Из цикла Мерсинские берега, Облако над водой

     Весь ряд прибрежных кафе в Аяше уже закрыт и на террасах у самой воды стулья наклонены вперед,  касаясь спинками края столов. Так бывает, когда кафе закрывают надолго, до следующего сезона. А теперь здесь стоит тишина, если не считать шума ветра и плеска волны у набережной. 

     Я прошел к террасе, которую мы облюбовали с Йованой, когда проводили  здесь вечера за чашкой кофе, а иногда и позволяя себе холодное, очень холодное пиво. Прошло время и я решил заглянуть сюда, чтобы перед отъездом на Родину выпить чашку кофе. Из внутренней части кафе раздавались звуки, что было похоже, как передвигают мебель.  Машина хозяина стоит на заднем дворе, стало быть, он еще здесь. Я подошел к окнам и попытался разглядеть что-нибудь внутри. Раздался голос, который окликнул меня по имени, послышались шаги и хозяин вышел на террасу. Мы поприветствовали друг-друга по турецки и я спросил, могу ли выпить чашку кофе. Конечно, ответил Эджеп. Он зашел в помещение и вышел с тряпкой в руках. Он подошел к столу, который стоял в углу террасы,  у самого его края, поставил в нормальное положение стул и протер его.  Он хотел поставить так и второй стул, но я сказал, что не надо,  это уже ни к чему.  Эджэп приподнял брови, сделал грустное выражение глаз и покачал головой, показывая свое  сожаление. Я развел руками, мол, что поделаешь, так уж вышло. Эджэп протер тряпкой стол  и пошел в кафе.

- Вам повезло, я еще не вывез остатки запасов кофе. - Сказал Эджэп.  – Сегодня я увезу все оставшиеся продукты и опечатаю кафе. - Добавил он, удаляясь. Он ушел варить кофе, а я расположился на стуле. Я стал рассматривать конструкции из  наклоненных вокруг столов и стульев, с оттопыренными назад задними ножками,  эта картина была необычной, и она показалась мне эстетически уродливой. Эти нагромождения означали лишь одно – все завершилось в этом сезоне и повторится уже не скоро, совсем не скоро.  И надо с этим смириться, как бы печально это ни было. Эти оттопыренные назад ножки стульев…

     Я услышал, как заработала кофемолка и минутой позже уловил легкий, почти незаметный аромат кофе, и что-то сжалось в моей груди в комок, тугой и щемящий, и я посмотрел на море, чтобы отвлечь свое внимание от этих знакомых звуков и запахов.  Отвлечь от всего, что было здесь совсем недавно и было таким привычным, а теперь все куда-то исчезло.  Остался лишь легкий аромат кофе и плеск волны.      

     Море было в меру спокойное, волны были небольшие и они под углом набегали на бетонные сваи террасы без излишнего шума. На огромном  пространстве ветер был неравномерен, с разной силой и направлением гуляя по водной поверхности, отчего на ней образовывались длинные неровные полосы, разные по тональности, создавая причудливый узор. Над самим морем вдоль  всего горизонта небо было темное, свинцово-серое, туда ушли дождевые облака, которые несколькими часами раньше прошлись грозой над Аяшским  берегом, оставив после себя мокрые террасы и столы со стульями. И там, в далекой мгле, иногда беззвучно вспыхивали молнии. Этот вид передо мной тоже оказался  знакомым и привычным, и я уже не знал, куда девать свой взгляд, чтобы увиденным не бередить свои чувства и успокоить Душу, и отвлечься от признаков уходящего лета, и всего, что с ним связано. Я вспомнил, как не раз разглядывал эти полосы вдали, и однажды вслух выразил свое восхищение этой красотой  в присутствии Йованы, моей недавней курортной подруги, когда она вернулась к столу после очередного телефонного разговора.  Она отошла в сторону, к висящим канатам у края террасы, когда к ней уже в который раз позвонила «подруга».  Она встала из-за стола и удалилась, но не для того, чтобы сохранить в тайне от меня детали личной жизни, а чтобы проявить  уважение к нашему рандеву, в чем она оказалась  действительно щепетильна.   Отходя в сторону, она так же слегка приглушила голос.  Таким образом,  как я  понимал, она оставляла в чистоте нашу курортную историю, освобождая ее от всего наносного, лишнего.  Что в итоге оказалось напрасным, и позже ее личная жизнь, все же, вторгнется в наши  отношения. 

     Когда Йована вернулась и подсела к столу, я встретил  ее пространной фразой,  не касающейся факта ее отсутствия, будто она даже и не  вставала со стула. Так, ощутив ее бережное отношение к моему присутствию, угадав ее этический жест, я отреагировал соответствующим образом, и, завершая эту спонтанно возникшую мизансцену, обратил ее внимание  на те далекие,  причудливые полосы вдали, и  выразил свое восхищение их живописной красотой.  Йована, не успев еще полностью вернуться из только что случившегося телефонного разговора, повернулась в сторону моря и попыталась разглядеть там полосы, и понять, в чем же заключается красота,  увиденная мной.  Но, не найдя признаков красоты,  она, все же, холодно согласилась. И сейчас это вспомнилось мне, и то, как Йована,  после одного из таких  звонков  взяла сигарету и закурила. Она  молчала, погрузившись в некую прострацию. Что-то опечалило ее, и было очевидно, что это связано  с только что завершившимся телефонным разговором.  Там, на другом конце, произошло нечто такое, что  ввергло Йовану в уныние.  Молчание затянулась и я, чтобы заполнить эту  неловкую  паузу,  заметил, что ничего не ловится у рыбаков, стоящих у причала в стороне от террас.  Йована не отреагировала на мою  реплику. Краем глаза я наблюдал за ней, чтобы понять причину ее печали, но разве поймешь душу женщины? Она тогда в очередной раз  глубоко затянулась сигаретой и выдула струю дыма в небо. И я опять, как  совсем недавно,  упомянул эти полосы вдали, назвав их завораживающими.  Это состояние отсутствия у Йованы  быстро прошло и недокуренная на половину сигарета смялась в комочек в пепельнице, и она, широко улыбнувшись, устремила взгляд на те далекие полосы и почти искренне воскликнула: «О, да, действительно прекрасно! Просто…    м-м-м, умопомрачительно. Море - оно всегда творит чудеса!» Я уловил в ее реплике легкую иронию. У нее так вышло невольно, когда она лишь хотела проявить единомыслие. Она обладала способностью быстро справляться с накатившей вдруг грустью и возвращаться в хорошее расположение духа.  «Все художники находят красоту там, где остальным все кажется обычным. Эти художники – они другие. Они совсем другие.» – Заключила она, глотнув из чашки свой кофе.  Она повторила известную всем истину о художниках, чтобы польстить мне.  И она преуспела, а я лишь стеснительно опустил взгляд на стол и, взяв чашку, тоже отпил кофе.  Знала бы она, что я во многих своих картинах, созданных на материале близкой мне иссык-кульской темы, как натурных, так и выдуманных композиционных, изображаю такое же состояние моря, где пытаюсь воспроизвести эти  причудливые полосы, и через долгий опыт я научился мастерски это делать, хотя всегда признаю тот факт, что как бы любой одаренный художник-пейзажист  искусно не изображал захватывающие  виды с их ошеломляющим и неповторимым состоянием, сама Природа превосходит любое  ее повторение, оставляя  результат человеческих стараний лишь жалкой репродукцией себя. После таких заключений, осознавая тщетность попыток превзойти по своей красоте саму Природу в своих полотнах, я зарекся не обращаться впредь к этому единоборству с Божьим творением на своих холстах. 

     Мы не долго еще сидели, допивая  кофе, после чего Йована  сказала, что пора бы ей пойти отдыхать, если я не возражаю. И мы ушли, по дороге не проронив  ни слова.  Ее апарт-отель был совсем рядом, и мы шли до него вместе, где распрощавшись, я пошел дальше, к своему сите*.               

     И теперь вот они вновь, там вдали,  эти причудливые полосы на море… И образ Йованы в моей памяти, где она пребывает в печали, с сигаретой и безучастным взглядом в далекую морскую даль.

     В предшествующие нашей встрече с Йованой дни я бродил по Аяшским берегам, знакомясь с местом, которое теперь стало моим вторым домом. Я впервые в своей жизни оказался на берегу большого, пожалуй, самого большого на планете, моря. В первый же день, объездив с риэлтором агенства несколько населенных пунктов района Мерсин, я остановил свой выбор на Аяше, где в новом сите уже завершались отделочные работы.  Вернувшись в агенство, мы тут же совершили сделку.
               
     Все эти дни я был полон восторга. Аяш запал мне в душу своим берегом с разнообразным рельефом, где скалистые массивы с крутыми спусками чередовались уютными бухтами с небольшими песчаными пляжами, и у самого берега теснились трех-этажные виллы с крохотными двориками и открытыми террасами, обращенными к морю.  К ним примыкали многоэтажные современные сите с ландшафтным дизайном и бассейном во дворе.  Длинная аллея, выложенная брусчаткой, разделяла скалистый берег от ряда вилл с старым архитектурным стилем, а вдоль аллеи с обеих сторон росли декоративные кусты, мандарины и крупные кактусы с неизвестными мне оранжевыми плодами, оказавшиеся ко всему же съедобными.  Высокие пальмы своими вертикалями, в сочетании с белыми виллами, дополняли композицию. Местами берег круто устремлялся в море, образуя мыс, на котором возвышались многоэтажные импозантные апарт-отели, с пафосными названиями, типа «Липарис», «Гранд Савон», «Ламос» и другие подобные,  с просторными паркингами, зелеными скверами, белыми беседками и причалами, на которых располагались кафетерии с множеством столов и стульев, защищенных широкими разноцветными зонтами. 

     Самым важным, завершающим украшением Аяшского берега, пожалуй, оказалось наличие  трех больших общественных пляжа, покрытых чистым, мелкими песком, по обеим сторонам которых так же расположились небольшие кафе, составляющие длинные ряды, с вынесенными к самой воде террасами.

     Бродя вдоль этой причудливой, разнообразной по своей архитектуре и растительности инфраструктуре, я всюду находил виды, своим пластическим разнообразием создающие выразительные композиции для моих будущих картин.  Я не выпускал из рук смартфон, делая снимки  уже готовых для перенесения на холст, натурных сюжетов. В последние годы я стал практиковать написание пейзажей не с натуры, а по заранее сделанным фото.  Созданные в мастерской этюды, в сущности, не отличались от натурных, тем более, что я стал применять прием, вносящий в картину элемент случайности и незавершенности, что свойственно пленэрной живописи.

     На самих пляжах мое внимание привлекали немногочисленные белые лодки, расположившиеся на расстоянии от воды, некоторые из которых были перевернуты вверх днищем. Две из них, оказавшиеся совсем рядом, почти
касаясь друг друга боками,  поразили меня готовым композиционным решением.  Та, что поменьше, своим носом была  повернута к большой лодке, и эта деталь обнаружила в этом тандеме сюжет, наполненный неким потаенным смыслом. В этих лодках угадывалась предшествующая история со своим чувственным человеческим содержанием.  Я сделал дюжину фотографий с разных точек и расстояний, ища наиболее выразительный ракурс. Я выбирал низкую точку для съемки, чтобы на фоне этих лодок было видно море.   

     Возвратившись домой, я перебрал все фотографии, и выбрал одну из них, которую, взяв карандаш, перенес на бумагу. Таким образом у меня был готов небольшой эскиз к будущей картине.  На этих фото меня лишь не устраивало море, спокойное, почти без волн, и я почувствовал, что оно может усилить эмоциональную составляющую и скрытый смысл, если за статичными лодками было бы  бушующее море. Мне повезло – днем позже испортилась погода и поднялся шквальный ветер, и море неистово штормило. Я спешно вышел из сите и спустился к пляжу, и сделал множество фото с морем и вздымающимися волнами, которые яростно обрушивались на песчаный берег, пытаясь достичь двух застывших в вечности лодок.  Дома я сделал еще несколько небольших карандашных набросков, где еще раз уточнил масштабы и расположение лодок, и поставив на мольберт подрамник с натянутым холстом, приступил к работе над картиной. Она стала  первой в цикле, который я позже назвал «Мерсинские берега».

     Тем временем  Эджеп принес салфеточницу и поставил ее на стол. Тихим голосом, будто кто-то мог услышать, я спросил, осталось ли что-нибудь крепкое, и Эджеп, склонившись, вполголоса ответил, что должна остаться водка, и я попросил маленькую порцию.  Через минуту Эджеп вернулся и поставил на стол рюмку, наполненную до самого края. Он ушел и я, дождавшись, когда захлопнется дверь, отпил из рюмки половину.  Тепло разлилось в моей груди и тугой болезненный комок медленно рассосался, и вскоре он совсем исчез и стало легко. 
 
    Эджеп вернулся с кофе на блюдечке и поставил его на стол. На кофе была пенка, слегка закрученная в спираль, как это умел делать Эджеп. Я прикоснулся губами к чашке, сделал глоток,  и пенка залипла на моей верхней губе, и я, слизнув ее языком, поставил чашку на стол.  Сделав еще пару глотков, я допил оставшуюся водку. Подошел Эджеп с небольшим графинчиком, наполовину наполненный прозрачной жидкостью (он наблюдал за мной через стекло кафе). «Может быть еще?» - Спросил Эджеп. Я нахмурил брови, пытаясь скрыть улыбку.  «М-м-м…пожалуй,» - произнес я. Он наполнил рюмку до краев и удалился. Я отпил половину и снова стал разглядывать море с полосами вдали, и мне показалось, что рисунок стал еще причудливей, и нахлынувшая было печаль улетучилась, и меня охватила радость. Как хорошо, что Эджеп припоздал с закрытием сезона и только сейчас освобождает свое кафе от летних остатков, и я, придя сюда так кстати, сижу, и после пары рюмок  водки и горячим кофе наслаждаюсь теплым осенним вечером. Какой же славный парень, этот Эджеп. И я допил остаток водки.

      Я повернулся, чтобы увидеть песчаный пляж, и он был виден за целым рядом прибрежных кафе.  Это было место, где мы с Йованой, собственно говоря, и познакомились. Стоило ей только появиться на этом пляже, как она приковала к себе мое внимание, и я наблюдал за ней, когда она подошла к лежакам и сложила на одном из них свои вещи,  и сразу после этого пошла в воду.  Она была светлой масти, причем, цвет волос можно было бы назвать светло-русым, если б не холодно-пепельный оттенок, и волосы были прямые, с прямой челкой у бровей, и до плеч вокруг шеи. Она была в меру рослой, с крепкими бедрами, и такими же крепкими остальными частями тела, и слегка широкой костью, что делало ее фигуру в меру спортивной.  Мне сразу приходили на память женские персонажи с картин Дейнеки, которого нельзя уличить в плохом вкусе.  И еще она хорошо держала спину и шагала недлинными шагами, с такой легкой перевалкой, когда ягодицы поочередно взлетают вверх, как у африканок. Я смотрел, как она плавала, заплывая брассом достаточно далеко, и плывя обратно, иногда переворачивалась на спину, при этом высоко взмахивая руками, и когда она выходила на берег и подходила к лежаку, я успевал разглядеть ее лицо.  На ее глазах макияжа было мало, а скорее, его вовсе не было, и ресницы не подведены черным, как это ошибочно делают многие блондинки, и оттого ничто не подавляло цвет ее небесно-голубых глаз. И лишь губы были выкрашены в бледно-розовый цвет, и это была правильная, сдержанная доминанта,  которая вносила в монохромную гамму элемент легкого гламура,  подчеркивая  женственность и уязвимость. А когда к концу ее пребывания в Аяше ее кожа потемнела и помада стала светлее ровного шоколадного загара, это сочетание и вовсе сводило меня с ума, ровно, как и окружающих, как я заметил. А это в подавляющем большинстве были турки, стремительные взгляды которых невозможно было не заметить, а турки, как известно, обожают  славянок.

     Возвращаясь, Йована  располагалась на лежаке, целиком укрывшись огромным полотенцем, она доставала наушники и присоединяла их к смартфону, и слушала музыку, а я наблюдал за ней, прерываясь лишь, когда она поворачивалась в мою сторону, и я, чтобы не обнаружить себя, быстро отворачивался, но не терял ее из виду, держа боковым зрением.  И я увидел в ней Породу. Нет, речь не идет о «голубой крови» и присутствии некоего аристократизма в ее внешности, когда представители так называемой «высшей касты» выглядят часто болезненны и худосочны, или же напротив, заплывают жиром, а так же ее внешность не ложилась в стандарты фотомоделей.  По типажу я бы отнес ее к «кантри».  Возможно, такая характеристика не совсем льстит большинству женщин, но это было правильное «кантри»,  с запахом свежескошенного сена и парного козьего молока, и мелкой россыпью конопушек по предплечьям, спине, и главное – переносице со скулами.  Она не была яркой и экстравагантной, а наоборот, все было в ней в меру сдержанно и без излишеств, но с хорошим физиологическим потенциалом, как говорят про таких - «крепко сбитая», и это был, пожалуй, пример того самого пресловутого художественного минимализма, когда опытные художники ограниченными средствами максимально выражают внутреннее содержание картины. И оно в Йоване для меня было вполне очевидным.  Когда я использую понятие «порода», я далек от всяких расистских рудиментов, и скорее произношу это, как обычно применимо к  домашним животным элитных пород, и я имею ввиду весь комплекс свойств, наделенных Природой, в совокупности составляющих  физиологическую и визуальную, в  наилучших пропорциях слепленную, форму, которая, согласно «Золотому сечению» и олицетворяет в себе наивысшую эстетическую категорию, именуемую «Гармония».

      Не будучи  писаной красавицей, Йована была из разряда тех женщин, о которых можно сказать «такая должна рожать твоих детей».  И я не мог тогда оторвать от нее  свой взгляд. Я сразу же угадал в ней славянку и когда она, накупавшись, в очередной раз вышла из воды и улеглась на лежак, я,  в конец потеряв рассудок, бросил ей реплику на русском, причем,  без всяких лишних предисловий и экивоков с совершенно банальными  и избитыми в таких ситуациях фразами в сторону «райского» и «ласкового» моря, или  «беспощадного», «обжигающего» солнца, выбросив ей навстречу «Вы хорошо сложены!»  Она сначала не поняла сказанного мной, от неожиданности не расслышав фразу, и я повторил громче, на сколько это было возможно:  «Вы хорошо, Вы очень хорошо сложены!», на что она, наконец, широко улыбнулась, обнажив крупные зубы (что так же отличает породу),  и ответила на русском «О-о-о, благодарью вас!» - произнеся это с заметным южнославянским  акцентом. Я  понял, что для нашего знакомства и дальнейшего общения открыты ворота, а вовремя угаданный пароль позволил избежать тривиальную волокиту.

     Начав по хамски с главного для женщины комплимента я неожиданно для себя открыл простор для любых разговоров на всевозможные темы, в том числе, кстати, и упомянутые «райские, ласковые  моря».  Эти часто применимые при знакомствах клише уже органично и естественно ложились теперь на весь последующий диалог, потеряв китчевый оттенок. Уж теперь можно было говорить о чем угодно, и все гладко укладывалось в  пляжную беседу, каких бывает  множество в курортной зоне. За пару оставшихся часов до заката было оговорено все, и уже казалось, что мы с Йованой много дней, как вполне себе закадычные приятели. И было бы неестественным, и даже кощунственным, не предложить Йоване утолить жажду в тени больших зонтов на террасах ближайших прибрежных кафе, недалеко от пляжа. Что мы без промедления сделали.  Мы пришли в это кафе и уселись именно за этот белый стол с белыми стульями, и заказали холодный морс со льдом, который выпили почти залпом, после чего заказали по бокалу холодного пива и пили его, уже не спеша потягивая, чтобы разговаривать. И мы разговаривали. Она  к сносному русскому примешивала слова из сербского, а порой, не найдя общих славянских слов, пользовалась английским, так мы и общались весь период ее пребывания в Аяше.
 
     Уже год, как я обзавелся здесь небольшой собственной квартирой, а Йована приехала, взяв двухнедельный отпуск, и поселилась в хорошем апарт-отеле, которых здесь, на Мерсинских берегах, предостаточно.  Я бывал в этом кафе и раньше, но никогда с таким постоянством, ежедневно, как теперь с Йованой. И мы с ней каждый раз заказывали что-то из холодных напитков со льдом, чтобы утолить жажду, а затем следовал бокал пива, который мы растягивали надолго, а в самом конце мы так же не спеша выпивали чашку кофе, половина которого успевала остыть. Мы приходили сюда, когда солнце садилось за горами и по дощатому полу ложились длинные тени от ножек столов и стульев, а в воздухе начинали кружить комары. И мы усаживались именно за этот столик, если он был свободен, и Эджеп  запомнил это.

     Я приходил первый, сразу же прямиком с пляжа, а Йованне нужно было зайти в свой апарт-отель, чтобы переодеться  и навести макияж на лицо.  Еще она намазывала на оголенные участки тела крем от комаров и когда она появлялась на террасе и садилась у столика, я наблюдал, как последние лучи солнца отражаются золотым блеском на ее руках, плечах и шее, и светло розовая помада  на губах, тщательно нанесенная у зеркала в пансионе, завершала этот декоративно-театральный образ. Она доставала из сумочки пачку сигарет  и зажигалку, клала их на стол, и пока она вешала сумочку на спинку стула и вынимала из пачки сигарету, я успевал взять зажигалку со стола, чтобы вовремя поднести пламя к сигарете в ее губах. Это театральное действие было привычным, как и то, как Йована мельком бросала взгляд на соседей за ближайшим столом, чтобы расположить свою фигуру с сигаретой между пальцами в наиболее выразительном ракурсе.  Она делала это незаметно, как бы невзначай, и мне это нравилось. А за соседним столом сидели молодые турки и, обсуждая что-то свое, бросали осторожные взгляды на Йовану. Иногда они смолкали и обменивались тихими, короткими репликами, наверняка оценивая мою спутницу.  Они  были осторожны в этом, поскольку в их турецких традициях не принято пялиться на женщину в присутствии ее приятеля. К слову сказать, большинству европейских женщин импонируют турецкие мужчины, в большинстве своем ухоженные, уделяющие своему внешнему виду избыточное внимание. Не так много тех европеек, кому претит этот чрезмерный  нарциссизм. И Йоване он претил. И, теме не менее… 

     Йована была театральным фанатом, круг ее тем был очерчен разговорами о драматургии, актерском мастерстве и сценографии. Я не был большим знатоком театра, но моих скудных знаний хватало, чтобы изредка поддерживать разговор, в основном наводящими вопросами. И это очевидное превосходство Йованы надо мной в этой сфере вдохновляло ее, чтобы выражать свои не стандартные, крамольные идеи. Она говорила, что пьесы мировых писателей повторяются в своих сюжетах, что по сути они об одном и том же, что, к примеру «Дядя Ваня» и «Вишневый сад» Чехова это одно и то же, что тема «педофилии», как она выразилась, это излюбленная  и модная тема многих писателей, флагманом которых стоит Набоков со своей «Лолитой». Ну и всякое в этом же духе лилось из очаровательных, аккуратно очерченных помадой, уст Йованы.       

      Сама она в молодости состояла в одном из самодеятельных театральных коллективов в небольшом сербском городке и даже закончила театральный колледж, но ее артистического таланта не хватило, чтобы вырасти за рамки провинциального театра. Спектакли с ее участием несколько раз были приглашены и поставлены в таких же захолустных городах Сербии, но этим и ограничились редкие гастроли театральной труппы районного значения, не приносившей никакого дохода и не имевшей даже своего собственного помещения. Лишь обожание узкого круга фанатов, в основном из близких знакомых и родственников. Такое положение не устраивало молодую артистическую натуру Йованы с еще высокими творческими амбициями и, чтобы не ждать упадка своей самоидентификации, что часто случается у невостребованных творческих личностей, она открыла собственные актерские курсы для креативной молодежи, таким образом реализуя свои знания и энергию, а подвижническая духовная жизнь наполнилась целью и смыслом. Главное в этом занятии было то, что такая деятельность определила  Йовану в роли ведущей, а не ведомой, как это было на вторых ролях в самодеятельных спектаклях. Она была горда своими театральными курсами, где учебные постановки проходили под ее непосредственном руководстве, где она не только применяла свои артистические знания, но и являлась режиссером спектаклей.  Она горела своей работой и отдавалась ей без остатка, и была счастлива, что отражалось на ее уверенном и открытом, чуть с ироничной ухмылкой, взгляде.
     К концу первой недели наших встреч Йована попросила меня составить ей компанию в шопинге, который она решила устроить для покупки одежды. Ее интересовали известные мировые бренды, реплики которых турецкого пошива отличались высоким качеством и стоимость которых была значительно ниже оригиналов. Она рассчитывала сделать все покупки в Эрдемли, небольшом районном центре недалеко от Аяша, но я посоветовал ехать до самого Мерсина, что было значительно дальше. Там был базар Чарши, крупнейший в регионе, с большим выбором и низкими ценами, и она согласилась. У Йованы была машина, которую она взяла напрокат по прилету в самом аэропорту, и когда я подошел к паркингу апарт-отеля, она протянула мне ключи от машины и деликатно попросила сесть за руль.  Ей не нравилась безалаберная манера вождения турецких водителей и она чувствовала себя не комфортно за рулем в местном трафике,  а я в водительском кресле устранял это неудобство. Ко всему же, как она позже обнаружила, являясь носителем одного из тюркских языков, я мог не только сносно переводить с турецкого, но и умело торговаться с продавцами, что так же водилось за мной. 

     Словом, Йована нашла в моем лице вполне подходящего курортного дружка на время летних каникул на этих Мерсинских берегах. Я же, в свою очередь, в меру старался сохранять это предназначение. Мне нравилось водить Йовану по базарным рядам и помогать ей выторговывать товар с значительной уступкой. И она наблюдала за мной с легкой улыбкой и  нескрываемым восторгом. И я, вдохновленный, не скупился в своих способностях, чтобы сделать шопинг Йованы эффективным.  Было очевидно, что в том было не только мое старание, но и славянская привлекательность Йованы, приводившая турецких продавцов до легкого умственного помешательства. Все они млели от близкого присутствия этой, во всех смыслах замечательной, женщины, что отражалось убыточно на их выручке. Эти продавцы были славные ребята, и их артистизм и радушие приводили в восторг Йовану.  Она не знала, чего было больше в таком удачном шопинге – моего старания, или щедрости турецких торговцев, не подозревая, что в том и другом случае поводом было ее собственное женское обаяние.

     По возвращении из Мерсина мы с Йованой расстались на паркинге апарт-отеля, условившись встретиться через час на пляже. И когда Йована подошла к шезлонгу, на котором я поджидал ее, она вручила мне мужские защитные очки, которые я примерял в одном из рядов Чарши, пока она покупала для себя что-то из женского нижнего белья. Стоило ей тогда остановиться у прилавка женских принадлежностей, как я деликатно отошел в сторону, выбрав для ожидания лавку с очками. Оказалось, что она обратила внимание на момент, когда я разглядывал себя в зеркале, примеряя понравившуюся модель, и она зафиксировала в памяти эти очки и позже незаметно для меня выкупила их.  И теперь, приняв подарок, я тут же приспособил его на переносице и с улыбкой глянул на Йовану.  Она сказала: «Супер!». И я поблагодарил ее. Этот презент был благодарностью за удачный для Йованы шопинг, и мы оба остались довольны нашей поездкой.

     Наши отношения с Йованой быстро становились все более и более доверительными и, порой, напоминали дружбу, которая приходит через года. Но, все же, в лучшем случае они оставались приятельскими, что было не похоже даже на легкий флирт.  Меня устраивала такая форма ни к чему не обязывающих  встреч ради чашки кофе и бокала пива, а то и стакана простой воды, и это располагало к неспешным разговорам на пространные, отвлеченные  темы.  Ничего о личной жизни, семейном положении и других не подходящих для этого времени и места, тем.

     Не лишне вспомнить, что когда в первый раз, придя вдвоем в это кафе, я пытался расплатиться за нас обоих, Йована  пресекла это мягко, но настойчиво. Я еще раз попытался сделать это несколькими днями позже, но и тогда был дан молчаливый отпор, и на стол легли деньги Йованы рядом с ее уже пустой чашкой. Что ж, так уж заведено у этих европеек, и это, как я понимал, та черта, за которую нет смысла переходить, чтобы не унизить достоинство женщины, которое она берегла в меру своего происхождения в принятой у нее форме. Я понимал это как  знак, подменяющий собой излишнюю словесную прелюдию, означающую со стороны мужчины откровенное предложение интимного содержания, а со стороны женщины последующий отказ. И в обратном случае, принятие женщиной оплаты тобой ее счета, обозначает доступность ее для тебя и поощрение к дальнейшему шагу. Ну и ладно, думал я. Не особенно-то я рассчитывал в этот приезд на всякие случайные флирты. Я был пуст для глубоких чувств, при этом не обладая и материальным арсеналом, избыточная трата которых неизбежно влечет за собой  курортный роман. Но случилось то, к чему я не был готов. Но, об этом позже.

     Я продолжал исполнять роль бесполого спутника Йованы, и мне вполне достаточно было проводить такие платонические встречи в жаркий полдень на пляже, а вечером коротать вдвоем время в кафе, лениво отгоняя комаров. Я наслаждался ее близостью на расстоянии ширины стола на террасе, ну и редко в авто, где она выбирала место на заднем сиденье, по диагонали от моего водительского. Мне достаточно было того, что такая во всех отношениях, как бы это не высокопарно сказать – приятная женщина, а это не только Порода, как я придумал в самом начале, но и креативность, эрудиция и интеллект, что само по себе не так часто встречается на курортных берегах, снизошла до меня, простого азиатского художника-живописца, не обремененного  какими-либо выдающимися,  разносторонними способностями, кроме как гармонично составлять колористическую поверхность холста. 

      К тому же я не  принадлежал к бизнес классу, когда можно с легкостью совершать дорогостоящие подарки понравившейся женщине. Одним словом, я в первые же дни нашего знакомства успокоил себя тем, что в этом конкретном случае я не способен «срывать звезды» с небес. И дал нашим отношениям развиваться в размеренном, естественном течении, никоим образом не форсируя события. 

     В таком идиллически-платоническом,  нашем очередном вечернем рандеву, как  уже это было привычным, из сумочки на спинке стула раздался звонок смартфона. Йована привстала, вынула телефон из сумки и не спеша направилась к канатам у края террасы. Я услышал ее обычное сербское приветствие и затем она смолкла. Она слушала некоторое время, замерев от внимания, будто боясь пропустить хоть слово, и вдруг громко воскликнула «Нет!». И еще раз - «Нет, это неправда!» Она стала ходить вдоль каната туда и обратно, продолжая слушать. И, остановившись, вновь произнесла, но уже тише, с сдержанным гневом  – «Ты не могла так сделать. Ты врешь!» И она оторвала трубку от уха и выключила телефон. Она посмотрела на море и замерла. Она посмотрела в мою сторону, но я сделал вид, будто наблюдаю за шаловливым ребенком у соседнего стола. При этом Йована была в поле моего бокового зрения, и я увидел, как она направилась к нашему столу и села. Она вынула сигарету и я, как обычно, успел поднести ей пламя зажигалки, и  увидел, как кончик ее сигареты дрожит. Я молчал, и повернулся, чтобы продолжать наблюдать за ребенком.  Я хотел было произнести, как обычно, что-то нейтральное, отвлеченное, типа - «Этот ребенок, такой потешный. Эти турки балуют детей. Они их любят. Они любят детей.» Но я не стал ничего произносить. Это было сейчас неуместно. Это было совсем неуместно, учитывая состояние Йованы. А оно было чрезвычайным, и я это чувствовал через ее глубокие и частые затяжки сигаретного дыма, который она, задержав в легких,  выпускала в небо. Она была в не себя. Она выкурила всю сигарету до конца, до самого фильтра,  и обжигая пальцы, затушила  в пепельнице.  Она посмотрела на меня, и я повернулся для встречного взгляда, в котором  проявлял беспокойство и вопрошал о случившемся. И она, глядя мне в лицо, произнесла: «Мне не  хорошо». Она опустила глаза и вдруг как-то осунулась, обмякла. – «Мне совсем не хорошо… совсем.» - Повторила она, и вновь взяла сигарету. И я не успел взять со стола зажигалку, потому что она не дала мне для этого времени, подкурив сама. Но теперь она курила не спеша, затягиваясь через большие паузы, и глядя куда-то в пол, чуть в сторону от своего стула. «Меня предала подруга». – Тихо произнесла, наконец,  Йована. И она посмотрела на меня. «Проводи меня домой. Мне пора». – Сказала она и, допив уже  холодный кофе, встала. Она вынула деньги из кошелька и отсчитав, положила на стол. Я оставил свою долю с чаевыми и пошел следом. Выйдя с террасы на аллею, мы шли рядом. Я проводил Йовану до самых дверей отеля, и она,  глянув в мою сторону, попрощалась, и хотела было что-то произнести, но как-то кисло улыбнувшись,  исчезла в дверях.

     На следующий день Йована не появилась на пляже. Она не пришла и в кафе вечером. И меня охватило  волнение.  В ожидании Йованы я провел и второй день, и на его исходе я понял, что нуждаюсь в ней. Эти два дня ее не хватало в моих обычных буднях. Всего два дня, а уже ощущение дискомфорта и пустоты. Я поймал себя на мысли, что та черта, за которую мы не перешли в наших отношениях, с самого начала установив превентивную дистанцию, оказалась спасительной, и кто знает, что бы я сейчас чувствовал, если бы мы дали волю и пустились во все тяжкие, как это часто случается в курортных романах. По скоротечности наши отношения даже не перешли в  дружеские, а только лишь  коснулись эдакого легкого приятельства. Что ж, значит не судьба, пытался я успокоить себя и направился в сторону своего сите. Но на пол пути развернулся и пошел в сторону апарт-отеля Йованы. Я стал бродить по аллее перед парадным входом, поглядывая на окна, в слабой надежде, что вдруг увижу ее где-то там, и бросал взгляд вдаль аллеи у трассы, чтобы увидеть ее, возвращающуюся  с ближайшего маркета. Я понимал, что вероятность этого ничтожно мала, но в глубине подсознания что-то принуждало не упустить этого шанса. Это было мальчишество, и я вспомнил давние времена, когда караулил так  девчонку моей юности. Я, все же, выкараулил ее тогда, увидев с другим мальчишкой. Они шли, взявшись под руки, и эта деталь уничтожала любые оправдательные причины в отношении нее, не оставляя сомнений в измене. Спрятавшись за подворотню, я провожал их взглядом.  В беспамятстве добравшись до своего дома, не раздеваясь, я бросился ниц на кровать, и обняв подушку, лил в нее горькие слезы. Я лил их долго, навзрыд, и когда  выплакал все досуха, ощутил, как сердце мое разбито, и осколки рассыпались по полу, и никто больше не в силах собрать их воедино, но я, вопреки предательству своей милой, буду любить ее вечно. Недолго длились мои терзания. Время быстро шло, и вскоре появилась другая девчонка, а за ней еще и еще, и моя первая Любовь надолго стерлась в памяти, и возникла лишь теперь в сознании, как далекое эхо, на аллее у апарт-отеля, где проживала Йована. 
    
     Когда окончательно стемнело, я вынужден был признать, что случайность ее появления маловероятна и провести вечер в ожидании подруги напрасная трата времени. И я ушел домой. По дороге мне пришла мысль, что Йована могла еще вчера сорваться, собрав вещи, и уехать в Мерсинский порт на своем арендованном авто. Я понимал, что причина ее внезапного исчезновения на другом конце ее телефонных разговоров, и что это наверняка касается ее дел сердешных, и вовсе не из-за подруги. Но я не винил ее ни в чем, поскольку с самого начала не питал иллюзий по поводу нашего знакомства. Во всяком случае, это совсем не то, что было в давние времена моей юности, что так внезапно промелькнуло минуту назад  в моей памяти.

     Остаток вечера я провел за холстом у мольберта, и запах красок с
шуршанием кисти о холст быстро успокоили мою душу, и я вновь, как это бывало часто, думал о том, что в моей жизни есть лишь единственное, что сохраняет мне верность и приносит радость - это моя живопись. Лишь она мне беспредельно верна и служит  верой и правдой во все времена, что бы не случилось в моей судьбе скверного.  Чем больше я отдавался живописи, посвящая ей всю свою Душу, тем она возвращала мне все сторицей. Мысль о том, что мне никогда не остаться в одиночестве,  пока при мне будут в достаточном количестве холсты, краски и кисти, и этот зашарпанный мольберт, не оставляло место для печали и хандры. Там, далеко, на Родине, остались в ожидании моего возвращения, около сотни картин, больших и маленьких, сложенных в укромном, приспособленном для длительного хранения,  помещении. Они ждут своего часа, чтобы в нужный момент оказаться в больших залах  в той или иной части света, чтобы украсить очередную обширную экспозицию. Эти полотна, наделенные в нижней части рамы табличкой с моим именем и фамилией, прославляли меня перед многочисленной публикой, и это безусловно было сродни тщеславию. Они плод многолетнего опыта и моих стараний, рожденные через  проявление чувственных эмоций и холодного рассудка, через биение сердца, плоть от плоти меня самого, как  бесценный духовный капитал, сродни моим кровным детям, а может быть и более того. Обладание таким наследием не оставляет места  для чувства одиночества и мыслей о невостребованности в человеческом социуме.  Так уж повезло нам, художникам, в этой жизни, что мы не зависимы от обстоятельств и защищены от внешних отрицательных воздействий. С этой замечательной мыслю я положил кисти на палитру, тщательно вымыл руки с мылом, и лег спать.

     Засыпая, я думал о своей новой картине. Две белые лодки на пустынном пляже олицетворяли две родственные Души. Они были неразлучны, и будто за ними осталась целая Жизнь. Одна лодка была массивней другой, а та, что поменьше, была в своих формах более изящна. В моем сознании эти лодки казались одушевленными существами, погруженными в временное, анабиозное  состояние. В этой связи их пластические формы и размер указывали на гендерное различие. Там, позади, к берегу стремились высокие волны с белопенными гребнями, которые опрокидывались на берег и устремлялись к лодкам, чтобы унести их в море. Но им не хватало сил, чтобы добраться до них. И волны откатывались назад, шипя растворяющейся в песке, пеной. Я думал о судьбе лодок, предшествующей этому часу, когда они оказались здесь рядышком, бок о бок, на песчаном берегу, и мне казалось, что не хватает в этой композиции дополнительного предмета, некоторого звена, раскрывающего более ясно смысл картины. И этот смысл и скрытые значения казались мне слишком глубокими для понимания широкому зрителю, с его усредненным интеллектом, и надо было найти подходящее решение, которое более очевидно и доходчиво раскрывало бы свое содержание. Я подумал – а надо ли ориентироваться на «среднего» зрителя, ведь, правильнее оставить смысл лишь узкому кругу посвященных, не размениваясь на банальный художественный «салон». Пребывая в поисках такого решения, я  погрузился в сон.

     Йована  появилась на пляже, когда я дремал на песке под зонтом, и она была в хорошем настроении, если не сказать, что была чересчур весела. Я попытался натянуть на свое лицо выражение легкой обиды, но у меня ничего не вышло, поскольку я не нашел сил скрыть свою радость. И мы вновь купались вместе, и загорали.  День клонился к своему завершению, и мы пошли в кафе.

     На море опускалась ночь и наступало время  вездесущих комаров.
Йована, считая, что слой крема, нанесенного на тело в пансионе, недостаточен,  достала тюбик и начала намазывать его по всей открытой поверхности кожи. Она позволяла себе эту процедуру лишь в тех случаях, когда рядом не сидели молодые турки. Молодых турков на счастье не было и Йована старательно втирала крем в оголенные плечи до самой шеи, а затем и всю шею до ушей и подбородка, а я наблюдал за ней, и мне все в ней нравилось, и я любовался ею. Она была настолько хороша и меня лишь печалила  мысль о том, что дни идут, и неизбежно настанет час, когда мы отправимся на арендованной машине в Мерсинский порт, где мы обнимемся перед входом в пограничный терминал, где она, пройдя досмотр, исчезнет в потоке пассажиров, в самом его конце махнув мне рукой. Издаст протяжный гудок пароход и завертятся его лопасти, а я, выйдя к остановке, сяду на рейсовый автобус, следующий до Аяша, и на пол пути, глядя в окно,  увижу вдалеке очертания парохода, следующего в сторону берегов Хорватии, миновав которую на поезде, она достигнет границ родной Сербии. С легкой грустью я буду наблюдать за исчезающим вдали пароходом, представляя себе Йовану, сидящую в каюте у иллюминатора и втирающую в свою кожу крем от комаров.

      Отпускных дней Йованы осталось с неделю, как наш привычный распорядок дня совместного пребывания кардинально изменился и ход событий пошел, ведомый Йованой, в другую сторону. Подойдя к  лежаку, где я дожидался ее, она, привычно поприветствовав меня на сербском,  сложила свои вещи на соседний лежак.  Но теперь она не пошла к морю, как обычно, а легла на расстеленное на лежаке полотенце.

- Как твоя живопись, ты пишешь что-нибудь? – Спросила Йована.
Меня удивил ее внезапно проявленный интерес к моей живописи.
- Да, конечно. Это моя работа. – Ответил я.
И ты работаешь каждый день? – Спросила Йована.
- Да, с  самого утра. Иногда поздно вечером. 
Йована  удивленно подняла брови. – Может быть еще скажешь, что начинаешь в девять утра, как все обычные служащие?
- Нет, не в девять. В девять я уже делаю небольшой перерыв и легкий завтрак. А начинаю работу в семь часов. В семь часов утра.
- В семь утра? Может быть и будильник ставишь, чтобы не опоздать на работу? – С ухмылкой воскликнула Йована.
- Нет, я просыпаюсь рано, около шести. Пока заправлю постель, сполосну лицо, приготовлю кофе – проходит около часа. И, допивая кофе, я встаю за мольберт. Я делаю так каждый день, без выходных. Это мой привычный распорядок.  Приготовив обед к двенадцати, я закрываю крышку этюдника с палитрой, стоящего на ножках у мольберта, и, отобедав, спускаюсь к пляжу, где провожу день… вместе с тобой. 

- М-м-м… - Произнесла Йована и о чем-то задумалась. Она искоса, с загадочной хитрецой глянула на меня и, поднявшись с лежака, наклонилась надо мной и прошептала:
-  Знаешь, хочу признаться, только между нами, ладно?
Я сомкнул два пальца в щепотку и провел ими по губам.
- Могила! – Сказал я.
- Знаешь, мне стыдно признаться, но я с утра не заправляю постель. Кошмар, да? – И она направилась к морю. – Пошли поплаваем, Господин художник! – бросила она мне. Я встал и послушно пошел следом.
- И еще хуже – я не ополаскиваю лицо поутру.

     Я где-то читал, якобы собственный подкожный жир человека – лучший крем, сохраняющий кожу лица. У каждой женщины свои лайв-хаки, подумал я.

     Мы зашли в море, дно было пологое и чтобы  поплыть, надо было
пройти около шестидесяти-семидесяти метров. Мы шли не спеша и вода была изрядно теплой, несмотря на конец сентября, когда активный купальный сезон уже подходил к концу. Туристы из разных стран уже покидали курортную зону, поскольку к этому времени почти одновременно у всех заканчивались отпускные каникулы. И было заметно, как пляж пустел.

     Мы дошли до места, где вода оказалась выше пояса, и мы поплыли.  Мы наслаждались волнами, ударяющими в лицо, и чтобы соленая вода не попадала в рот,  мы купались молча.  Мы долго наслаждались все еще теплой водой, осознавая, что вскоре все это закончится, и мы покинем этот чудесный берег.

     Когда в море на всем протяжении пляжа почти никого не осталось, мы вернулись на берег.  Обтираясь полотенцем, Йована продолжила разговор.

- Типичные художники спят до обеда. Они приходят домой под утро после богемных тусовок, часто с какой-нибудь женщиной. – Сказала Йована. – И… и я хотела спросить - ты женат? У тебя есть женщина?
-  Я одинок.  У меня нет никого. Знаешь, я рано ложусь спать. И я  уже сказал, что рано встаю.
- Бывают случайные женщины? – Вкрадчиво спросила Йована.
- Я посмотрел на нее, сомкнув брови, но с легкой улыбкой.
- Ла-а-а-дно, не отвечай. Извини. – Сказала Йована и отвернулась.

     После небольшой  заминки я продолжил начатую Йованой тему.

- Что касается  центрально-азиатских художников, к которым я принадлежу, то у нас другие нравы. Мы консервативны и привержены традиционным ценностям – дом, семья, дети и работа. Мы любим собираться с коллегами в доме, или мастерской, за чашкой чая и приготовлением национальных блюд.

     - Да? Как интересно. А разговоры, споры об искусстве, живописи?
- Очень редко. Почти никогда. Живопись, это потаенная жизнь художника. Как любимая женщина. Глубоко личное, что не подлежит публичному обсуждению. Когда художник заканчивает картину, она  начинает свою самостоятельную жизнь, часто вдали от автора, приобретая других собственников. При этом созданная картина остается частью Художника, продолжением его Души и его Плоти.
- Плоти… Даже плоти? Каким образом?
- Изготовление подрамника, нанесение грунта на холст, что часто своими руками приготавливают художники – уже на этой стадии начинается творческий процесс. В этих атрибутах участвовала «плоть» автора, оставляя свои незримые следы.  В это же время Художник представляет в своем сознании новую картину,  ощущает ее атмосферу,  композиционное решение, детали.  С самого начала процесса включаются эмоции и они остаются на холсте прежде, чем его коснется кисть.
- О, Боже. Сложновато  для понимания. Никогда не представляла себе, что такая трудная у вас работа. Получается, что картина почти живая?
- Не почти. Часто она больше наполнена жизнью, чем сам Художник. Картина  заключает в себе  чувственную сущность Творца, транспонируя ее в сознание зрителя, причем, каждый раз по разному, в зависимости от интеллекта созерцающего. Чем глубже картина по внутреннему содержанию, тем больше мыслей и ассоциаций она рождает у зрителя. Картина, как часть Художника, есть его духовная субстанция, которая продолжает его жизнь после гибели телесной оболочки. Когда физическое присутствие Художника прекращается на Земле, его духовная сущность – мысли и чувства, продолжают жизнь уже в сознании зрителя при его непосредственном контакте с картиной. И она, картина, способна жить столетиями, делая художника бессмертным.  Это причина отсутствия в нашей творческой среде обсуждений картин друг друга,  этой традиции среди художников нет места. Автор всегда прав и это табу для коллег. Полемика вокруг картин -  прерогатива публики. Причем, искушенной публики. И искусствоведов. Это их хлеб. Порой, они такое выдумают в своих статьях о художниках и их картинах, что авторы через эту журнальную писанину диву даются, обнаруживая в своем творчестве глубинные сюжеты и смыслы, о которых даже не подозревали при написании картины.

     Йована молчала, погрузившись в свои мысли.  Я подумал, что наговорил лишнего и злоупотребил вниманием Йованы. Мне показалась мудреной и запутанной содержание моей речи. Но я оказался не прав, когда после молчания она высказала свое суждение, которое она связала со своей профессией.

- В драматическом искусстве все иначе.  Режиссер и артисты проявляют чувства лишь однажды – в процессе создания спектакля, и реализации его на сцене. Тогда чувства и эмоции, выраженные через талант и мастерство артиста, возникают при непосредственном контакте со зрителем. Как только занавес закрывается, воздействие на зрителя прекращается. Можно было бы возразить, имея ввиду фиксацию спектакля на видео и его воздействие с телеэкрана, но разве через телевизор можно передать то, что происходит на сцене? Остается лишь жалкая иллюстрация, суррогат драматического искусства. – Говорила Йована тихо и через остановки.  Пораженный ее суждениям, я внимательно и терпеливо слушал. Я впервые встретил женщину, так глубоко и содержательно понимающей суть творческого процесса. Мы молчали и думали каждый о своем, но в целом об одном и том же.  Йована думала о картинах, продлевающих жизнь Художника в Вечности. И ей пришла мысль, которую она тут же высказала.

-  Есть жанр в живописи, где живое существо, а именно человек, изображенный на картине художником, так же становится бессмертным. Особенно это воплощено в жанре портрета.
Йована привстала с лежака и посмотрела на меня. Я заподозрил, что ее  посетила идея, и она собирается сказать мне о ней, но не решается.
- Что? Что случилось, говори, – Сказал я. 
- Ты пишешь портреты? – Спросила Йована.
- Редко. Совсем редко в последние годы. – Ответил я. Мне было понятно,  к чему клонила Йована и моя догадка не замедлила долго ждать - Йована сделала заказ на выполнение ее портрета. Да-да, она именно заказала свой портрет.
- Я знаю – ты откажешься от денег и захочешь сделать мне подарок. Я не хочу этого. Выполни мою просьбу – прими заказ. Когда работа будет закончена, назовешь цену и я оплачу. 
Я обомлел. Мне нечем было возразить. Я лишь ответил «хорошо». Но то, что Йована произнесла минутой позже, шокировало меня и следом привела в восторг. С минуту-другую она молчала и улыбалась. И затем произнесла тихо: «Это должен быть не просто портрет. Я должна буду быть обнаженной». -  Йована глядела на меня исподлобья, и уже без улыбки, ожидая моей реакции.
- Что, прям совсем… - я поперхнулся от неожиданности… - обнаженной? – Спросил я тихо, не выказывая свое удивление. – Ты хочешь позировать мне совсем без одежды?
- Да-да, совсем нагишом. Я разденусь и буду сидеть голая столько, сколько тебе потребуется. Ты можешь писать обнаженную женщину?
Я много раз писал обнаженных женщин. Уж, сколько я их писал на холсте маслом, а так же карандашом на бумаге в учебных классах художественного училища и позже в художественном институте – не сосчитать! Обнаженная натура входила в программу обучения что в колледже, что в академии. И это многочасовые штудии, по двенадцать часов в неделю по предметам живописи и  рисунку. Оттого я не смутился, когда речь зашла о «Ню» - обнаженке. Пусть даже последняя «обнаженка» была выполнена давно, очень давно, даже не могу вспомнить тот год, тем не менее для меня это был привычный жанр,  на котором я еще в студенчестве набил руку. От просьбы Йованы я был во внутреннем восторге, который старательно прятал под нависшими бровями и деланым стеклянным взглядом, будто эти «обнаженки» мне осточертели, но для Йованы я, все же, наберусь терпения и, так уж и быть, выполню  заказ.
- Осталось мало времени. Тебе хватит три дня, чтобы закончить портрет? – Спросила Йована. Я прикинул весь процесс, начиная от натяжки на подрамник холста и всего объема работы и ответил, что да, успею. Хотя, конечно, для академической живописи этого времени не достаточно. Зная свои способности, в частности, скорости письма, я решил, что уложусь в эти три дня, если ежедневная работа займет не менее 5-6 часов. Я лишь задумался, вспоминая, найдется ли такой формат подрамника для горизонтально расположенной фигуры Йованы. И я, придя домой, нашел такой формат и натянул на него грунтованный холст. 

      На следующий день Йована пришла в мою квартиру-ателье. У меня на мольберте стоял белоснежный холст, а на палитре выжаты краски. Для меня было  необычно видеть женщину, полностью обнаженной, после длительного времени общения с ней на пляже, где ее интимные части тела были прикрыты купальником, даже если это был комплект «бикини».  Эта разница каким-то образом психологически была значительной, но фактически ничтожной. На пляже, находясь в непосредственной близости, ты мог видеть ее тело целиком, и узкие полоски ткани, прикрывавшие интимные части, лишь условно исключали понятие «обнаженная», на самом деле не мешая мужчине предаваться эротическим фантазиям, что часто они и делают в таких случаях, и сейчас не стало исключением  для меня. Но видеть ее в моей квартире, возлегающей на диване, без этих пляжных принадлежностей, совершенно «топлес», было другим делом. Вроде бы такая малость – две узкие тряпочки на теле, изображающие купальник на пляже, и их отсутствие на одной и той же женщине в твоей квартире, были разными в восприятии мной этой женщины.
Изучение пропорций и форм  тела Йованы для изображения их на холст, и разглядывание с определенными тайными мыслями были разными. На пляже такое разглядывание с  мужскими фантазиями заняло у меня лишь первые  дни, и довольно быстро я адаптировался к такому виду, и в дальнейшем уже не воспринимал Йовану как сексуальный объект, тем более, что я прилагал усилие воспринимать ее платонически, как близкого приятеля. Что мне, в конечном счете, удалось. Теперь же я изучал ее тело не вскользь, и не таясь, а открытым фронтальным взглядом, перенося черты ее образа на холст, и это вновь разбудило тайные грезы о телесной близости, как бы я не пытался абстрагироваться и сосредоточиться на пропорциях, контурах и линиях, и фактуре человеческой плоти, как на безжизненной форме.  Эта борьба механической фиксации увиденного и чувственных ассоциаций сопутствовала всему процессу создания человеческого образа на холсте.  В некотором смысле это угнетало меня, мешая полноценной работе над картиной.

     С самого начала работы над портретом Йованы я уделил внимание прорисовке фигуры, зная, что если ошибусь в пропорциях, то в процессе работы придется часто поправлять или даже заново переписывать отдельные части тела. А так же я уделил много времени самому лицу, добиваясь сходства в начальной стадии прорисовки. Я вспоминал свои прежние ошибочные методики, когда небрежно и приблизительно накидывал части лица большими мазками, в надежде, что в процессе письма буду поправлять и детализировать, но почти всегда это забирало дополнительное время и добавляло красочный слой, который впоследствии дольше высыхал, замедляя сроки окончания процесса. Уже позже, через немалое количество портретов и накопленного опыта, я стал прописывать мелкие детали сразу, хотя это было и кропотливой работой, но в общей сложности сокращало время сеанса. Это было особенно важно, когда делал портреты на заказ, где главной задачей было максимальное сходство и скорость процесса, в отличии от тех случаев, где делал портреты друзей и допускал вольности в самой технике письма, погружаясь в поиск выразительных средств самой живописи, оттачивая свой собственный стиль, часто в ущерб портретному сходству. И в случае с портретом Йованы я, все же, выбрал второй путь, учитывая принадлежность портретируемой к творческому цеху, и ее широкое познание сферы культуры, где задачи искусства драмы  и  живописи в своей художественной сути имели общие корни.

     В процессе работы я предложил Йоване делать небольшие перерывы через каждые тридцать-сорок минут, чтобы не затекали части тела, и Йована вставала с дивана, накидывая на себя халат, который я дал ей в начале. Я наливал ей напитки из холодильника и подносил зажигалку к сигарете у нее во рту, и она стояла у барной стойки, переминаясь с ноги на ногу, разгоняя кровь в затекших ногах, и через короткое время, даже не докурив сигарету, она возвращалась на диван в исходную позу.

     В первый день Йована стоически выдержала четырехчасовой сеанс, безукоризненно сохраняя заранее заданную позу. Но на втором часу следующего дня она позволяла себе иногда менять позу, снижая нагрузку на отдельные, затекающие части тела. Замечая это, я предлагал ей перекур с кофе, которое варил для нее, чтобы взбодрить. Но по истечении третьего часа она теряла фиксацию тела
и вновь начинала шевелить конечностями, а на четвертом часу стала клевать носом. Я останавливал сеанс и мы еще пару часов сидели на балконе у чайного столика и болтали на разные темы, пока не наступал вечер. Я варил кофе и мы пили его неспешно на балконе, любуясь морем, которое с этой высоты предстало перед нашим взором во всем своем величии.   Мы в эти вечера пропускали посещение кафе и шли в конец Аяша, где  разглядывали руины древней архитектуры позднеримского периода. И мы делились друг с другом своими знаниями истории той эпохи, общественной и культурной жизни древних римлян. Я показал Йоване римский амфитеатр в конце Аяша, у самой трассы, и она была в восторге от увиденного. Это был ее конек и она развернуто рассказывала о драматическом искусстве древних греков и римлян. И я провожал ее до апарт-отеля, когда становилось совсем поздно.

     На третий день во время сеанса, когда портрет Йованы уже приобретал свою окончательную форму, мне вдруг пришла мысль, что
сегодня, может быть, тот последний момент, когда нам уже не удастся оказаться так близко друг к другу, причем, в таком уединении. И наше знакомство может завершится на этом портрете, поскольку осталось лишь пару дней до отъезда Йованы. Разве я не должен
воспользоваться таким случаем, чтобы стать по настоящему близким, как это может быть между мужчиной и женщиной после нашего достаточно длительного общения?  С самого начала наши встречи обнаружили взаимные симпатии, которые, в итоге, без сомнения, наполнились чувственностью и взаимной привязанностью. Разве наша связь не претендует на то, чтобы обрести состояние настоящей влюбленности, к чему уже сложились все предпосылки и были налицо очевидные черты? Не хватало лишь малого триггера, чтобы проявить инициативу и сделать шаг к окончательному сближению, чтобы физиологическое единение достигло завершающей, наивысшей точки в отношениях двух чувственных натур - мужчины и женщины.  Чтобы они, слившись в единую плоть,  достигли апогея человеческой страсти. И все этические правила определяют мужчину для совершения первого шага, а женщине лишь остается пребывать в томительном ожидании такой инициативы. Те же правила претят женщине демонстрировать открыто такое ожидание, что в случае Йованы не в характере этой воспитанной и замечательной женщины. При этом она, все же,  косвенно намекнула о своей готовности к полноценной близости, что было в самой просьбе о написании ее обнаженного портрета. Разве это не достаточный знак к следующему шагу с моей стороны, который она умело выбрала с учетом моей профессии? А я, нерадивый, тяну время и не решаюсь на такой поступок! У меня промелькнула мысль, что возможная решимость в совершении акта  близости возникла у Йованы после ее последнего звонка, когда она получила информацию от «подруги» о «предательстве», которое на самом деле могло оказаться банальной изменой. Причем, не самой подруги, а возможного партнера, или в любом другом статусе, некоего мужчины.  Мысль физической близости с случайным курортным приятелем родилась как форма мести за измену. Теперь не место и не время для досужих догадок, когда дни коротки и времени осталось лишь самая малость, чтобы использовать этот единственный шанс для достижения близости. И я решился - когда Йована встала, накинула халат  и подошла к барной стойке, и налила себе сок из пакета, я подошел к ней сзади и обнял. Я взял в ладони ее груди и прижался к ней, и стал целовать шею. Она издала тихий гортанный звук и опрокинула голову, слегка наклонив ее в сторону, оставляя больше места для поцелуев. Затем она повернула лицо ко мне и я прижался своими губами к ее полуоткрытым губам, и ощутил теплую, чуть сладкую, влагу. И она развернулась всем телом ко мне и халат раскрылся, а она обхватила меня вокруг шеи и прижалась, что есть силы, ощущая на себе мою возбужденную плоть. Я потянул ее к дивану, халат упал с ее плеч на пол, и я попытался бережно положить ее, нагую, на диван, но почувствовал сопротивление. Я сделал усилие, чтобы она покорилась мне, но она вывернулась из моих рук и, быстро подняв с пола халат, надела его и, схватив с барной стойки сигареты с зажигалкой, стремительно вышла на балкон. Она  закурила и положила обе руки на перила. Она глубоко вдыхала дым и в присущей ей манере выпускала его в небо.    
- Завтра быть дождю, - негромко произнесла Йована.
Я некоторое время стоял в неловкости, но, быстро придя в себя, поставил кофейник на плиту. Дождавшись, когда кофе сварится, я разлил его по чашкам и вынес на балкон.

- Я сама хотела этого. – Произнесла Йована, и через паузу продолжила - и ты почувствовал это, да? –  спросив так, она посмотрела мне в глаза. Я не ответил, а лишь отпил кофе. Он обжег мне губы, потому что мои руки дрожали от еще  не угасшей страсти. Йована затянулась сигаретой и вновь выпустила длинную струю в небо. А я допил кофе и решив, что нужно каким-то образом успокоить себя, зашел в комнату. Подойдя к мольберту и взяв кисть, я стал дописывать детали дивана. Йована зашла следом за мной, подошла сзади и, обхватив мою талию, прислонилась головой о плечо. Она наблюдала, как я размешиваю на палитре краски и накладываю их на холст.
- Ты же видел – я хотела этого. – Произнесла Йована.
- Да, я видел. - Ответил я.
- А ты хотел меня с первого дня. Правда? Признайся – ты хотел меня с самого начала? Я это видела.
-  Да, хотел. Еще бы. – Ответил я, продолжая прописывать спинку дивана. – И не только я - все турецкие мужчины на пляже хотели тебя.
Йована рассмеялась. Она смеялась заливистым смехом, но быстро осеклась.
- М-м-м…Шутник, - промолвила Йована, продолжая наблюдать, как я накладываю мазки на холст. – Я помню, как ты пялился на меня, стоило мне прийти на пляж.
Я улыбнулся. Она все заметила. Она увидела тогда мое внимание и скрытно наблюдала за мной. Мне показалось, что моя шея и уши покраснели.   
- Я пригласил тебя к себе в мастерскую на второй день нашего знакомства. - Продолжил я. – Ты отказалась. Помнишь?
- Да, тогда я хотела сохранить дистанцию. А теперь вдруг решила, что хватит, что теперь мне это нужно.  Мне стала необходимой близость с тобой. Я так решила в тот день, когда заказала портрет.
- Да. Я знаю.
Йована смолкла. Затем она встала, вышла на балкон и, сев у столика, стала пить свой остывший кофе.
- Неужели ты все понял? – Спросила она с балкона.
- Да. - Ответил я. – Это была лишь догадка, когда ты сказала, что тебя предала подруга. Я подумал, что дело не в ней. Не только в ней.
- Она действительно предала меня.  Ты угадал. Но главное не это.  Главное то, что – она, знаешь ли…  она предала меня… с моим мужем.
Я молчал.
- Ты слышишь – она переспала с моим мужем. – Повторила Йована, повысив голос, будто я не услышал.
- Я слышу. Я же сказал, что дело не только в ней.  Я об этом тоже догадался.
Йована встала и, снова зайдя в комнату, подошла ко мне. Она заглянула мне в лицо и улыбнулась.               
- Ах ты, хитрец. Ты все угадал! И ты сейчас решил воспользоваться этим? Ах ты… - И она взяла мою руку и приложила ладонь  к своей щеке.
- Ты знала, что я хотел тебя с самого начала. И ты заказала обнаженный портрет. Третий день ты предстаешь передо мной голой. Как бы это выглядело, если бы я не сделал попытку овладеть тобой?
- Это бы выглядело отвратительно с твоей стороны. Ну, как минимум
обидно для меня. Если не сказать унизительно. - Сказала Йована.
- Я  придумала заказать свой портрет. Это была хорошая идея. И ты повелся на это. Прости. – Сказала она.
- Не вини себя. – Ответил я. Взяв  лицо Йованы в свои ладони, я поцеловал ее в лоб, посередине между бровей. И поцеловал еще два раза.

     Было поздно и я подумал, что Йоване пора домой.
- У тебя усталый вид.  Я готов проводить тебя в апарт-отель. – сказал я.
- Да, я чертовски устала. – Ответила Йована и смолкла. Я ждал, когда она встанет и начнет одеваться.  Но она не шелохнулась.
- Я так устала, что не уверена, что способна идти в отель. – Сказала она медленным, протяжным голосом. – Знаешь – лучше налей мне вина. Бокал вина.
Я открыл верхний кухонный шкафчик и взял бутылку красного вина.
Наполнив бокал я поднес его Йоване. Она выпила половину большими глотками и поставила бокал на журнальный столик.
- Я хочу спать. У меня прям-таки закрываются глаза. Я останусь здесь.  Она допила вино и поставила бокал на барную стойку. – Разреши мне пойти в твою спальню. Я лягу прям сейчас и засну. Я буду спать и только спать, дорогой. Я ни на что больше не способна.
- Я знаю. Не беспокойся. – Ответил я и, взяв Йовану за руку, помог  ей встать. Я потянул ее в спальню, мы зашли, и я снял покрывало с кровати.
- Ложись. Я должен помыть кисти и сложить их в этюдник. Я еще посмотрю телевизор и лягу на диван, чтобы не беспокоить тебя.
- Спасибо. Спасибо тебе, дорогой. Ты такой деликатный и ты все понимаешь. – Тихо, почти не слышно промолвила Йована и легла на кровать. Я накрыл ее покрывалом. Выходя из спальни, я прикрыл дверь.
Я собрал кисти, помыл их в раковине мылом и, сложив их вместе с красками в этюдник, закрыл его.   

     Я включил телевизор и прилег на диван. И вскоре заснул. В полночь я проснулся, встал и тихонько открыл дверь в спальню. В полумраке было видно, как Йована спит, свернувшись в комочек. Я тихо, совсем не слышно подошел с другой стороны двуспальной кровати и, откинув покрывало, лег. Я повернулся в сторону Йованы и стал смотреть на нее. В сумерках комнаты свет через окно от уличных фонарей мягко ложился на лицо Йованы. Я видел, как слегка вздымается ее грудь и как она слегка сопит, чуть приоткрыв рот. Я знал, что даже не прикоснусь к ней. Что буду лежать так рядом, не шевелясь. Лежать до самого утра, глядя на нее. Мне хотелось лежать так долго, всю ночь, рядом с этой красивой, умной и замечательной женщиной. Мне было достаточно ощущать ее тепло и аромат светло-пепельных волос, и то, как она глубоко и мерно дышит. Я так давно не спал рядом с женщиной. И вот, это случилось так неожиданно.

     Я начал погружаться в неясные грезы, и меня коснулась светлая, легкая мысль – как удачно вышло, что мы в своем страстном порыве остановились так вовремя, не преступив черту низменного, пошлого.   Мы задержались у дверей Порока, так и не решившись войти. И мы не вошли, а остались здесь, у моря, среди высоких раскидистых пальм,  на террасе у белых стульев и белых столов, и на песчаном пляже неподалеку от белых-пребелых лодок. И можно  лежать теперь вблизи этой чудесной женщины и быть счастливым от осознания чистоты нашего поступка. То, что она хотела воспользоваться мной, чтобы отомстить мужу за его измену, совершенно не коробило меня. Так много женщин, легко идущих на случайные встречи, минуя период романтической прелюдии, чтобы лишь однажды, накоротко, погрузится в откровенный разврат, только лишь, чтобы отомстить своему любимому за его измену. И делают это чаще всего для того, чтобы не порывать с ним, а остаться как ни в чем не бывало, оправдывая как измену своего мужчины, так и свою изощренную месть, неким прагматичным, тщательно взвешенным, расчетом. Но Йована, в начале готовясь к ответному поступку на предательство своего мужчины, для этого наметив меня как инструмент возмездия, вдруг, в самый последний момент, сама отказала себе в таком очевидно-омерзительном поступке. И было уже не важно, чего в этом больше – остаться до конца чистой по отношению к своему милому, чтобы не взирая на привязанность, все же, оборвать с ним связь и уйти гордой и незапятнанной, или же этический барьер по отношению ко мне, которого она не решилась использовать как случайное, подручное средство для сатисфакции. В любом из этих случаев она повысила свою значимость в моих глазах и укрепила тот светлый образ, который сформировался за время нашего знакомства, не запятнав  его. 
И я так благодарен ей за это. За то, что наше знакомство и наши встречи останутся в стороне от череды других моих случайных встреч, не смешиваясь с ними в единую кучу, где даже женских имен некоторых не припомнишь через долгие годы. Совершенно очевидно, что навряд-ли придется нам с Йованой встретиться в этой жизни, но зато останется светлая память о женщине, образ которой наполнен добротой и близким мне по содержанию, человеческим Духом. 

    Я проснулся раньше обычного и увидел пустое место перед собой. Я окликнул Йовану, но ответа не последовало. Я встал и прошел в салон, где на глаза сразу же бросился пустой мольберт, где на узкой полочке для кистей лежали несколько долларовых купюр.  А на барной стойке я увидел листок бумаги, на котором были мои небольшие скетчи с эскизами двух лодок.  В нижнем углу листа, рядом с моими, был еще один рисунок,  тоже с изображением двух лодок, нарисованных коряво, неумелой рукой. Это был рисунок Йованы.  Одна лодка, та, что поменьше, была перевернута вверх дном. Под этим рисунком была надпись: «I am left. Sorry». И рядом изображение сердечка.

     Выйдя к пляжу, я уже знал, что больше не увижу Йовану. Она забрала свой портрет, который каким-то образом, нетрудно догадаться, попадет на глаза изменнику мужу, как и подруге предательнице, и таким образом случится справедливое возмездие. Но оба они никогда не узнают, что Йована осталась верна и чиста перед своими близкими. Как, впрочем, и передо мной, который, как автор портрета, в восприятии ее мужа и подруги предстанет эдаким пройдохой-художником, курортным искусителем Йованы, а на самом деле оставшимся лишь соучастником этого тонко срежессированного сюжета.  Курортного Водевиля, где единоличным автором оказалась Йована во время своих отпускных каникулах в Мерсинском Аяше.

     Я теперь разглядываю оттопыренные задние ножки стульев, расположенных по каждую сторону стола и ощущаю прохладу, спустившуюся со стороны гор на Аяшские террасы. И чувствую взгляд Эджепа через стекло, ожидающего моего ухода, чтобы собрать все оставшиеся продукты и опечатать кафе.  Я вынимаю смартфон и делаю снимок столов с прислоненными к ним стульями. И еще я делаю снимок моря, где на переднем плане на всю длину кадра висят между стойками швартовые канаты заграждения, ограничивающие террасу. Я открываю ватсап и нахожу аккаунт "Йована",  размещаю два фото в нашей переписке и нажимаю «отправить».

     Подошел Эджеп и спросил: «что-нибудь еще?»  Я, поблагодарив, сказал «нет».   Положив оплату на стол,  я встал.  Эджеп взял со стола деньги и вложил их в мою ладонь.  «Сегодня напитки для Вас от заведения» - сказал Эджеп и крепко сжал мои пальцы с деньгами. Он улыбнулся и я улыбнулся в ответ. И он ушел.  В дверях Эджеп повернулся и махнул рукой, и сказал, что в новом сезоне надеется, что я появлюсь здесь, и что он будет рад меня видеть. И добавил пожелание, чтобы второй стул не остался одиноким в следующий раз.
     Я пошел вдоль канатной ограды и повернулся к морю, чтобы снова увидеть его волны и разноцветные полосы. И я замер, обомлев, увидев вдали, над самой водой, Облако. Оно светилось невероятным, совсем неестественным люминисцентным светом, будто изнутри, и его отражение, мерцая, лежало на воде. Я стоял без движения, не в силах оторвать взгляд от этого видения и тугой комок снова сдавил мне горло, затрудняя дыхание. Я вынул смартфон и открыл аккаунт Йованы. Под моим последним посланием светились голубым цветом двойные галочки, и это означало, что Йована видела фото. Но ничего в ответ. Лишь молчание. Я вновь глянул на море и увидел, что облако медленно теряет свое свечение. И я почувствовал, что это и есть ответ Йованы. Она не стала мне писать пустые банальности в коментах. Она сделала Нечто, что выше всяких слов. Она обнажила свою Душу, которая теперь светилась над водной гладью, как память о прошедшем лете. Как то, что больше никогда не повториться на этих благословенных Мерсинских берегах.

     Позади меня раздался скрип и звук закрывающейся двери. Я обернулся и увидел темный силуэт Эджепа. Он наблюдал за мной. И он тоже видел Облако.

     Я вернулся в свой сите и поднялся в квартиру.  Взяв с балкона не законченную картину с лодками, я поставил ее на мольберт. Я взял кисти и начал переписывать первую лодку, ту, что поменьше. Я перевернул ее вверх дном, как это изобразила Йована на своем карандашном скетче. Я работал до тех пор, пока и лодки, и берег со следами человеческих ног на песке, и само море, не были завершены. И я положил кисти и вымыл начисто руки.  Выйдя на балкон я увидел зарево заката.

     Все лучшее остается позади и никогда не возвращается.

Мерсин, махалле Аяш, 2026 год.


Сите (турецк.) – Жилое здание, комплекс
.