в чём душа держится. Подаёт он мне блюдечко с водой и улыбается: «На,- говорит, - возьми». Я руку подставил, он мне блюдце на ладонь и положил. Ощутил я вместо фарфоровой безделушки тысячетонную гирю неподъёмную. Вдавила она мою руку в пол и держит. Смеётся старчик: «Что ж ты малую вещицу удержать не смог? Ты ж голова!». Я ему отвечаю: «Отпусти ты меня, Христа ради!». А он: «Христа ради – это ты верно сказал. Знай, зовут меня Онуфрием. Служил я людям пока жив был, к добру их звал. Всё зря. «Ладно, - думаю, - помру, чтоб Господа за людей ловчее просить было, а их, грешных, яблочками побалую. И что?  Оборвали мои яблоки и надежду по веточкам растащили. Ты, Фёдор, передай своим: я на людей зла не держу, неразумные они, не ведают, что творят. В третий раз прошу принять моё подношение - воду целебную пейте и радуйтесь. А от вас мне ничего не надо. Пом;янете добрым словом – и на том спасибо».
Фёдор перевёл дух и добавил:
- Может, и неурядицы наши оттого, что любви в нас не стало, одни фуражи да клубные гармошки? О том и напомнил старчик. Как думаете?