Задание 4 Слышь?

 



Часть №4: Слышь? (Полная версия)

    Святоград Луганский, улица Карла Либкнехта, 62а.   
    День четвёртый. Утро.   

Аркан проснулся от тишины.

Не от той, мистической, которая была в первый день, когда исчез город. А от обычной, утренней, когда ещё слишком рано для машин и голосов. Такая тишина бывает только в Святограде. В Луганске, который с 2014-го называется иначе, но не на картах, а в душах.

Он сел на раскладушке. Левая рука — писательская — лежала на груди. Не дрожала. Отдохнула за ночь.

За окном светало. Солнечные батареи на крыше блестели. В Натальевском переулке ни души. Справа, в конце, угадывалась епархия на берегу Лугани. Прямо, за поворотом — Парк Первого мая. Старая липа, под которой вчера...

Аркан помнил всё. И собаку. И фургон. И Виктора Ивановича, который появился как из-под земли. И дерево, которое посадили. И счастливый финал.

Слишком счастливый.

Он подошёл к окну. В парке уже было людно. Бабушки с внуками, мамы с колясками. Молодая пара сидела на скамейке. Петро — уже не младенец, а крепыш года полтора — топтался рядом, пытаясь поймать голубя. Рыжий пёс лежал у их ног. И еще Аркан всем своим естеством ощущал присутствие  того самого – Который  наблюдает, откладывая прямой диалог, но всё происходящее (Аркана, вдруг, озарило) было как-то связано с его волей…

Картинка. Открытка. Святоград в лучах утреннего солнца.

— Красиво, — сказал Аркан вслух. — Только неправда. Всё происходит только по воле Вышнего, а не не …

Он отошёл от окна, сел за стол. Рукопись лежала открытая. Последние строки, написанные вчера:

  «Прости меня, Рыжий. Простите, все, кого я не заметил, потому что смотрел слишком высоко...» 

— Слушай, — сказал Аркан, обращаясь в пустоту. — Ты кто, если Богом быть не можешь? Автор? Соавтор? Брат по перу? Я чувствую тебя. Ты здесь. Ты водишь моей рукой, когда я сплю. Ты придумываешь эти повороты. Ты хочешь, что-то донести.

Молчащий молчал.Такого никогда не было. Но произошло. «Впрочем, пусть будет не так, как Я хочу, а как Ты!»  – Воссияли в пространстве слова из Марка (14:36). 

— А я хочу, чтобы было правда. – Прервал Аркан Молчащего.

Часть первая. О Святограде

— Это же Ты  в книгах через Виктора Ивановича передал мне послания, да? Про то, что Луганску суждено быть Святоградом. Про пророчества. Про конец мира в начале войны. Про икону Луганскую. Красиво. Только ты одну вещь пропустил.

Он достал из стопки книг ту самую, с пометками Виктора Ивановича. Нашёл нужную страницу.

— Вот, читай:   «Луганску суждено БЫТЬ Святоградом, — это символ нашего стояния, стойкости, нашей веры Ему, а не в Него, нашей жизненности и человечности  в момент испытаний. Это место, где, по слову Божьему, мы призваны оставаться людьми, чтобы воля Господа свершилась, ибо Святоград – это, чего хочет Бог»  .

Он отложил книгу.

— Понимаешь? Луганск суждено не когда-то там «стать». А «БЫТЬ»,  уже. С 2014-го. С с конца мира, с начала войны. Когда люди вышли крестным ходом. Когда поняли: или мы, или нас нет. Святоград — это не просто мечта. Это свершившийся факт. Мы в нём живём. НЕ только я, но и Ты. Мы! Каждый день! И с этим нам Тобой жить дальше.

Он подошёл к окну, показал рукой на парк.

— Вон они, жители Святограда. Бабки с внуками. Мамы с колясками. Пацаны, которые воевали, а теперь детей в садик водят. Они не знают, что они в Святограде. Им и невдомек. Они просто живут. Чают. Заняты Трудом. Разумный консерватизм, традиция. –Понимаешь?

Он вернулся к столу.

— А ты тут с преданиями о монастыре носишься, построенном в Луганске  афонскими монахами. И  с  подземной Ортанией, которую персидские разведчики не нашли, а потомки напрочь забыли. И с катакомбами их, куда «ушли святые подальше от мерзостей жизни»… про какие-то, мистические голоса в глубинной памяти монастыря... Это как мистика. А Святоград — не вымысел. Это не просто сакральная реальность. А объективная реальность, данная нам в ощущениях. Она вот здесь, — он постучал себя по груди, — и здесь, — по столу, — и там, — в сторону парка. — Она везде. Потому что она – это Мы (как там у Николая Семенченкова) – «идущие тропинками, протоптанными нами». Вникни в глубину смысла!

---

## Часть вторая. О собаках

Аркан помолчал, собираясь с мыслями.

— Теперь про Рыжего. Ты вчера так красиво его спас. Виктор Иванович появился, откупил, вернул. Драма. Катарсис. Умиление.

Он покачал головой.

— А ты знаешь, сколько таких Рыжих сейчас, сегодня, прямо в эту минуту — в фургонах? Сколько их везут на утилизацию по приказу министерства сельского хозяйства? Запрет кормления в общественных местах. Отлов. Формально, для стерилизации и возвращения обратно (туда, где они обречены на страдания от голода). Фактически, смерть. Гуманная эвтаназия озверевших – в  отчётах. А Ты бы не озверел, если бы тебя морили голодом? Тебя, коренного  русского!

Он достал из кармана смятое объявление, которое сорвал со столба вчера вечером.

— Вот, полюбуйся. «С… декабря 2025 года проводится отлов безнадзорных животных. Собаки, находящиеся на улице без опеки, подлежат гуманному отлову (с видеофиксацией) помещению в приют, стерилизации, чипированию  и возвращению в места прежнего проживания, или  эвтаназии в случае не адекватного поведения». И подпись. И печать.

Он положил листок на стол.

— Это не война. Это не обстрелы. Это наша обычная, мирная жизнь. В Святограде. Где СВОИХ луганчан, которые выстояли под бомбами, теперь убивают НАШИ. Потому что так проще. Потому что  Шолоховские Лукичи, просочившиеся в чиновники забыли: НАШИ СВОИХ НЕБРОСАЮТ! Или не забыли, потому что Лукичи – не наши...

Он замолчал, подбирая слова.

— ...а мы всё ещё смотрим слишком высокомерно. На предостережения в пророчествах. На унаследованные традиции. А под ногами — они. Бездомные. Голодные. Преданные. Для кого мы — единственные, к кому они  могут обратиться за помощью.

Он перечитал своё вчерашнее:

  «Прости меня, Рыжий»  .

— Красиво. Только Рыжий — один. А их — сотни. Да, они прощают. И просто ждут. И умирают, не дождавшись.

«Кто назвал собаку с добрыми глазами, что до боли всё глядят сейчас, до краёв что переполнены слезами, совестью, что всё же верит в нас? » – И это риторический вопрос.


Часть третья. О правде и вымысле


Аркан взял ручку. Левая рука лежала на столе спокойно.

— Ты там в первом задании мне левую руку приделал. Дрожит, мол, автописьмо. Шутка. А во втором — я ей уже крещусь. Хотя я православный, и крещусь правой. Всегда. С детства.

Он усмехнулся.

— Ты, наверное, думал: красивая метафора. Левша-писатель, рука (как бы) сама пишет, мистика. А по-моему, это отвлечение внимания. Читателя от традиции. От  меня самого, в конце концов.

Он отложил ручку и потянулся к стопке бумаг на краю стола.

— Вот, читай!


Часть четвёртая. Стихи Аркана (полностью)


«Дебаль» (отрывок из поэмы)

Аркан развернул помятые листы, исписанные мелким, убористым почерком. Левая рука легла на бумагу, словно благословляя.

    …Не первой свежести обноски, 
    «Окрас войны» не очень броский. 
    В цветах обычно черно-белых, 
    Лишь кровь — в тонах гранатов спелых. 
 
    Война не красит человека, 
    «Сезон войны» предельно сложен. 
    Идет Душа с войны калекой, 
    На Душу «груз синдрома брошен»… 
 
    Я видел «Свет в конце тоннеля», 
    Не про который — говорят, 
    А тот, где заживо горят, 
    Братишки наши, в танке тлея! 
 
    На грани жизни, перед смертью, 
    Куда-то исчезает страх, 
    Уже меж ног не сводит пах 
    И нет ни тени сожаленья… 
 
    Танкист одними лишь губами, 
    Два слога: ма-ма прошептал, 
    И про себя: как я устал… 
    Ребята, я иду за вами… 
 
    Славяне, я живой, я с ва… 
    Увидев Свет в конце «тоннеля», 
    «Со Смертью спорит», в смерть не веря: 
    Врешь! Я живой! Ты не права!… 

Аркан оторвался от листа, посмотрел в окно.

— Это «Шумахер», механик-водитель. Реальный. Я его своими глазами видел. Когда его из танка вытащили.

Он перевернул страницу.

    …Ночью в тумане в засаду попали: 
    Танки прошли, а пехота отстала, 
    Голые «Тэхи» в упор расстреляли. 
    Море огня всю броню «облизало»… 
 
    …Мчит «со ствола» Атаман в штаб Алешки: 
    «Мозг» вызвал всех. — «Ермаки», как дела? 
    — Хреново, Борисыч, как сажа бела… 
    Примерзли к окопам, дырявят нам бошки. 
 
    — Это понятно, кому «щас» легко-то. 
    Ты тут с танкистом, «Таран», разберись, 
    Взяли на блоке, лопочет там что-то, 
    «Крым» мне сказал: врач у вас «зашибись»… 
 
    — За этим я, «Скоб», что-ль, с позиции пер? 
    «Аркадич» же есть. «Князь», «Самара», «Сибирь». 
    — Может подлечит танкиста пузырь? 
    — Неси, он контужен и ноги все стер. 
 
    — «Таран», ты слетал бы в Россию, в Станицу, 
    Где квартирует Иваныч, Козицин. 
    «Винчестер» созрел, батальон — боевой. 
    Пойдет с ним «Ермак» — хоть сегодня же в бой. 
 
    — Вези «Космос» «Дока» и чистые шмотки… 
    Пока он припрёт нашу Олечку «Дока», 
    Тащи, «Скобарь», карту, танкиста и водки. 
    Так будет больше и пользы и проку… 
 
    — Твой позывной? 
    — Я «Шумахер», механик. 
    — Ел? 
    — Да. 
    — А спал? Тебе дали хоть спальник? 
    — Что? Я не слышал, сказали — не спать… 
    — «Скоб», флягу дай, будем «карту читать». 
 
    Брат, потерпи, пока стелят кровать, 
    Где у них «щель», сможешь нам показать? 
    Как ты прополз, через их блокпосты? 
    — Туман, пропустили развилку, браты… 
 
    «Тюмень» первым шел, с СПГ расстреляли, 
    Боекомплект у него сдетонировал, 
    Я шел вторым, мне катки посшибали, 
    Танк под откос кувырком и спикировал. 
 
    Танк «кверху брюхом», «живого нет места», 
    Ночью — как днем: все горит и взрывается. 
    Встал на колени, на «лапе» нет берца. 
    Уши в крови, и башка разрывается… 
 
    Вылез, обшарил все рядом вокруг, 
    Нет никого: ни живых… ни каких. 
    «Эфки» нащупал в подсумках своих, 
    Сунул в карманы: «порву этих ссук»!… 
 
    В тумане прополз вдоль леса полоски. 
    Наткнулся на «Бэху» и танк их «укропский», 
    Коснулся — холодный — не заводился, 
    «Значит — блиндаж рядом расположился». 
 
    Тут вот я вышел на нашу позицию… 
    — Наши «глаза» тебя там не заметили. 
    Из пулеметов, без б, так бы встретили… 
    Пересмотреть надо всю диспозицию… 
 
    … — Ну что? 
    — Да, привез! 
    — Доктор, Оленька, здравствуй, 
    Входи не стесняйся. «Кофе?» 
    — Что? Не вопрос. 
    Потом, не сейчас… 
    Где болит? Где кровать? 
    Кому он сидит? Ему нужно лежать! 
    — У ротного, «Лиса», уже постелили, 
    — Танкиста туда отвести, что, забыли? 
 
    Тут спирт? Пили что-ли? Совсем охренели? 
    — Пол-ста грамм, не боле мы выпить успели: 
    всему есть предел, нервам сорванным тоже, 
    лечил, как умел… прости, Ольга… 
    — Что же? 
 
    Беда одна с вами. Мне ж нужно в Стаханов… 
    — Постой, без тебя — только «доктор Макаров»… 
    Патрон вот! Но на ноги им не поставишь… 
    — Шутки свои, «Скоб», засунь, куда знаешь?! 
 
    Мы убываем, он весь, доктор, твой, 
    Все позади, брат, ты дома. Держись, 
    Дважды лежал так и я с головой, 
    Чертов Панджшер, Оль, ты тут разберись… 
 
    … — Смог вам контуженный что-то сказать? 
    — Тут, вот, на фланге, Борисыч, — дыра, 
    С «Лешим» позиции нужно сомкнуть, 
    — Ну, так: ни пуха, казак, ни пера… 
 
    — Да, и еще: может нам просочиться, 
    Группой — «Охотник», «Сан Саныч» с «Пиратом»…? 
    — В «опу» хотите залезть автоматом?! 
    В семь наступленье! На склад всем, грузиться!… 
 
    Комбатов, ротных — в штаб! Чтоб пулей! 
    Тамбов уже команду дал… 
    Момент решающий настал… 
    Бригада — точно майский улей… 
 
    — Давай бегом, всех в штаб и пулей! 
    Тамбов — командующий прибыл… 
    Бригада — точно «майский улей», 
    Момент Войны… 

Аркан отложил лист.

— Понимаешь, автор? Это не стихи. Это документ. Тут каждый позывной — человек. Каждая строчка — чья-то жизнь. И смерть.

---


Он взял другой лист, пожелтевший, сложенный вчетверо.

«Посвящение светлой памяти Дрёмова Павла Леонидовича, атамана Первого казачьего полка имени Платова Всевеликого Войска Донского»

    …«Спаси Бог вам, Казаки, что защищаете нас и хлебом делитесь, храни вас Господь. Я и отца хорошо знала, и Павла с рождения знаю… 
    — Тебе, мать, спасибо. 
    — А мне то за что? 
    — За то, что как о живом за «батю» сказала: «знаю»»… 
 
    Годы Гражданской Войны пролетели, много воды между тем утекло, 
    Много Друзей Боевых полегло. Войска шеренги в боях поредели. 
    Силой нечистой с Народом не сладить. С нами «Спас в Силах» браты — казаки, 
    Павших нельзя на колени поставить, как и живые Казачьи Полки. 
 
    Стан Всевеликого Войска скорбит, жизнь Атамана Казак не сберег, 
    Сын Новороссии подло убит. Это беспечности нашей итог. 
    Не уберег вновь Казак Атамана: не ожидал Батьке в спину удара, 
    Племя Казачье на Чудо надеялось, слепо «судьбине-злодейке» доверилось. 
 
    Гроб на два метра опущен Братами, больше никто уже в Чудо не верит. 
    Вихри враждебные виснут над нами. Кто теперь Батю Дружине заменит!? 
    Хмурый Казак над могилой склонился, не удержался и прослезился. 
    Матери, вдовы за день постарели. Женщины, дети всегда на прицеле. 
 
    Память по полкам своим разложила, жизнь боевую и тему житейскую, 
    В красках картину рисует ушедшую. С Батей «жила не тужила» Дружина. 
    Небо над Станом Казачьим темнеет. В самое Сердце Народ поражен. 
    Невосполнимый урон нанесен. Снова Казачий Кагал сиротеет. 
 
    Батя — Легенда Казачества Родного, в песне Народной о Батьке поется, 
    И о судьбе Атамана Походного. «Любо!…» так песня Братами зовется. 
    Сын Новороссии, Честь не ронявший, с Братьями в Сердце Казачьем остался, 
    Павший Казак, но позиций не сдавший: Каждый на Батьку в Дружине равнялся. 
 
    Братину полную пустим по кругу, молча пустую в сторонку отставим, 
    Честь отдадим Мужу Верному, Другу. Памятник в сердце казачьем поставим. 
    Хлебом закусим, соленым от слез, Бате без слов сигарету прикурим. 
    — «Батька, давай-ка с тобой обмозгуем, как уберечь Казаков от угроз». 
 
    Наша История учит нас снова — верить нельзя тем, кто не держит слова. 
    Спину Казак свою не защищает: верит, что тыл его Брат прикрывает. 
    В первых рядах все Браты с Казаками. Линия Жизни Казачья такая: 
    В линию смертную зубы вонзая, шашкой отстаивать Мир и «штыками». 
 
    Подлость сегодня границы не знает, с Братьями «братья» по крови воюют. 
    Минских решений нацист не признает. Киеву бойню Народ не забудет! 
    Никто не забыт и ни что не забыто, Память не только ведь в бронзе отлита. 
    Память Народа Отечество строит. Ставить Славян на колени не стоит. 
 
    Братьям Славянам Всем Светлая Память, Слава Героям Гражданской Войны, 
    Нельзя Русский Мир на колени поставить. Памяти предков — достойны сыны! 
    Вспомнить бы надо, как все начиналось, как зародилось сопротивление, 
    Как оно в ходе боев развивалось, это имеет большое значение: 
 
    Русские люди всем Миром поднялись, противостоять отщепенцев разбою, 
    В строй Ополчения Дружины вливались, Верой в Победу дышали одною. 
    Война поглотила Донбасс с головой, вся Новороссия кровью залита, 
    Но Мирная Жизнь уже не за горой: мечта Харьковчанина и Одессита. 
 
    Там где родился — там пригодился, так Спокон веку нас Род научает, 
    Если Казак на чужбине родился, с гордостью Землю Отцов поминает. 
    В «смутное время» он Братьев находит: вместе сподручней с врагами справляться. 
    Братское Сердце на помощь приходит; чтобы за «адов котел» поквитаться. 
 
    Власть захватило, ворье и жулье: Киев подмял Евросход воровской: 
    Бог их заставит ответить за все, собственной жизнью, своей головой. 
    Только у Истины нет вариантов, только Она всех на место поставит, 
    Без суеты все по полкам расставит. В Мире не может иных быть стандартов! 
 
    Волю отцов Атаман Завещает всем Казакам: «Гордо «Крылья» расправить: 
    Верой в себя Положение исправим, и с «безобразною нечистью» сладим! 
    Слабости бес никому не прощает, исподтишка бьет и смертью стращает! 
    Связи когда меж собою наладим, тогда и врагов озираться заставим.» 
 
    Всей Новороссии Батька достоин. Серое небо Салютом взрывается, 
    С Почестью Ратной Казак упокоен, Флаг Перекрещенный в небо взвивается. 
    Земля тебе пухом. Дух на Волю отпущен. Еще один шанс «Возрождения» упущен. 
    Ждет Новороссия снова Ведущего, Веру и Волю с Народом несущего. 
 
    Смертному горю слезой не поможешь, Павла и Женю назад не вернуть, 
    Лешу и Саню, но есть то — что можешь: Круг наш Казачий надежно сомкнуть! 
    Круг сокрушить ни один враг не смог, вот и пытаются в спину ударить! 
    Наша доверчивость всем нам урок; спину прикрыв лишь с врагом можно сладить. 
 
    Дорога Военная — минное поле, что ни день — жертвы бандитов разбоя, 
    В междоусобице — старые споры: скоро столетие бедам и горю. 
    Над беззаконием Суд неминуем, нужно смотреть на Историю здраво, 
    Мир не засеяв в Народе — рискуем: все потерять, Веру, Волю и Право. 
 
    Волю к Победе над «силой нечистой». Веру: с которой Добро побеждает, 
    Перед которым все зло отступает, прячась за «дальней грядою скалистой». 
    Не своеволие — Воля Казацкая, не вседозволенность (знать это надо). 
    Дружина Казачья не скотское стадо, а справедливое общество Братское! 
 
    Готовы за это Дружины сражаться, Казачью нести свою общую Жертву, 
    Только во Славу Всевышнего, Братцы, сможем Труда вности общую Лепту. 
    Есть Сила Воли всем Обществом встать, с Верой «За Други Своя» потрудиться, 
    Единородным Казачеством стать и «десятиной в казну» поделиться. 
 
    Время лихое меж тем пролетело, Много друзей боевых полегло, 
    Много по лицам слез горьких стекло, Вольное Войско в боях поредело. 
    Может оглянемся, «Войны Христовы», взглянем: дитя без отца как живет! 
    Как поживают сегодня их вдовы… У Казаков не бывает сирот! 
 
    Русь приближается к Мирному Году. Лучших из Лучших взял год уходящий. 
    Верстается Брат молодой, в Круг входящий. Роду Казачьему нет переводу! 
    Однополчанам всем Светлая память, спите спокойно, Браты — Казаки. 
    Павших нельзя на колени поставить, как и живые Казачьи Полки! 

---

### «Девятый день»

Аркан достал ещё один лист.

    По Воле только лишь Господней все в нашей жизни происходит, 
    Он наш Отец, Родной, Природный, не следует Отца бояться, 
    Боятся пусть его другие, кого от Слов его колотит, 
    Что рыло хитрое воротят, и Братьев Русских сторонятся. 
 
    Невмоготу терпеть страданье, на Душу павшее мою, 
    Спешу к любимой на «свиданье»! Ее как прежде я люблю! 
    Любовь моя!!! Мы потерялись… Я тут…, а ты на свете том…. 
    Друг к другу душами прижались… Смерть разделила нас «стеклом». 
 
    Разбито счастье! И — решенье: нет смысла попусту топтаться! 
    Не может быть других решений: не может Божий Воин сдаться! 
    Пасть духом, Волю устаканить, оставив Русь на «Поле Брани», 
    Грех на душу свою накинуть, явив все низменные грани! 
 
    Во сне полет мой не прервать! Во сне ты снова улыбалась, 
    И сердцем к сердцу прижималась… Ни что не сможет связь порвать! 
    Как хрупок Мир, «большой и малый», под Богом каждый в Мире ходит, 
    Что молодой в Миру, что старый, не верят в то, что жизнь проходит. 
 
    Часы отмеривают время, то, что отпущено нам Богом, 
    Засунув ноги в сбруи стремя, судьбу гоню на встречу с роком. 
    Свой крест несу не в одиночку, в молитвах не ищу пощады, 
    Душа не прячется за кочки и с камнем не сидит в засаде. 
 
    Спиртное боль не притупляет, зеленый змей Души не лечит, 
    Сердечных мук не заглушает, лишь тело слабое калечит. 
    Боль не дает стереть былое, все, что у нас с тобою было, 
    И как несчастье роковое, косою смертной подкосило. 
 
    Край Света трогаю руками. Калейдоскоп Судьбы повернут: 
    Расходится вся жизнь кругами. И наш с ней договор расторгнут. 
    Борьба с Судьбой всегда смертельна, легко «в трех соснах» заблудился. 
    В борьбе духовной — просветленье: оно дает воды напиться. 
 
    Мечту подслушал бес падучий, хронометра пружину вынул, 
    Укрыв Луну за темной тучей, наш быт семейный опрокинул. 
    Черствеет с каждым часом сердце, усталость жизни накопилась, 
    О чем с тобой мечтали вместе, рогатый смел, ни что не сбылось! 
 
    Господь — учитель, жизнь понятна, когда по Господу живешь. 
    Но черти дуют в уши складно, бес стал на ангела похож! 
    Всю жизнь усваивал уроки, Душа в Любви сама раскрылась. 
    Господь! Где мы «сошли с дороги», что в дребезги Любовь разбилась?! 
 
    Не обрести в Душе, поверьте, смысл бытия, покой душевный, 
    Когда внутри скребутся черти, и жизни виден ход ущербный. 
    В страстях проходит Жизнь Людская, без остановок пролетает, 
    Создание подобий Рая, в пучину Терний Мир толкает. 
 
    В чем добродетели людские? Не в них ли скрыто наше счастье? 
    Без состраданья — Вера гибнет, Любовь без Веры — только страсти! 
    Слепою верой образ губим. Одна любовь ведет к забвенью, 
    Самим себе мы сучья рубим, ведя к расколу и растленью. 
 
    Рождает Вера без Любви презрение, следом — отторжение. 
    За наш же счет Русь на колени враги пытаются поставить! 
    Мы Православные, Соседи, нельзя забор меж нами ставить! 
    Не допусти Руси крушенья: не прекращай сопротивление. 
 
    За Русских наших Страстотерпцев, в душе вскипает «Гнев Народный»! 
    Моя Душа одела «берцы», отправилась на «Бой Духовный». 
    Невмоготу терпеть страданья, на Душу павшие мою. 
    Без европодданного рая я Русь осознанно Люблю. 
 
    Дом Божий осквернен снарядом, уклад Божественный нарушен, 
    Под смертоносным «звездопадом», свод с куполом святым разрушен. 
    У «чужеродного отродья», рука поднялась на Святыню! 
    Георгий смотрит исподлобья, на столь бездушную гордыню. 
 
    Все муки Сердца заглушает, лишь только горький плач Ребенка, 
    Перед сраженьем помолившись, ищу бездушного поддонка! 
    Ведет меня не ярость злая, а милосердие Господне, 
    Тех, Душу кто свою теряет, заждался бес у преисподней! 
 
    При виде горя и лишений, нельзя нам самоустраняться, 
    Не может быть других решений: не может Русский бесу сдаться! 
    Пасть духом, Волю отодвинуть, оставив Русь на «Поле Брани», 
    Грех на душу свою накинув, явить все низменные грани! 
 
    Спроси, кто хочет в «рейхе» жить? В ответ получишь: нет и нет! 
    Никто не хочет получить, родным в один конец билет. 
    Что делать с болью, рвущей сердце, спроси у Бога, он все знает, 
    Он скажет всем, что Божий Воин, клин боли Верой вышибает. 
 
    Господь путь к Раю обозначил: идти легко, нет напряженья, 
    Закрыв глаза, врата представил, увидел Господа творенье. 
    Своя рубашка ближе к телу, но только не у нас с тобой, 
    До личных выгод нам нет дела, у нас подход совсем другой. 
 
    Считает кто, что он правее, сильнее, выше даже Бога — 
    Гордыней бьет по Правой Вере, одна для них, для всех дорога! 
    Мы жинкам не враги и хлопцам, в миру под Богом — общий враг: 
    Кто Украину продал оптом, кто строит нам евро Рейхстаг! 
 
    Что нужно делать — дед расскажет, как бить фашиста пред собою, 
    И если нужно, сам покажет, взяв шашку немощною рукою! 
    С укором он на внуков взглянет, за юбкой бабскою стоящих, 
    Самец не сразу воином станет: пример достойный нужен Старших! 
 
    Водораздел между Народом, замешан на крови его, 
    Рубеж становится загоном, для всех, лишившихся всего. 
    Но нет границ в Славянском Мире, для Русичей и иже с ними. 
    Щитом во все века мы были. По что об этом позабыли? 
 
    Нет смысла нам искать смысл жизни, по дну царапая ногтями, 
    Дно — ад, Народам оплеуха. Европе зрелищ не хватает? 
    Собраться нужно с Силой Духа, дно с крышкой поменять местами, 
    От нас Народ ждет героизма, который точки все расставит. 
 
    Невмоготу терпеть страданье, претерпевает что Народ, 
    Отчизны нашей всей приданья, зовут Народ идти вперед! 
    Святая Русь — Ты колыбель, тебя не бросят твои дети, 
    Ты только Душу отогрей, поверить дай в Добро на Свете! 
 
    2014 г. Аркан 

---


Аркан перебрал листы, нашёл ещё один.

 «Свои люди — сочтемся» (отрывок)


    …Взрыв превратил стены дома в руины, 
    Лестница в небо сама упирается. 
    Шифер «столетний» от жара взрывается. 
    Пыль подымая у «братской могилы»… 
 
    …Слышим: мяучит в подвале котенок; 
    Точно младенец заплакал, и стих… 
    «Живность хоть где-то» осталась в живых. 
    А, все таки, может там плакал ребенок»?… 
 
    — Дверь не открыть, изнутри завалило, 
    Или закрывшись, погибли внутри, 
    — Надо открыть, есть хоть чем, посмотри. 
    — Только лопатка, да это рубило. 
 
    — Вес бесполезно, засов так не взять, 
    — Можно с петель дверь попробовать снять… 
    — Если гранатой, «хаттабкой» — получится? 
    — Блоком придавим… Придется помучиться… 
 
    — «Курт», получилось, держи угол здесь. 
    Рраз, и еще, рраз… Открылся засов. 
    Дверь оттянули. Давай теперь лезь… 
    — Мне не пролезть… 
    — Нарастил же «мослов»… 
 
    «Сделай все сам» — говорит поговорка. 
    Горку, разгрузку, подсумки — долой. 
    Локти — вперед, лезу, «мягкая горка»… 
    Руки развел… — человек подо мной… 
 
    — Есть кто живой? 
    (говорить тяжело… в горле встал ком… голос свой не узнал)… 
    Луч фонаря проскользнул под завал… 
    — «Мяу»! — За бревном вижу две пары глаз… 
    В ранках и ссадинах, черный от гари, 
    Сжался в клубочек трехлетний ребенок. 
    Бусинки — глазки «стеклянными» стали… 
    Весь перепуган. В ручонках — котенок… 

Аркан отложил последний лист. Долго молчал.

— Вот, — сказал он наконец. — Это и есть правда. Не про левую руку. Не про голоса из катакомб. А про это. Про то, как под завалами находят детей с котятами. Про то, как пацаны горят в танках и шепчут «ма-ма». Про то, как атаманов убивают в спину, а мы потом виним себя, что не уберегли.

Он встал, подошёл к окну.

— И про собак тоже. Про тех, которых сегодня, сейчас, грузят в фургоны. Потому что за СВОИХ не заступаются, ведь они бездомные. Потому что так проще. Потому что мы опять смотрим куда-то в небо, в пророчества, в великие миссии, а под ногами — они. Живые. Тёплые. Преданные. Ждут тех, кто на передовой и кто заступится, когда вернётся. Кто надеется на тыл, ведь кроме нас, не на кого надеяться.

Он обернулся к столу.

— Ты меня слышишь, автор? Святоград — это не мистика. Это сакральная реальность. Она вот здесь, — он постучал себя по груди, — и здесь, — по столу, где лежали листы со стихами, — и там, в парке, где сейчас Петро гоняет голубей. И там, за поворотом, где может уже стоять белый фургон.

— Если мы иудами пройдём мимо — Святоград исчезнет! И воспоминания о нём  вытиснятся в сферу мифов. Если мы будем писать красивые сказки про левые руки и чудесные спасения, а реальные собаки будут расстреливаться по доносам иуд без суда и  следствия ( как в Доме Васнёва, в Сучковатой балке или  на кладбищах Луганска, превращенных в вертепы для увеселений)— кто мы после этого?

Он сел за стол, взял ручку. Левая рука лежала спокойно.

— Я напишу. Своими стихами. Своей правдой. А ты, если хочешь, пиши рядом. Только без фокусов. Лады?

Он начал писать. Ровно, без дрожи.

    «Слышь, автор? Давай без фокусов. 
    Святоград — не пророчество и не мираж. 
    Он — есть. С 2014-го. Здесь. Сейчас. 
    В нас. В тех, кто не сломался. 
    В тех, кто утром идёт кормить бездомных. 
    В тех, кто помнит пацанов, сгоревших в танке. 
    В тех, кто крестится правой и верит, 
    Что прямой путь — не в небо, а к ближнему. 
 
    Собаки, которых забирают сегодня — 
    они не вернутся. Никто их не откупит. 
    Кроме нас. Если мы не пройдём мимо. 
    Вот это и есть — молитва об общем благополучии. 
    Не слова. А дело. 
 
    Я — Аркан. Казак. Писатель. Левша. 
    Но крещусь правой. Потому что так правильно. 
    Читай меня не как «материал», а как жизнь. 
    И надежду. И Святоград. 
 
    Пойдём, автор? В парк. Проверим, 
    не приехал ли фургон. Если что — 
    не отворачивайся. Помогай. 
    Ты же — тоже святоградский. 
 
    С Богом». 

Он отложил ручку. Встал. Вышел во двор. Открыл калитку и направился в парк — к людям, к Петру, к Рыжему, к тому самому прямому пути, который не обещает лёгкости, но даёт главное: право оставаться человеком. Среди живых. Очередную тысячу лет.