Возвращение 15

- 15 -

 Проснулся от запаха рыбной похлёбки. Горит огонь в очаге, хлопочет Фарстрада, голые руки так и мелькают над столом. «Свой кусок хлеба, свой очаг, своя женщина рядом — может это и есть истинное счастье мужчины?»- подумал я.
 За ночные труды хозяйка вознаградила меня улыбкой и здоровенным куском сомятины. Лентяй Эльфус ещё дрыхнул.
 С улицы вошёл Гардубал, спросил: «Что со слугой? Мальчишку невозможно добудиться». Дьявол! Сопляк опять накачался языческим зельем.
 Не удалось поднять Эльфуса даже холодной водой. Малец только мычал. В ярости я растоптал чёртову фляжку, сгубившую моего слугу.
 Фарстрада взяла на себя обязанности оруженосца и помогла мне влезть в доспех. Похоже, жене перевозчика это занятие было хорошо знакомо.
 Просьба женщины позаботиться о её муже не удивила. Ей нужен мужчина рядом, а мы птички залётные. Пообещал присмотреть. Когда растяпа-муж отвернулся, влепил бойкой бабёнке поцелуй и ущипнул за задницу. Красавица расцвела, словно роза. Много ли женщине надо, чтобы вновь ощутить себя желанной?

 Фарстрада тайком перекрестила спину мужа. Перевозчик направил лодку в протоку.
 Туман вставал над озером лесом призрачных башен. Ветер строил из них замки, громоздил одну конструкцию на другую, вешал в воздухе зыбкие мосты. Безумный архитектор не мог остановиться, сминая свои творения в бесформенную массу, сгонял обломки к горам. Туман карабкался по склонам, цеплялся за скалы, копился на мхах и лишайниках, превращая их в мокрые губки; навязчивым любовником лип к деревьям.
 Лодочник маялся похмельем и часто мочил голову. Холодная вода стекала с густых, как у зверя, волос на рубаху, блестела в бороде.

 Гардубал умело управлялся с шестом. Тростник с бумажным шелестом ложился под лодку. Я лежал в носу, держал в руках копьё. Дурацкие мысли про дракона не шли из головы. «С этим чудовищем что-то не так,- думал я,- звери убивают, чтобы есть, а не для других целей».
 Долго плыли по протокам. Солнце пряталось за облаками, определить в какую сторону плывём было невозможно, но у меня возникло ощущение, что крутимся вокруг одного места. Хотел было поделиться соображениями с проводником, но сдержался. Иногда, опасения лучше придержать — целее будешь.
 Наконец, причалили к берегу. Гардубал сказал, что здесь видел следы дракона. Лодку пришлось оставить. Проводник предложил мне идти первым, он понесёт оружие. Я отказался. «Ты лучше знаешь дорогу,- сказал я, -ступай вперёд. Я прикрою тыл». Копьё я ему не отдал.
 Мы шли по едва заметной тропинке средь болот. Кусты сменялись ёлками, ёлки вновь исчезали средь топи. Одежда скоро промокла, в сапогах захлюпало.
Часто натыкались на следы животных, но что за зверь их оставил — поди разберись!
 Проводник говорил: «Там я видел след», и вёл дальше. Дракона не было. Я пытался утешаться мыслью, что глупо рассчитывать на скорый результат, но не смог убедить даже самого себя. Крупный зверь должен оставить следы: лёжки, кости, помёт, а тут ничего.
 Наконец, все промокшие и по уши в болотной тине выбрались на сухое место. Земля стала твёрдой и перестала студнем дрожать под ногами. Чахлые ёлки сменились соснами.
 Наскоро разломили монастырскую лепёшку, запили холодной водицей. Хлеб успел зачерстветь. Гардубал свою часть проглотил не жуя, и с надеждой уставился мне в рот. Я отдал обжоре остаток своего куска.
 Если ночевать под крышей, самое время повернуть назад, но Гардубал имел другое мнение. Спорить было глупо — проводник лучше знает болото. Самостоятельно мне из топи не выбраться. Пришлось довериться идиоту, хоть его поведение казалось всё более подозрительным.
 Долго продирались сквозь лес. Колючки цеплялись за ноги, тропинка то исчезала, то вновь появлялась. Я изрядно вымотался, внимание притупилось, чаще смотрел на ноги проводника, чем вокруг. Бессонная ночь давала о себе знать. Дракона бы я сам не заметил. Гардубал остановился и поднял руку, привлекая моё внимание.
 Сердце забило тревогу. Усталость пропала. Я стиснул древко копья, сделал шаг вперёд, вытянул шею.
 «В кустах кто-то есть»,- сдавленным голосом прошептал Гардубал и отстранился, давая дорогу.
 За крохотной прогалиной, стена из ивы и ольхи. Какое-то движение средь веток.
 Чувства мои обострились. Глаза различали каждый прутик впереди, я слышал рядом дыхание Гардубала, чувствовал странный в лесу запах свежевскопанной земли. «Там, видишь?»- хрипел проводник и показывал пальцем.
 Я сделал ещё шаг.
 Лодочник толкнул меня в спину.
 Если бы я не ожидал подлости с его стороны, Гардубалу удалось бы сбить меня с ног. А так, я извернулся, и вцепился в перевозчика.
 Мы топтались на месте. Он толкал, я упирался.
 «Зачем Гардубалу понадобилось, пихать меня к кустам? Скормить дракону?»- судорожно соображал я. «Запах земли. Прогалина это не прогалина, а ловчая яма, замаскированная прутьями и травой!»- догадка холодной стрелой пронзила позвоночник.
 Перевозчик был сильнее. Я решил не дожидаться пока он завалит меня в яму, чтобы добить моим же копьём. Ухватил здоровяка за пояс, подсел. Он надавил сильнее. Я сместился, дёрнул на себя. Гардубал «провалился», потерял опору. Я поддал корпусом.
 Броска не получилось… мы просто свалились в яму, но я оказался сверху.
 Мне это мало помогло. У Гардубала руки, как мои ноги. Лодочник так меня стиснул, что рёбра затрещали.
 От бессилия я боднул его в нос.
 Гардубал захрипел, забился подо мною. Выпучил глаза. Кровавая пена выступила на губах. Железная хватка ослабла.
 Мой тычок не мог привести к такому результату, но времени удивляться не было. Я выкрутился из рук перевозчика, поднялся на колени, выхватил меч.
 Коварный враг продолжал хрипеть и пускать кровавые слюни. Из его груди торчал конец окровавленного кола.
 Вот куда меня толкал злодей!

 Балдуин милосердно добил перевозчика. «Позаботился», - как и обещал его жене.

 Силы покинули графа. Рыцарь долго лежал на краю ямы в которой остывало тело Гардубала и смотрел в небо. Небо смотрело на Балдуина. Оно было пустым и равнодушным. «Зачем ВСЁ?»- думал рыцарь, всматриваясь в низкие облака. Если бы у графа спросили, что он имеет в виду под словом «всё», он бы долго мычал и делал рукой неопределённые знаки, потому что ВСЁ это сейчас в его понимании и было всё — земля и солнце, горы, реки и моря, это проклятое комариное болото, птицы и звери, его жизнь, чужие жизни. Постепенно дыхание героя успокаивалось, на смену мыслям о вечном, пришли обычные заботы.

 В корнях старого дерева граф наткнулся на землянку с очагом и лежанкой. У входа, где охотники обычно оставляют капканы и петли, висели огромные щипцы. Половинки железных пастей были все усеяны острыми зубьями. «Так вот какой ты, дракон!»- подумал Балдуин, рассматривая страшную находку.
 В изголовье ложа граф обнаружил платье несчастной Лилии всё в подозрительных пятнах, цветные ленты, уже выцветшие и пыльные, какие девушки вплетают в косы, дешёвые колечки из олова и меди, серебряный крестильный крестик; под потолком - мешок сухарей.
 По следам копоти в очаге было видно, что перевозчик здесь подолгу жил.
 Граф попил воды из ручья, текущего неподалёку, поел сухарей. Хлеб отдавал плесенью, но привередничать не приходилось.
 Открытие, что здесь нет и никогда не было драконов, а стало быть, все его страдания напрасны, оглушило рыцаря. Судьба вновь завела беднягу в тупик.

 Стемнело. Долго сидел Балдуин на берегу ручья. Думал. Едва слышно журчала вода. Ветер разговаривал в вершинах деревьев. Над головой бесшумными тенями мелькали распластанные тельца летучих мышей, однообразно и скучно плакал филин. «Зачем всё,- продолжил граф мысль, явившуюся ему на краю ямы,- если беспощадное время, словно червь, начинает сжирать тебя изнутри ещё при жизни, если итог любых деяний твой зловонный труп в могильной яме? Страшно жить и страшно умирать, потому что и загробная жизнь может оказаться таким же обманом, как дракон». Осенние деревья уныло кивали лысыми головами, вторили грустным мыслям рыцаря. «Но ведь я не только страдал,- спорил сам с собою Балдуин, -я был счастлив в жизни. Я помню что такое счастье. В каждый такой миг рядом со мной была ЛЮБОВЬ».
 Деревья вновь соглашались и пели: «Любовь, любовь…»
 «Счастье - это любовь»,- решил рыцарь.
 Потом он размышлял о содержании любви.
 Он любил папу и маму, родной дом, славу, успех, жену, детей и ещё много чего… разного. Содержание любви менялось. «Любовь - это слова, это прикосновения и ласки, это жалость и обожание,- думал Балдуин, глядя невидящими глазами в чёрное небо,- да, конечно, это и то, и другое, и третье, и ещё тысяча разных разностей, делающих жизнь прекрасной. Но любовь — это, прежде всего, ответственность пред тем, кого ты любишь, дела и поступки. Родители умирают, дети вырастают и уходят, женщины изменяют или изменяются… Всё это зыбко, как морок. Что остаётся?»
 Рыцарь привычно терзал на груди амулет из кости единорога, думал о делах, которые бросил, погнавшись за призраком, сожалел о потерянном времени.
 Невидимые в темноте слёзы потекли по щекам мужчины. Кто ему вернёт напрасно потраченное время?
«Остаются дела, что мы совершаем ради людей, их память, их любовь. Больше — ничего,- решил Балдуин,- напрасны были мои старания обрести счастье в любви юной девы».
 Подчинившись новому движению души, разом перетряхнувшему его убеждения, граф сорвал с шеи амулет, прельстивший его свернуть на ложный путь, и выбросил во тьму.
 Словно тяжкий камень сбросил Балдуин вместе с костью единорога. Теперь он знал, что будет делать и горел решимостью приступить к этому как можно скорее. Рыцарь нашёл ответ на вопрос: «Ради чего ВСЁ?»
 Ответ был простой и ясный: «ВСЁ — ради людей, чьи судьбы мне вручил Господь всемогущий».

 Граф спустился в землянку, завернулся в шкуры и заснул крепким сном человека, уверовавшего в новую истину.
 Ради этой новой веры Балдуин был готов убивать.

 Господь на небесах пожал плечами. «Что с людьми не так,- думал Христос, с недоумением в Божественном взоре глядя на спящего Балдуина,- почему они всегда приходят к мысли, что надо убивать друг друга? Я их плохо учу, или у Отца небесного в день творения изо рта шёл порченый дух, или с выбором земли для их тел Вседержитель ошибся?»

 Утром Его Светлость разбудила мышь, по-хозяйски разгуливающая по его ногам. Граф голой пяткой отогнал серую разбойницу. Наглое животное не думало убегать, уселось на край постели и принялась рассматривать непрошеного гостя чёрными бусинами глаз. «Уходи в лес,- сказал мыши граф,- здесь скоро будет жарко».
 Балдуин собрал следы страшной деятельности маньяка в один тюк, выбросил в яму, где лежало тело перевозчика. Туда же полетели зловещие клещи. Забросал землёй могилу, которую, получилось так, чудовище выкопало само для себя.
 Когда искал огниво, чтобы спалить логово Гардубала, за топчаном обнаружил заплечную суму, доверху набитую золотыми монетами. «Вот и золото дракона»,- невесело усмехнулся граф.
 Огниво нашлось где ему и положено было быть — у очага. Убогое кресало долго не давало искру. Граф все пальцы оббил. Наконец трут разгорелся. Балдуин поджёг траву на топчане. Подбросил хвороста. Пошёл дым, занялась кровля.
 Граф выбрался наружу, долго стоял и смотрел, как вместе с хижиной сгорают его прежние мечты. «Но всё же клятву я выполнил — убил дракона!»- горько усмехнулся рыцарь.

 Солнце дарило ненавязчивое осеннее тепло. Пытаться вернуться в хижину перевозчика по своим следам представлялось безнадёжным занятием. Граф решил довериться чутью и пошёл вниз по ручью. Скоро берег понизился, стал топким, и Балдиун вышел на узкую протоку, всю заросшую камышом.
 Болото жило своей обычной и нестрашной жизнью: вездесущие мошки лезли в глаза, цапли в старушечьих одеяниях горбились над водой, суетились длинноносые кулики, зубастая щука гоняла в тростниках ленивых карасей. Последние стрекозы этого лета сверкали в воздухе изумрудными телами. Сорванные ветром увядшие листья издали похожие на золотую пыль кружились в прощальном хороводе и ложились на воду, превращая протоку в пёстрый ковёр.
 Граф побрёл вслед увядшим листьям и скоро наткнулся на свою лодку.

 Как Балдуин и подозревал, дом перевозчика оказался близко. Фарстрада встретила рыцаря немым вопросом в испуганных глазах. Женщина не хотела верить в очевидное.
- Прости,- выдавил из себя граф,- твой муж погиб в схватке с драконом. Он не вернётся.
 По-бабски загородилась руками от беды Фарстрада.
- Я сделал всё, что мог,- неловко басил Балдуин,- чудовище убито. Вот, это тебе…
 Граф выловил из сумы пригоршню золотых монет и протянул несчастной.
Золото в руках рыцаря развеяло сомнения. Некрасиво кривя рот, заголосила по покойнику Фарстрада.
 «Скажи я правду,- думал Балдуин,- сейчас бы не выла, но позже больше страдала».
 Граф решил, что поступил правильно.

 Балдуину показалось странным, что оруженосец не вышел встречать. Настроения это не добавило. Граф ввалился в дом вслед за рыдающей женщиной и застал мальчишку в хозяйской постели.
 Гнев тёмной волной окатил Балдуина. Рыцарь сграбастал оруженосца за ворот, потянул на себя. Эльфус уставился на хозяина мутными, непонимающими глазами.
- Пожалей мальчишку, у него жар,- заступилась за его слугу Фарстрада. Слёзы оставили на щеках мокрые дорожки, но по бабьему обыкновению женщина была готова спасать всех сирых, убогих и больных.
 Граф выругался, толкнул Эльфуса в подушки, брезгливо вытер руку о штаны. Нашёл время болеть!
- Что с ним?- спросил Его Светлость, хмуря брови. Ответ он уже знал, у мальчишки та же хворь, что неделю назад терзала его самого, но надо было о чём то с женщиной говорить.
- Он слёг, как Ваша милость отправились на охоту.
 Фарстрада неловко топталась перед важным господином, расшвыривающим золото горстями. Эта женщина совсем не походила на вакханку, едва не оседлавшую Его Светлость памятной ночью.
 Балдуин подёргал обрубок пальца, что всегда делал в момент смущения. Оставаться в доме человека, которого недавно убил, рыцарю показалось неуместным, но с Эльфусом надо было что-то решать, причём немедленно.
- Господин, за ради всех святых, оставьте Вашего слугу в моём доме. Я выхожу. Потом, если угодно будет Вашей Милости, его заберёте,- женщина в смущении теребила грязный передник и не смела поднять глаз.
 Граф тяжёлым взором обвёл жалкие руины, которые Фарстрада называла своим домом, грязь и убожество, царящие в нём. Нет, здесь он своего верного оруженосца не оставит и возвращаться сюда не будет. «В монастыре меня излечили. Помогут и моему слуге. Невесты Христовы сведущи в медицине».
- Собери его вещи,- приказал Балдуин,- мы немедленно отплываем к Св. Маврикию!


 Её Гардубала убил дракон. Ещё один мужчина ушёл из жизни, упокой Господь его душу. Был он странным, но по-своему её любил, и как умел, заботился. Жаль, не смог сделать её матерью.
 Фарстрада всплакнула о своей не задавшейся судьбе, вспомнила северянина, отнявшего её у Иисуса. Иисус оказался страшным ревнивцем — одного за другим убил всех соперников, встававших у него на пути, но одинокой Фарстрада не останется! Мужчину, который будет её любить, она родит для себя сама. Надеюсь, его Бог помилует!
 К каким ухищрениям пришлось прибегнуть для осуществления простого и естественного желания стать матерью. Любовнички, небось, вообразили себя неотразимыми красавцами, особенно лысый господин с увечным пальцем! Припомнив, как старикан старался оттянуть финал любовной схватки, чтобы произвести на неё впечатление, Фарстрада фыркнула.
 Услужливая память вернула картины безумной ночи. Женщина потянулась сильным, красивым телом, в котором, она верила, вызревает новая жизнь.
 Фарстраде не пристало лить слёзы: есть крыша над головой, скотина в хлеву, рыба в озере, лодка. С деньгами, что подарил один из возможных отцов её ребёнка, она стала завидной невестой. На такой любой молодец из деревенских женится. Жаль, конечно, щедрый господин не оставил заболевшего слугу. Фарстрада бы его поставила на ноги. Потом мальчик сам бы решил — остаться с ней на озере или вернуться к хозяину. Но суровая жизнь приучила женщину к мысли, что нельзя от Бога сразу требовать слишком многого.
 Фарстрада заперла двери и пересчитала монеты. Тяжесть золотых кругляшей вселила уверенность, что в её жизни и жизни её будущего ребёнка всё будет хорошо.


 Известие об убийстве дракона сёстры встретили ликованием. Монастырь гудел, как растревоженный улей. Герою выделили лучшую келью рядом с покоем матери-настоятельницы, хворого оруженосца окружили заботой и вниманием.
 Правда, за спиной воина досужие кумушки шушукались, что не плохо бы предоставить материальные доказательства победы, ну, там башку зверя, или на худой конец коготь или зуб, но в глаза рыцарю высказать этого никто не осмелился.
 Мать Агнесса собрала сестёр в базилике и произнесла проникновенную речь, в которой сравнила дракона с диаволом, Балдуина со Св. Георгием, а его подвиг с деяниями самого Св. Маврикия их небесного патрона. Славословия в свой адрес герой встретил краской смущения, чем вызвал новую порцию похвал. Всем известно: скромность - лучшее украшение христианина.
 Затем сёстры исполнили скорее бойко и воодушевлённо, нежели сладкогласно Ave Maria. Ангельское приветствие завершило молебен.
 Когда монахини разошлись, смущённый герой поинтересовался у аббатисы откуда в такой дыре, то есть pardon, в таком милом уединённом месте роскошный алтарь. Мать Агнесса поведала рыцарю о богатой даме, которую одной ненастной осенью божественное провидение привело в их скромную обитель. Сия госпожа очень страдала от вины перед мужем и во искупление грехов пожаловала Св. Маврикию все свои драгоценности, а поверь, то были ценности немалые: можно заказать три таких алтаря как этот или даже больше. Оставила при себе лишь адамант невиданной красоты. Дама сказала, что этот камень чистотой своей всегда будет напоминать о слезах, выплаканных в осознании вины.
 Аббатисе показалось, что рыцарь, услышав её рассказ, расстроился. Он долго молчал, в смущении теребил обрубок пальца будто хотел о чём то подробнее расспросить мать настоятельницу, но сдержался. Перед тем как вернуться в свою келью выдавил из себя: «Я очень спешу. Не могли бы Вы присмотреть за моим оруженосцем. Бедняга совсем плох. Осенняя дорога его прикончит».
 Святая женщина легко согласилась исполнить просьбу героя, особенно после того, как слова были подкреплены изрядной суммой в золоте.
«Разбудите меня пораньше,- попросил рыцарь,- я уйду с первым светом!»


 С тяжёлым сердцем граф оставил оруженосца в монастыре. Мальчишка продолжал бредить — испуганно таращил глаза, словно вместо обожаемого хозяина пред ним выгибал спину чудовищный змей-дракон.
 Балдуин щедро поделился со слугой золотом. Вполне достаточно, чтобы начать самостоятельную жизнь или вернуться в Париж и продолжить службу оруженосца.

 По старой римской дороге серый жеребец уносил Его Светлость к прерванным делам новой старой жизни. Балдуин был преисполнен решимости и энтузиазма. Граф больше не терзал свой разум бесплодными вопросами. Ответы были получены. Пришло время действовать.
 Одно доводило до бешенства Его Светлость и выжигало мозг — ревность к жене. Не врало подмётное письмо. Собственные измены вины жены не уменьшали. Так по воле Бога, дьявола ли устроены мужчины.
 Стучат кованые копыта по булыжникам, уложенным руками римских легионеров. Покачивается всадник в высоком седле. Чёрный леопард скалит зубастую пасть с треугольного щита за спиной. Тяжёлая сума с драконьим золотом бьёт по рыжей от носки коже сапога. Меч в простых, видавших виды ножнах привычно оттягивает пояс. В перемётных сумах сменного коня нехитрый походный скарб и ромейская густокольчатая броня.
 Печален рыцарь. А помнишь, как водил ты в поход сотни верных воинов? Как гордо шествовали их кони? Как в лучах солнца блистало оружие? Как ветер трепал цветные значки на пиках? Как пьянил тебя восторг в глазах женщин, что смотрели вслед? Всё это было, было, было.
 Чем встретит потерявшегося во времени и пространстве героя Родина?


 Опасно связываться с дьяволом. Ужасные события произошли в монастыре Св. Маврикия что на Бурже после того, как уехал таинственный рыцарь, объявивший о победе над драконом. Его слуга продолжил изображать из себя больного и даром есть монастырский хлеб. Ладно бы хлеб. По приказу матери настоятельницы хворому готовили куриный бульон, чем изрядно подорвали птичье поголовье. Каждое утро монахини ревниво наблюдали, как сестра-экономка, шустро семеня сухонькими старческими ножками по вытертым половицам, несёт бездельнику золотое варево. Толку от такого расточительства не было никакого. Мальчишка по-прежнему кашлял и пускал сопли носом.
 Послушница Катерина сказала послушнице Марии, что на бульоне и мясе и она бы согласилась немного похворать. В ответ Мария припомнила, как летом страдала животом, так ей прописали пост и молитву. Аббатиса тогда сказала, что это верное средство от всех недугов. Почему же мужчину, никакого отношения к святой вере не имеющего, лечат курицей?


 Св. Маврикий усмотрел нарушение порядка в подведомственном хозяйстве и осердился. Вначале заболела и умерла сестра-экономка, следом в лучший мир отправилась сестра Жанна. Если смерть престарелой ключницы никого не удивила, то кончина Жанны, слывшей первой лекаркой в монастыре, всех напугала. Дело было нечисто. Наверняка, без происков дьявола не обошлось.
 Аббатиса собрала сестёр и послушниц на всенощный молебен. Сёстры плакали, истово молились и целовали раку с перстом святого, но гнев небес не утих. Скоро все монахини кашляли и громко чихали, даже во время святой молитвы.
 Сёстры слегли. Бог одну за другой прибрал трёх монахинь, давших обет вкушать одну воду, докуда Св. Маврикий не сжалится.
 Уныние посетило сердца даже самых крепких в вере. Средь монашенок возникли разговоры о причине болезни, разом поразившей сестёр. Многие видели в том приближение конца света, другие говорили, что Св. Маврикий недоволен пребыванием мужчины в его монастыре.
 Когда же послушница Мария сказала в трапезной, что собственными глазами видела на руках мужчины колдовские знаки, средь сестёр возник ропот. Игуменьи стоило немалых трудов убедить дрогнувших духом сестёр, что в Божий дом ни один колдун войти не может. Монахини согласились, но страх проник в женские сердца.
 Аббатиса крепко держала в руках вожжи. Колёса монастырской телеги продолжали крутиться, пусть и со скрипом. Шли службы. Умерших отпевали и складывали на ледник, потому что не успевали копать могилы. Матушка Агнесса поддерживала отчаявшихся своим примером, сама кормила с ложечки беспомощных, вела службы и даже вставала у плиты. Сам Бог и Св. Маврикий давали женщине силы. Верная Луиза всегда была рядом.

 Сегодня мать-настоятельница не вышла из кельи. Сестра Луиза долго вздыхала и топала чунями под дверью, таким образом намекая обожаемой госпоже, что пришло время вставать. Игуменья не ответила. Луиза осмелилась постучать. Вновь тишина. Сторожиха толкнула дверь. Не заперто.
 Луиза всполошилась. Игуменья всегда держала дверь на замке и никого не допускала в келью.
 Страшная картина предстала перед испуганной сторожихой. Келья забрызгана кровью. Агнесса лежала поперёк ложа абсолютно голая. Из головы, покрытой мелкими девчоночьими кудряшками, торчало медное распятие. Женщина была мертва.
 Кто-то нечеловечески сильный пробил череп аббатисы тяжёлым крестом, как топором. Кровь вокруг раны успела свернуться.
 На столике у изголовья сторожиха увидела поднос с остатками еды. В луже вина плавали куриные кости. Рядом стоял порожний кувшин и два бокала.
 Луиза прикрыла греховную наготу настоятельницы одеялом и метнулась к сундуку, где, как она знала, хранились ценности. Пусто! Исчезли драгоценности, что оставила монастырю знатная дама и золотые монеты пожертвованные рыцарем.
 «Да полно! Рыцарь ли то был? Может ли смертный убить дракона?»- теснились мысли в голове Луизы. «А может и дракон, и рыцарь пункты одного плана? Дьявольского плана!- соображала сторожиха,- вначале сатана в облике дракона убил на болоте несчастную девчонку, тут же оборотился рыцарем, чтобы проникнуть в монастырь. Мы сами его провели в дверь, иначе дьявольской силе ни почем не войти в святую обитель. То-то мне показалось подозрительным, как быстро явился рыцарь. Мы дожидались годами, а тут он, как муха на гов.., то есть, хотела сказать, на мёд».
 Луиза осмотрела двери. Следов взлома не обнаружила.
 «Агнесса сама открыла засов. Почему?- продолжала рассуждать сторожиха,- постучал кто-то знакомый или… Её заколдовали! Колдун! Мужчина притворился больным, а сам… Далее, курица и вино на столе? Его курица и вино! Сама такое носила мнимому больному!»
 Луизу обдало жаром. «Под чужим обликом колдун проник в келью матери-настоятельницы, убил и ограбил! Если в его кошельке найдётся хоть одна золотая монетка, вина будет доказана!»- решила сторожиха.

 Страшное известие собрало сестёр в базилике. Притащились даже самые хворые.
 Храм гудел. Зловещие подробности расходились от Луизы, бывшей свидетелем картины убийства, и обрастая по пути досужими домыслами, возвращались назад, расцвеченные пылким воображением Христовых невест.
- Правда, она была голая?
- Голёшинька, матушка, ни клочка одежды на ней, и ноги раздвинуты!
Голос скатывается в шёпот.
- И он её того…, а потом убил крестом?
- Крестом. Так и есть, матушка, крестом. Прям, воткнул в черепушку, сердешной,- сочувствует шёпот.
«Колдун изнасиловал и убил настоятельницу!»- пронеслось меж сестёр. Страшная новость заставила замереть женские сердца.
- А деньги? Где деньги?
- Нет денег!
Известие поразило.
- Нет денег? Сёстры, обыщем колдуна!
- Обыщем! Горе злодею, если найдём хоть одну монетку!
Праведный гнев охватил монахинь.
- Уничтожим сатанинские письмена! Отрубим вражине руки!
 Христовы невесты распаляли себя воплями, однако, никто первым идти не решился, а ну как колдун и их…
- Сёстры, не бойтесь! Святой Маврикий нас защитит!- нашла выход Луиза. Сторожиха подхватила раку с пальцем святого, вооружилась дубиной.
 «Убьём колдуна!»- завопила сторожиха. «Убьём! Убьём!»- подхватили праведные женщины.

 Эльфус с трудом открыл глаза. Был он слаб, но жар отступил. Собственная голова показалась облачком, свободно парящим над бессильным телом. Было странно, что несмотря на свет за окном, никто не посетил его келью.
 Потом Эльфус услышал женские голоса. Голоса кричали, звали, угрожали. Защищённый собственной слабостью и болезнью поэт не испугался. Этот шум был сторонним, и к нему не относился.
 «Куда идут эти женщины, и что их так расстроило?»- удивился поэт.
В общем высоком и длинном звуке ухо различило отдельные выкрики.
 «Колдун! Колдун!»- кричали женщины.
 «Кто тут колдун?- удивился Эльфус,- хотел бы я взглянуть на колдуна».
Шум накатился океанской волной.
 «Зачем они так кричат? Боже, сделай так, чтобы они замолчали,- взмолился Эльфус,- у меня сейчас голова лопнет!»
 Отлетела дверь. Звук стал нестерпимым.
 Потные женские тела заполнили келью: выпученные глаза, перекошенные общим воплем чёрные ямы ртов. Кто-то дёрнул дорожную суму, лежащую в изголовье больного юноши. Драконье золото покатилось по полу.
«Вор! Вор! Убей вора!»- взвыли голоса.
 Луиза занесла дубину. Эльфус попытался закрыться.
 Ломая кости и сминая плоть, тяжёлая палка обрушилась на руки поэта…