Письмо благонамеренного гражданина

Милостивая и премудрая Партия!
Пишет тебе человек благонамеренный, тихий и государственному порядку преданный. Скажу без ложной скромности: в делах общественных я всегда держался линии твёрдой и благонадёжной. Когда иные господа, склонные к крамольным рассуждениям, начинали шуметь и негодовать, я неизменно отвечал им:

— Потише, господа. Начальству виднее.

За что и был неоднократно объявлен в некоторых кругах лицом нерукопожатным. Но я на это не сержусь: рукопожатие, как известно, вещь преходящая, а благонадёжность — качество постоянное. Руки-то у меня две, а совесть — одна.

И вот нынче, пребывая всё в той же верности, осмелюсь задать несколько вопросов. Вы уж извините меня, безграмотного старикашку: я человек тёмный, университетов не кончал, премудростям государственным не обучен. Живу по старинке — что глазами вижу, тому и верю.

Вот, к примеру, недавно распространился по земле нашей один любопытный документ.

Документ, говорят, от важного учреждения, поставленного наблюдать, чтобы на рынке всё было честно, дабы купцам-обманщикам неповадно было людей добрых обсчитывать да в кабалу загонять, отбирая скот, да усадьбы.

Документ, право слово, удивительный: нумер какой-то загадочный, словно из тёмного угла выметенный; текст такой, будто его составлял мужичок, едва грамоте обученный и потому каждое слово с опаской выводящий; а подпись и вовсе такая, что и гимназист третьего года, человек ещё юный, но уже к письменности привычный, посмеялся бы: экая, братцы, нелепость! А уж любой канцелярский грызун прямиком бы его в печку и отправил, не став даже читать.

Но что же получилось?

Бумага эта по всей округе разошлась, и народ, не особенно вглядываясь в нумера и подписи, тотчас же уверовал и встревожился. Одни стали опасаться, что им торговать запретят, другие — что покупать позволят лишь по особому дозволению, а третьи, люди наиболее предусмотрительные, уже начали прикидывать, не пора ли и вовсе закрывать лавки, покуда новое распоряжение не вышло.

Тут я, признаюсь, и призадумался.

Потому что прежде, по простоте своей, полагал я, что государственные бумаги узнаются без труда: они пишутся грамотно, нумеруются исправно и вообще производят впечатление вещи серьёзной. А выходит, что нынче достаточно любой бумаге иметь вид грозный — и народ уже готов поверить, что это закон.

И тут, признаюсь, мысль моя невольно повернула в сторону несколько неприятную: не оттого ли это происходит, что закон в последние годы сделался вещью несколько загадочной?

Сегодня, например, с почестями награждают тебя, с особою выразительностию бургомистр да сам тайный советник рукоплещут творению твоему, а завтрева — глядишь — и ссылают в места не столь отдалённые за то же самое. За что? За книгу ли, за пьесу ли, за слово неосторожное, а иной раз и за открыточку, намалёванную то ли нерадивым учеником господина Бенуа, то ли недорослем-гимназистом, то ли мечтательною институткою; и вот лежит она себе спокойно лет десять, пятнадцать, двадцать — пылится где-нибудь в ящике, а всё преступление совершает и совершает, грозя Отчизне нашей. Я бы и думать про неё забыл, да городовой третьего дня явился, перевернул избу вверх дном, нашёл ту открытку, да в кутузку меня... Или не меня, а соседа маво.

Я, старик, по простоте своей думал когда-то иначе: сперва человеку объясняют, что нельзя, а уж потом наказывают. А теперь, как видно, заведено мудрее — сначала наказывают, а потом уже объясняют, за что именно.

Или возьмём, к примеру, звание неблагонадёжного гражданина. Звание сие, как я понял, нынче чрезвычайно важное, да только вдруг узрел, что ставят его на лоб, как клеймо. Ноздри не вырывают — и то хлеб. Что же нынче столько их, поганцев, развелось? Англичанка опять гадит, поди. Туда её… Шпиёнов, да крамольщиков карать надо, энто правильно, сам Бог велел беречь Отчизну!

Да только процедура его присвоения столь таинственна, что напоминает орден рыцарей неизвестного устава: сегодня он у одного, завтра у другого, а кто следующий — одному Провидению известно. Надевается без разбирательств, присваивается без суда, а снимается, видимо, лишь вместе с гражданином, уже когда он Богу душу отдаст.

А иной раз послушаешь — будто в Хранцию с её печатями да письмами угодил! Там, говорят, тоже бывало: подпись есть, а суда нет.

Народ же у нас простой и доверчивый: ежели ему ежедневно показывают, что закон может обнаружиться в самых неожиданных местах — в пьесе, в картинке, в старой заметке, — то он постепенно приходит к мысли, что закон подобен грозе особого ведомства: висит над всеми одинаково, но молния выбирает цель по неведомому регламенту. А по кому именно — это, как водится, не народу решать, а тем, кто грозой повелевает.

Но есть и явления противоположные.

Случается, что в самом центре столицы некоторые горячие люди позволяют себе жесты и слова, от которых в иных странах, говорят, делается весьма неловко. Но этим господам, по-видимому, ничего не делается: напротив, их приглашают говорить о патриотизме и даже снабжают казёнными средствами.

Тут уж мой старческий ум окончательно приходит в расстройство.

Хожу я частенько по лавкам и цены вижу собственными глазами. И замечаю, что они как будто растут. Но глашатаи площадные, энти, из министерства правды и утешения, уверяют меня, что ничего подобного не происходит. И я стою перед тяжёлым выбором: верить ли глашатаям, или своим бесстыжим глазам? Может, просто очередной купец-обманщик плевать хотел на закон, да барыша хочет добыть? Неужто не указ ему городовой, да воля государева? Так не один он такой — каждый купец ноне такие цены ставит!

И вот, в растерянности люд простой. Я их грешным делом осуждаю, но понимаю. Я сам очень хочу осенью прийти на участок и проголосовать, как подобает верному гражданину. Я человек маленький, государственные тайны постигать не обучен. А государственная мудрость, как известно, вещь тонкая и простому человеку не всегда доступная.

Может быть, всё это имеет глубочайший смысл, до которого я своим старческим умом просто не дотягиваюсь. Может быть, и закон нынче устроен гораздо мудрее, чем в старину — сначала накажут, а потом уже объяснят, за что именно, ежели вообще объяснят.

Вы только не подумайте, что я ропщу. Боже сохрани! Я лишь стараюсь понять — чтобы осенью прийти на участок с ясным умом, горячим сердцем и твёрдой рукой…

Только вот небольшая просьба имеется: покажите, пожалуйста, хоть несколько ваших славных деяний, ваши указы, которые начинались бы словами не «запретить» и «ограничить», а хотя бы «помочь», «облегчить» или, осмелюсь мечтать, «дозволить». А то мы, люди простые, к запрещениям уже привыкли, а вот к дозволениям — всё никак не приучимся.

Читаю ваши заметки, слушаю глашатаев, так иной раз и перекреститься хочется! Право слово, в смятении я: душа моя за вас, а разум всё время спрашивает — за что именно.

Остаюсь, как и прежде, ваш верный, благонамеренный и несколько озадаченный гражданин.