Агриппина - мать Нерона

   
           АГРИППИНА – МАТЬ НЕРОНА.

Запыхавшийся гонец сообщил Агриппине, что ей надо срочно явиться в императорский дворец.  Она велела хорошо накормить гонца. Уставший с дороги, он с удовольствием навалился на еду. Запихивал в рот всё, что ставила рабыня на стол. Перед отъездом он не успел поесть. Сразу рванул в муравейник римских улиц. Ведь во дворце, если что, промедление с порученным делом ему не простят. А на улице – бедлам. Людей видимо-невидимо. Менялы стучат монетами о столики, зазывалы приглашают в храм Кибелы, где как ему сказали, оскопить тебя могут в один присест. Это у них там такой ритуал приобщения к секте. Носятся непоседливые мальчишки, брызгают  в друг друга водой из фонтана, крутятся под ногами, вот-вот и споткнёшься о них. Но больше всего орут у многочисленных уличных харчевен, откуда валит пар от сваренной с мясом бобовой похлёбки и других вкусностей.  Но ему не до похлёбки, хотя ужасно хотелось есть. Схватил, поспешно заплатив, завёрнутый в лепёшку пресный сыр, пережёвывая всё это на ходу и, успевая оглядываться на хорошеньких девушек в туниках, проходящих мимо.
Его купили когда-то ещё ребёнком на рынке рабов для сексуальных утех хозяина, который оказался дальним родственником первой жены императора Клавдия Мессалины. После смерти Мессалины, он перешёл в императорское хозяйство, где его расторопность во всём была замечена и высоко оценена управляющим хозяйством. Он и порекомендовал Клавдию дать вольную бывшему рабу и  сделать его одним из императорских гонцов.  Работа была очень суетливой, нужно было много бегать по запутанныи римским улочкам и к ночи он чувствовал себя настолько уставшим, что не было сил даже поесть. Всё, что хотелось – это спать. Так он нередко и засыпал голодным. 
А здесь - просто пир. Агриппина не скупилась. Стол был накрыт как для приёма солидных гостей. И он разболтал по поводу чего её срочно вызывают к императору Клавдию. 
Оказалось, что один из сыновей императора Друз подавился насмерть грушей, которую он подбросил и попытался поймать ртом. Он, видите ли, поспорил с подвыпившими дружками, что сделает это. Потренировавшись удачно с виноградинами, он   подбросил вверх грушу и... она застряла у него в гортани. Все попытки вытащить злополучную грушу ни к чему  не привели. Он  мычал  что-то нечленораздельное какое-то время, пока, выпучив глаза в смертельном ужасе, не испустил дух. «Ну что ж, - подумала Агриппина, - одним конкурентом меньше на пути моего сына к власти».
Она решила готовиться к поездке во дворец Клавдия, не торопясь. Пусть там отплачутся все эти нанятые по такому случаю плакальщицы и отохают фальшиво-сочувственно дворцовые прихлебатели Клавдия.  Она ещё успеет на эту ярмарку лицемерия.  Сын всё ещё спал. Она растормошила его. Он открыл глаза, улыбнулся. Потянулся обнять её. Она сказала ему, что едет к Клавдию.
- Какой ты у меня уже взрослый, мой мальчик. Когда-нибудь ты будешь императором, обещаю тебе.
Он лежал голый. 
- До чего у тебя  красивая грудь, мой Луций, -  сказала она, проведя по ней ладонью. Словно отполированный самим Фидием мрамор. 
Она ещё и ещё раз прогладила ладонями его грудь. И вот уже её ладонь путешествовала по всему его телу.  В конце концов он застонал. Она нагнулась к его лицу и прошептала ему на ухо:
- Ты будешь императором, клянусь тебе, мой сын, ты будешь, и у тебя будут жёны и наложницы, но такой нежной и преданной тебе, как твоя мать, не будет никого. Запомни это хорошо, сынок – ни-ко-го.
Всю дорогу к Клавдию она думала о сыне. Улыбалась чему-то. Подумала: он рано потянулся к женщинам. Переспал со всеми рабынями во дворце.  Ненасытный. Но любит не только это. Целый день готов заниматься рисованием, пением и особенно игрой на кифаре, которой он так увлёкся, что иной раз ему надо напоминать о том, что пора обедать

По дворцу Клавдия всё ещё носились заплаканные рабы и изображали неслыханное горе те, кому мерещилась карьера и огромные блага, если хорошо постараться с изображением скорби. Плакали Паллант, Нарцисс – секретари Клавдия, плакал его приятель сенатор Виттелий. Сам Клавдий всё ещё не знал плакать ему или нет. Чтобы заглушить свои сомнения он развернул громадный свиток и завис над ним головой.  Он страшно рад был увидеть входившую в его комнату Агриппину, ведь от неё всегда исходила уверенность и, как ему казалась, она всегда знала чётко, что ему надо делать, когда он пребывал в растерянности. 
На церемонии сожжения праха сына Клавдий стоял неподалёку от погребального костра рядом с державшей его за руку, одетой в белую тунику Агриппиной. Вдруг он вырвал свою ладонь из её ладони и велел отменить погребальный костёр, который уже собирались разжечь. «Нет, - решительно заявил он. – только не здесь. Смотрите сколько здесь расположенных рядом деревьев, они могут, бедняги, пострадать от костра. Надо всё перенести в другое место». Распорядители церемонии кремации бросились искать другое место. Нашли пустырь с растущими вдалеке пиниями. Опять возложили тело Друза на церемониальные носилки, поставили на деревяный помост, обильно полили хворост благовониями. Ароматный огонь зашумел, поглотив постепенно того, кто когда-то был сыном императора и, кто знает, может быть даже следующим властителем на римском троне. Клавдий заслонил лицо ладонью, так как испугался, что горячий пепел попадёт ему в глаза.   

Её визиты к Клавдию стали всё более частыми. Всё-таки они были родственниками, а права родственницы при умелом и ловком толковании их могли привести к блистательным результатам самого разного толка. Главное во всём этом было, по её мнению,  научиться манипулировать в свою пользу любвеобильным и в то же время несколько рассеянным Клавдием. Ей стало понятно едва ли не сразу после того, как он вернул её из изгнания, что женщина, которая ближе всего находится к паху Клавдия и к его ушам, имеет великий шанс изменить чуть ли всю римскую историю в сторону максимальной пользы для себя. 
На следующий день после погребальной церемонии она приехала к Клавдию и с этого момента решила навещать своего дядю ежедневно.
Прежде, чем предстать перед Клавдием, она нежно улыбнулась его секретарю Палланту, поцеловала его в щеку, шепнула что-то на ухо и сунула ему в ладонь довольно увесистый мешочек с золотыми монетами. Сказала, как отдала приказ: «Не впускай никого к нему».
Клавдия она застала склонённым над каким-то длинным свитком. Он явно был углублён в чтение.  Агриппину он не заметил, чем она и воспользовалась. Сбросила на кресло длинный верхний хитон и осталась в   прозрачной из тонкого шёлка тунике, сквозь которую чётко до всех соблазнительных деталей, просматривалось её тело.   
- Мой цезарь! – выкрикнула она,  выбросив вперёд две руки для заключения Клавдия в свои объятия. – Мой великий цезарь!
Он оторвался от свитка и почти побежал ей навстречу.
- Что ты читаешь? – спросила она, высвободившись из объятий возбуждённого её видом Клавдия. Э-э-это,  - слегка заикаясь сказал Клавдий  - мой исторический труд об этрусках. Хочешь я тебе почитаю новую главу, которую я только что написал.
- Не надо, мой цезарь, - заключила она его опять в объятия. - Ты ещё успеешь сделать это. К тому же я  так много знаю об этрусках. И не только о них, - не прекращая прижиматься и гладить Клавдия продолжила она. -  И разве я, Клавдий, пришла к тебе в этом одеянии говорить с тобой о каких-то там жалких этрусках?

Когда Клавдий обмяк под её ласками, она опустившись  на ложе рядом с ним, шепнула ему на ухо, словно боясь, что кто-то услышит:  «Я хочу породниться с тобой. Мой сын Луций мог бы стать хорошим зятем для тебя, женившись на твоей Октавии».
- У неё уже есть жених – Силан, ты же знаешь. – сказал, приподымаясь на локтях  Клавдий, но она тут же накрыла ладонью его губы.   – А ты расспроси Виттелия, чем он занимается, твой Силан, когда не видится с Октавией.  Ты не знаешь, что у тебя творится под носом. Я тебя понимаю. Ты занят великими делами и трудишься над историей этрусков, которая будет, я уверена, не менее замечательна, чем история Полибия, но тем временем тот, кто претендует быть твоим будущим зятем занимается неслыханным – преступным сожительством со своей родной сестрой. 
- Какой ужас! – воскликнул, схватившись за голову, Клавдий.   
Натасканный Агриппиной Вителлий всё, что нужно было, рассказал Клавдию, не преминув сгустить краски для того, чтобы ещё больше повергнуть его в шок.  Бедный Силан, потенциальный зять Клавдия,только недавно получивший чуть ли не все почётные должности из его рук, был немедленно лишён их и, сломленный обрушившимися на него бедами,  покончил  с собой.

- Нравится тебе Октавия или нет – это не так важно, Луций, – успокаивала она сына, недовольного её решением женить его на Октавии.  - Иногда жизнь во имя нашего же блага заставляет нас делать то, что нам не по душе.  Мы воспринимаем это как наказание, но, оказывается, это твоя удача в маске грусти просто играется с тобой, чтобы под конец этой игры неожиданно в высшей степени облагодетельствовать тебя.  Чем мы будем ближе к семейству Клавдия, тем я и ты будем ближе к нашей власти над Римом и остальным миром. Представь себе всё это и тебе сразу станет легче. А Октавии давай каждый день понять, что ты её Бог.  Выбей у неё из головы этого Силана.

Заплаканной Октавии сообщили «приговор» отца - быть ей женой сына Агриппины.
«Окольцованной» и безутешной Октавии презиравший её Нерон отныне каждый день, как и советовала ему мать, давал понять, что она ничто, а он для неё Бог.  Попойки во дворце, где теперь жил Нерон, сменяли одна другую. Октавию на свои пиры он даже не звал.  Однажды устроил вакханалию на своей половине. Оделся под Вакха, напился вдрызг и с голыми собутыльниками влетел в спальню, где отдыхала на ложе Октавия. Проплясала вся эта пьяная ватага вокруг подсвеченного светильником ложа Октавии, а Нерон вдруг подлетел к ней, сорвал с неё покрывало, дал поглядеть всем на обнажённую супругу и пропел, перебирая струны кифары:

Грудью к груди и сосками к соскам Антигоны прильнул я,
Губы прижаты к губам – сладость вкушаю сполна!
Тело моё с её телом сливается... Я умолкаю...
Видел светильник один всё, что случилось затем.

– Тебе нравится, как я играю на кифаре? – спросил он Октавию, но увидев в её глазах слёзы, махнул на неё рукой и удалился со своими вакханками и собутыльниками под громкий хохот и улюлюканья пьянствовать и обжираться до зари.   

Клавдий становится любовником номер один для Агриппины, среди многих других, обычно очень нужных ей людей. Кто только не перебывал тогда в её интимном «государстве  похоти»: тот же Паллант (раб, затем вольноотпущенник, ставший одним из самых могущественых личных секретарей Клавдия),  сенатор Виттелий и все те, кто хоть сколько-нибудь мог повлиять на её волевое решение в тот момент: непременно стать женой императора. И она старалась, старалась вовсю, чтобы Клавдий не мог жить без неё, без привязаности к ней, к её нежным и столь возбуждающим ласкам. Старалась, чтобы на его сознании, как на сырых глиняных табличках, остались такие глубокие отпечатки её ладоней, чтобы даже тогда, когда её не было рядом, он думал о ней, лелеял встречу с ней, мечтал о соитии с ней. Идя на ложе к нему, она одевалась, как гетера, в платье из красного прозрачного шёлка. Осыпала соски золотым порошком, мазала ступни и пятки ног киноварью.  Всё должно было возбуждать его, загонять в расставленную ею ловушку вожделений и непреходящей страсти.
Проблема была в другом, и на первый взгляд, эта проблема казалась непреодолимой. Она и Клавдий были близкими родственниками, а по римским законом интимная связь между ними рассматривалась как  явное и возмутительное кровосмесительство. 
Но недаром в числе её любовников числился такой полезный человек, как консул и влиятельный человек в сенате Виттелий. Она знала – он что-то придумает. По-крайней мере, он обещал ей это. 

 - Да, наш великий император и Агриппина родственники, – начал своё выступление в сенате Виттелий. -  Но главное во всём этом то, что нашему императору срочно нужна супруга. И в таких исключительных случаях государство вынуждено принимать во внимание более высокие соображения. Оно не может считаться с правилами, придуманными для других.  В конце концов, «что позволено Юпитеру, то не позволено быку». Да будет милость богов дарована нашему великому, несравненному императору Клавдию.   
- Что ж это выходит, Виттелий, что мы, в отличие от Клавдия, здесь все быки? – спросил его громко под смех других кто-то из сенаторов. – Кровосмесительство, Виттелий, это неугодное богам кощунство и ни к чему хорошему оно не приведёт, попомни моё слово.
- Судя по твоей дурацкой реплике, есть здесь не только быки, но и бараны – ответил тоже под общий смех Виттелий. -  А самых упрямых баранов подают порой к столу нашего великого императора, да будут благославенны его годы.
-  Сволочь, ты кого сейчас имеешь ввиду, Виттелий? – закричал возмущённый его шуткой   задиристый сенатор.
«Ша, ша – спокойней»  - повисли на нём другие сенаторы.  Ясно было большинству, что спорить в данном случае опасно. Большинство сенаторов проголосовало за то, чтобы милостиво просить императора взять в жёны Агриппину и в своей резолюции даже настаивать на этом.  Они отдавали себе отчёт, что Клавдий отправил в «лучший мир» уже 15 сенаторов и всё по наущению или своих жён или своих секретарей.  Ничто так удачно не расставляет акценты, необходимые власти, как страх, порождённый примерным и жестоким наказанием непокорных. 

Ковры положены, подушки щедро разбросаны там, где по римскому обычаю, полулёжа, будут вкушать пищу Клавдий, Агриппина и приглашённые на грандиозный свадебный пир гости. Пир проходит у портика с колоннами и цветущим садом, который вдалеке ярко просматривается сквозь них.
Вперёд выходит сын Агриппины Луций. Он декламирует на греческом что-то из Гомера, а потом берёт в руки кифару.  Ему долго хлопают в ладони. Его сменяют танцовщицы из Андалузии. Они выпархивают из цветущего сада, пролетают, как на крыльях, сквозь колонный портик и оказываются перед гостями.  На них настолько прозрачные туники, что сквозь ткань легко просматриваются их юные тела. Они воздушной стайкой приближаются к пирующим, сбрасывают по условному сигналу свои туники, воздевают над головами руки и, обнажённые, начинают танец, полный эротических движений и соблазнов, который становится всё ритмичней и неистовей с музыкой флейт и каждым синхронным ударом кастаньет.   
Закончится пир и Клавдий с Агриппиной пройдут под ликующие крики гостей, мимо бронзовой фигуры Приапа с огромным фаллосом, покровителя фертильности и любовных утех,  в интимную половину дворца.  В спальне молодожёнов ждала широкая постель, покрытая ковром из тирского пурпура с золотым шитьём по краям. Вокруг постели стояло шесть статуй богов и богинь, покровительствующих счастливому браку.

По наущению Агриппины и императорского секретаря Палланта Луций был усыновлён Клавдием и получил имя, связанное с родословной Клавдия – Нерон.
- Не знаю, как приступить к этому, мой цезарь – сказал Паллант, зайдя в кабинет к Клавдию.
Клавдий отложил в сторону свиток, встал с кресла, оправил тогу. – Я слушаю тебя, Паллант.
- Британик всё-таки ещё дитя, - придав наиболее серьёзный и важный вид лицу, начал Паллант.  -
И он не скоро сможет подставить свои плечи под свод государства, которое, вы, мой цезарь, целиком взвалили на себя.  Мне кажется, что если бы вы усыновили Луция, это могло бы в какой-то степени облегчить груз ваших забот, мой цезарь.  Он всё-таки намного старше Британика и мог бы стать верной опорой во всём, пока не подрастёт Британик. Усыновив Луция...
- Я подумаю об этом, обнимая Палланта, прервал его Клавдий.
- Ты, Паллант, сделал то, что мне казалось невозможным – я снова женат.  Я разочаровался в женщинах после Мессалины. Ты же знаешь, какой она казалась дрянью. Но Агриппина – это другое дело. Ты даже не представляешь себе, как мне с ней хорошо. И всё это, благодаря тебе. Ты сделал многое, чтобы мы были вместе и я распорядился выдать тебе миллион систерций в благодарность за это в высшей степени важное государственное дело.
- Мне не хочется, мой цезарь, - поклонился Паллант, - более отрывать вас от свитков и я безмерно благодарен вам за вашу милость ко мне. 

С Агриппиной он забывал об исторических трудах, которые задумал, и о страхах перед охраняющими его преторианцами-легионерами, которые виделись ему его будущими убийцами. Они сделали его императором, но они с такой же лёгкостью, если он их не будет устраивать, расправятся с ним, как они расправились с его непутёвым племянником Калигулой.
Агриппина создала для него «мёртвое поле» для каких-либо любовных искушений со стороны. Все те, кого прочили когда-то в невесты Клавдию, были ею уничтожены, как и те, кто хоть в малейшей степени нравились ему и могли тем самым представлять угрозу её влиянию и её власти. 

Она основательно поправилась, слишком увлекаясь едой на бесконечных пирах. Еда казалась ей всё более и более эффективным средством, снимающим нервное напряжение.  Её ладони, которые так возбуждали когда-то Клавдия, стали со временем грубыми и жёсткими. Да и всё её отношение к нему стало невыносимо грубым и требовательным.  Что ж, с жёнами императору, похоже, не везло.  Сначала жена Мессалина, поплатившаяся в конце концов за свою ненасытную страсть к мужской плоти, а теперь вот Агриппина, которая всё больше мнит себя уже даже не равной ему, а едва ли не хозяйкой всей римской империи.   Она заставила сенат перенести свои заседания в один из залов своего дворца, чтобы тайно подслушивать и подсматривать за ними у специально сделанной в стене ниши. По ходу заседания сената, она отмечала для себя тех, кто пытался оспорить её могущество,  физически устраняя их  с обязательной конфискацией имущества в пользу государства, а на самом деле, своей личной казны. Порой всё выглядело так, что он, Клавдий, оказался оттеснённым на задворки своей властной супругой. При всей своей рассеяности и странностях он всё больше и больше ощущал себя жертвой грандиозного обмана со стороны навязавшейся ему в жёны Агриппины.   
«Такова, видно, моя судьба, - вздохнул он громко однажды во время пира, – выносить беспутства своих жён, а затем обрушивать на них беспощадно свою кару».  Услышавшая эту реплику Агриппина, решила, что надо что-то безотлагательно предпринять.  Ясно было, что над ней завис дамоклов меч потенциальной расправы и промедление в этом случае было смерти подобно.

- Ты что, изменил завещание в пользу Британика? - спросила она Клавдия,  влетев утром в его спальню. - Но ведь мой сын старше его.
- Ну и что? Я считаю, что Римом должен править настоящий цезарь.
- А Луций, значит, не настоящий? Чем он...
Но он не дал ей закончить фразу.
- Твой сын ведёт себя так, как будто он уже цезарь. Он велел, не удосужившись поговорить со мной, засечь до смерти моего раба за абсолютно жалкую провинность.  Он устраивает слишком шумные попойки во дворце. Он ведёт себя так, как будто меня и Британика уже нет на этом свете. 

 Локуста – вот, кто мне поможет, великая отравительница Локуста – промелькнуло у неё в голове.
Локуста и впрямь была «великой» отравительницей. Её услугами пользовался император Тиберий, а Калигула даже брал у неё уроки по составлению ядов, которые любил опробовать на гладиаторах, заключённых и рабах.  Она и составила ядовитое зелье для Клавдия. Его добавили в столь любимое им рагу с белыми грибами.
Когда к пиршественному столу, за котором сидел Клавдий, поднесли ему ещё дымящееся с огня любимое рагу, он в восторге захлопал в ладони. Все принялись тоже хлопать в ладони и желать ему насладиться пищей, но если бы кто-то обратил в том миг внимание на Агриппину, он заметил бы, что только она выглядела сдержанно-напряжённой, скосив взгляд на Клавдия, запихивающего спешно в свой рот любимые грибы.  Через двадцать минут у Клавдия начались жуткие боли в желудке. Он попытался вырвать и с помощью рвоты осободиться от содержимого в желудке, но со рвотой ничего не получалось. Беспокоясь, что он может выжить,  Агриппина послала за своим личным врачом Ксенофонтом.  Перехватила его у входа во дворец, сунула ему маленький пузырёк, который она получила у Локусты и шёпотом проинструктировала его, что надо делать.   Он обмакнул в пузырёк гусиное перо, которым римляне, в случае, если они съедали что-то нехорошее, смазывали гортань, чтобы вызвать рвоту, потом подошёл к согнувшемуся пополам Клавдию, провёл по его языку пером, делая вид, что он хочет вызвать у него спасительную рвоту, а сам густо и глубоко смазал его гортань, после чего Клавдий завалился на бок и, корчась в жуткой агонии, потерял сознание.

На следующий день во время погребальной церемонии никто не видел более скорбной и горюющей фигуры, чем Агриппина. Скорбью, плачем, который затмил даже официальных плакальщиц, она попыталась отвести от себя подозрения в отравлении Клавдия.  По возвращению во дворец, она отыскала рыдающего Британика.
- Я знаю ты в горе, в ужасном горе. Никто тебя не понимает так, как я. Ведь я тоже теряла мужей, отца, мать. О, мне хорошо понятно твоё состояние. Она прижала его голову к груди, дала ему вволю отрыдаться, подняла его заплаканное лицо и прижала его опять к груди.  – Знаешь, Британик, ты мне дорог, как мой сын родной, не меньше. Ты и мой Луций теперь самые дорогие моему сердцу люди. Говорю это тебе искренне, я и Клавдию говорила об этом.   Помни, много фальшивых и неискренних людей вокруг, они легко заманят тебя в сети своего лукавства. Они будут теперь много всего внушать тебе. Не верь им.  Предупреждаю тебя об этом, потому что ненавижу фальшь в людях, всегда говорила правду твоему отцу даже если боялась навлечь на себя его гнев. И я не хочу, чтобы ты, такой дорогой мне человек, стал их невольной жертвой.   

Теперь оставалось позаботиться о завещании Клавдия, в котором он назначал своим преемником Британика. Она лично уничтожила завещание.  Утро нового императора взошло над Римом. Нерон вышел из дворца к выстроившимся у лестницы легионерам под восторженные крики хорошо оплаченных клакеров, чья профессия была создавать атмосферу всеобщего ликования.
 Легионеры ожидали увидеть вместо него Британика, некоторые были смущены и сбиты с толку появлением Нерона в качестве императора. Но торжественные крики клакеров постепенно настроили всех на нужный лад и когда смолкли легионеры, захваченные общим ликованием, Нерон выступил с речью, написанную для него философом и его наставником Сенекой и пообещал щедро вознаградить каждого легионера за эту демонстрацию верности ему.   Из дворца под возобновившиеся ликующие крики вышла Агриппина.  На её сияющим от счастья лице расцвела победная и торжествующая улыбка. - Вот он, такой трудный миг победы – подумала она и поцеловала сына, на голове которого уже красовался императорский венец из золотых листьев.   
Когда на следующее утро начальник личной охраны Нерона спросил его о пароле, который он, как делали все императоры, должен был дать своей личной, охраняющей его гвардии, он не задумываясь ответил: «Моя любимая мать».
В день его посвящения в императоры Агриппина не поскупилась на расходы, вовсю задабривая римскую чернь, которая чуть-что бузит обычно больше всех. Были организованы морские игры в римском амфитеатре. Глубокую чашу арены заполнили водой. А затем в этом водоёме разыграли знаменитое морское сражение между греками и персами с подлинными жертвами с обеих сторон. Представление затянулось до полуночи и для безопасного возвращения домой по тёмным римским улочкам были выделено 5000 рабов, освещавших путь факелами, а на перекрёстках улиц выстроились легионеры для того, чтобы отвадить  нападения римских уличных банд на поздних прохожих.   На следующий день на площади у форума устроили раздачу бесплатного хлеба. На бесплатный хлеб стеклись чуть ли не все плебеи Рима. Правда, после раздачи десятки затоптанных обезумевшей толпой тел сволокли на приготовленные заранее повозки и свезли в крематорий, где неопознанных родными, сожгли.  Агриппина не жалела денег, чтобы закрепить за Нероном репутацию чуть ли не добрейшего и наиболее щедрого императора из всех, кто был до него.

Но шло время. Нерон стал всё больше и больше уставать от плотной опеки матери. Она вела себя с ним, как с большим ребёнком, который нуждается в постоянном контроле над ним с её стороны.   Власть на самом деле, как она считала, принадлежит ей, а он всё ещё несмышлённое, хотя и повзрослевшее дитя, которое с головой в  пирах, развлечениях и безобразных попойках. Своим безалаберным и необдуманным поведением он вызывал всё большее недовольство среди римлян и ставил, по её мнению, под риск ту безмерную власть, которую он, после стольких усилий с её стороны, получил из её рук.
Когда Нерона посетил армянский царь со своим ближайшим окружением, она ворвалась в момент церемонии встречи вассального царя с Нероном и устремилась к трону, где он сидел, намереваясь разделить его с ним.  Нерон растерялся. «Иди к ней  -шепнул ему на ухо Сенека. - Обними её, покажи, что уважаешь её, но не дай ей возможности сесть рядом с тобой. Церемонию встречи перенеси».  Нерон не на шутку разозлился тогда на Агриппину. Скандал между ним и ею был слышен далеко за пределами дворца. 
- Ты стал очень самоуверенным, мой мальчик. Ты очень быстро забыл, что это я сделала тебя императором.  Без меня ты был бы просто ничем не примечательный Луций. Просто Луций, без каких либо титулов и каких либо почестей. Британик уже подрос, он кровный сын Клавдия. Стоит ему заявить о своём большем, чем Луций, праве на трон и, при поддержке армии и сената, ты обречён потерять трон и возможно даже жизнь.  Клавдий свидетель, – воздела она вдруг руки вверх, - сколько я сделала для тебя, а теперь ты отстраняешь меня от власти, полученной из моих рук.  Вот этих рук – протянув в его сторону руки, бросила она ему.
- А ты забываешь, что я больше не твой мальчик, которым ты так привыкла манипулировать, а император. Ещё неизвестно случилось ли это благодаря тебе или Фортуне, которой было угодно сделать меня императором. Всё ведь в руках олимпийских богов, которым молимся мы все, включая и тебя, не так ли? Ты смеешь запугивать меня Британиком. Ты что переметнулась в лагерь тех, кто ненавидит меня?  Уж не в заговор ли против меня, против собственного сына, ты пытаешься втянуть Британика и других?

На этот раз он лично поехал к Локусте.  От неё теперь зависит его судьба. Британик становится орудием матери против него.  Похоже, что её сын, независимый от неё на римском троне – это не то, что она затевала.  Она никогда не согласится быть просто в тени его правления.
Он прибыл к Локусте инкогнито с целым отрядом наиболее верных ему преторианцев.  Район, где жила отравительница, был небезопасным. Как только они попали туда, его телохранители обнажили мечи. Нерон вышел из закрытой носилки-лектики с маской на лице. Но снял её у Локусты. И ещё он привёз с собой трёх рабов. Надо ведь будет решить на месте так ли быстро и эффективно сработает яд, как он это задумал.  Старуха Локуста сидела за большим чаном, что-то там помешивая и произнося какие-то восточные заклинания.  Её логово было погружено в полумрак, едва освещённый огнём небольшой лампады.  Нерон уже бывал у неё с матерью и она сразу узнала его.
- Со мной три раба,  - сказал он ей. - Опробуешь своё зелье на них. Они всё равно больны и толку от них никакого. Целый день только и делают, что хнычут и стонут. Я сказал им, что ты исцелишь их окончательно от каких-либо страданий, так что у них одна надежда на тебя  – усмехнулся Нерон. - Вон они там в повозке. Она вышла, откинула полог повозки. На неё посмотрели три измученных физиономии, похоже было, что они действительно больны. «Я вам помогу» - пробормотала она к их большому удовольствию и опять прошла к себе. 
В тот день в хозяйстве Нерона стало на трёх рабов меньше.   

Пир был в разгаре, когда Британик, отведав поднесённое ему питьё, вдруг завалился набок и забился в агонии. Всем, ужаснувшимся этой сценой, Нерон объяснил, что Британик страдает падучей с детства и такое с ним уже происходило не раз.  Его отнесут к эскулапу, который раньше неоднократно помогал ему с его падучей и всё будет в порядке.
Погребальный костёр на следующий день убрал единственного человека, который мог бы оспорить его право на власть. Смерть Британика была прозрачным намёком матери, которая посмела этим «щенком Клавдия», как называл его мысленно Нерон,  шантажировать собственного сына. Прозрачным и грозным намёком.   

Теперь на пирах-оргиях он отрывался как никогда. Шумные попойки, соития с красавицами и красавцами на виду у дружков и... без меры льющееся вино. Казалось, что сам Вакх разбушевался ни на шутку в императорском дворце. А потом, напившись вдрызг, он с самыми сильными на пиру собутыльниками шёл развлекаться иначе. Пьяной и грубой ватагой врывались они в римские таверны и начинали дубасить всех, кто попадался им под руку. Наконец, без оглядки на мать, он предался всем удовольствиям, которые предоставляет абсолютная власть. Кто-то сказал: «Любая власть морально развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно».  Безудержный разврат, исполнение любых самых импульсивных желаний  стали доминирующими атрибутами его власти.  Он стал давать личные концерты с пением и игрой на кифаре и пиры
всё больше походили на нечто среднее между сексуальными представлениями  и личными концертами императора перед его ближайшими друзьями, такими, как  Отон, имя которого стоит, кстати, запомнить.

Ночной пир во дворце Нерона был в разгаре. Музыка, шутовское веселье, секс, дикие сумасбродства императора – всё приняло какие-то особенно гипертрофированные формы. И вдруг появился на пороге явно запыхавшийся любимый Нероном комедийный актёр Правид и заявил, импровизируя на ходу и явно преувеличивая всё, что можно преувеличить, что Агриппина задумала выйти замуж  за человека, который в случае чего ввиду своей родословной тоже мог бы претендовать на трон.  Нерон, выглядевший усталым и уже явно пресыщенным непомерным весельем, заволновался не на шутку.  Мать во всё большей степени становится его врагом. В миг он разогнал всех гостей. «Надо действовать – пронеслось у него в мозгу. - Надо действовать и действовать быстро, иначе я погиб. В случае чего, она не остановится и перед моим арестом, ссылкой и может быть даже моей смертью».   
Остальную часть ночи он провёл в бессоннице. Попытался играть на кифаре, чтобы отвлечься от тяжёлых дум, даже подпевал себе, но это не помогло. Бросил на ложе первую попавшуюся рабыню. Заснул в тяжёлом сне под утро.   Проснувшись, тут же велел позвать  к себе Сенеку.  В конце концов, он его ближайший советник и мудрец.
- Она сумасшедшая. - Он бегал в большом возбуждении от колонны к колонне.  Возбуждение было таким сильным, что он забыл то, что он только что произнёс. - Итак, что я сказал, Сенека? Я забыл. - Он прикоснулся ладонью ко лбу и обернулся к Сенеке.
- Ты сказал, что она сумасшедшая.
- Вот именно - сумасшедшая.   Она хочет властвовать в Риме, представляешь себе. Со мной или даже без меня. 
- Сенека! – обратился он к нему и тот понял, что сейчас прозвучит вопрос, который очень важен для Нерона, но невероятно труден для ответа. 
- Сенека – ты мудрый человек, тебя признают мудрецом даже жрецы Изиды в Египте, даже в перенасыщенной мудрецами и так любимой  мной Греции. Ты – мой наставник, кстати, выбранный для этого ею. Что мне делать с ней? Подскажи!
- Ты должен, - сказал, растягивая слова и додумывая свою мысль, Сенека, - ты должен во всём бросать вызов ей, чего бы это ни касалось. Она очень богата, отбери у неё значительную часть богатства, она имеет своих любимчиков и, будем говорить откровенно, даже любовников среди таких могущественных не по заслугам, как Паллант, убери его из дворца.  Сведи её влияние всего лишь к влиянию  в её собственном доме среди служанок и рабынь. Забери у неё ключи, которыми отпирается власть. И она постепенно смирится со своей участью.
- А если нет, и всё моё сознание подсказывает мне, что она не смирится, что тогда?
- Тогда у тебя не будет другого  выхода, как...
Нерон: «Убить её?». 

Нет, она не смирилась и не желала мириться со своей участью. Агриппина стала всячески обхаживать недовольную своим замужеством супругу Нерона Октавию, она собирала вокруг себя для тайных свиданий влиятельных римских аристократов и военных. Похоже было, что она постепенно сколачивает против Нерона тех, кто был им  недоволен. Её суета по этому поводу всё больше действительно напоминала заговор. И тогда он выселил её из императорского дворца. Он выгнал Палланта, её наглого любовника и бывшего секретаря Клавдия. В конце концов, он, по сути дела, изгнал её из Рима, предоставив ей жилище за городской чертой.  Как пишет историк «нанятые им люди постоянно досаждали ей насмешками и бранью, преследуя её повсюду, посылая ей вслед отборные оскорбления».  Она осталась одна. Посещали её только очень близкие или скрывавшиеся под лицемерной улыбкой те, кто затаил на неё давние обиды. Они не могли успокоиться, что она ещё жива.
А она в минуты особой горечи брала из тайника и разматывала ещё не заполненный свиток и вписывала в него свои воспоминания, мысли о власти и о своём непутёвом сыне. Несмотря на попытку скрыть свой тайный «дневник», вскоре едва ли не каждый в Риме знал, что мать Нерона пишет что-то, что может оказаться большой «сенсацией», когда она закончит заполнять свой свиток.
Ей вспоминались тяжёлые времена... Её отцу, Германику, покровительствует сам император Август. Он - блестящий полководец. Его популярность в Риме   растёт с каждым военным походом.  Август даже рассматривает его в качестве своего преемника, хотя у него есть свой сын Друз и ещё один приёмный сын – Тиберий.
Но Август умирает. Власть переходит к Тиберию. А Тиберий видит в Германике своего соперника, хотя сам Германик всячески даёт понять, что власть его не интересует, что он абсолютно лойялен по отношению к Тиберию.  Но Тиберию не даёт покоя растущая популярность Германика,  которого  теперь уже в пику Тиберию, вовсю восхваляют римляне. Он отдаёт приказ отравить Германика, а сам удаляется подальше от беспокойного Рима – на Капри.  Германик погибает.
Ей вспомнилась мать с отрешённым серым лицом, держащая в руках урну с прахом её отца. Ещё подрастёт её брат, которого история запомнит под именем Калигула, и он отомстит Тиберию за всё, задушив его подушкой в дворцовой спальне на Капри. Калигула станет императором, и вначале будет казаться римлянам вторым Германиком, но вдруг круто изменится и превратится в едва ли не самого сумасбродного и жестокого императора во всей истории Рима.  Сумасбродства, жестокость, безудержный разврат, в который он втянет в качестве любовниц трёх своих сестёр будет вызывать всё большее отвращение к нему римского сената и его ближайшего окружения. Тем временем, обвинив Агриппину в заговоре против себя, Калигула сошлёт её на далёкий остров, предварительно разлучив её с сыном. Неизвестно, чем бы всё кончилось для Агриппины, но Калигула был убит в результате успешного заговора, а случайно оказавшийся на римском троне чудаковатый, слегка прихрамывающий, заикающийся в моменты тревоги её дядя Клавдий вернёт Агриппину из ссылки и она вновь соединится со своим сыном. Ей вспомнилось, что когда родился сын и она спросила Калигулу как ей назвать его, он предложил назвать его в честь их дяди  Клавдием. «Да, есть имя-  щёлкнул он пальцами. - Назови его в честь нашего чокнутого дяди Клавдием». Но Агриппина отказалась давать сыну это имя. «Ха-ха!» - засмеялся тогда Калигула. - Я думал ты будешь в восторге от моей идеи».  И надо же, судьба свела её снова с этим именем. Словно дух Калигулы продолжил с того света свою дурацкую шутку. После казни развратной донельзя жены Клавдия Мессалины откроется вдруг в императорском дворце «вакансия» под названием «жена Клавдия». Конкурс на занятие этой «должности» будет беспощадным и выиграет его, в конце концов, Агриппина. Так она оказалась на вершине власти, откуда хочет теперь её столкнуть её же собственный сын, её безблагодарный Луций. Похоже, что он готов погубить не только её, но и власть своими бездумными и роковыми поступками. Власть, которая далась ей такими усилиями.

В последнюю встречу с матерью, несмотря на все свои попытки дать ей понять, что Римом всё же правит он, а не она, он поссорился с ней особенно бурно.  Взвинтился оттого, что она вмешивается в его сугубо интимные дела, предлагая, похоже, заменить собой его любовниц: Акте, Поппею.  На этот раз он оттолкнул от себя её ладони, которые когда-то были так упоительно ласковы для него.  Но рот закрыть ей он не сумел.
- Я тебе давно говорила, что Акте тебе не пара. - Фу, - подумала я, когда узнала об этом, - какой ты всё же неразборчивый.  – Ты – цезарь, а выбрал из всех «блюд» самое простенькое. Это при таком выборе как у тебя. Тебе что, мало Октавии и патрицианок вокруг?  Бывшую рабыню сделать центром своей любви! Я знаю, это всё проделки Сенеки, который таким образом пытается оторвать тебя от меня.  А теперь ты попал в сети к этой коварной красавице Поппее. Предупреждаю тебя, она не только мой враг, но и твой тоже.

- Ты говоришь, что Акте-  бывшая рабыня и поэтому не достойна меня. Ну и что с того, твой любимчик Паллант тоже бывший раб, но это не мешает тебе делить с ним  ложе, когда ты считаешь, что это тебе выгодно. Думаешь никто об этом не знает? Ты, как все слишком уверенные в себе, недооцениваешь ум тех, кто окружает тебя. 
Агриппина замахнулась, чтобы влепить пощёчину сыну, но он перехватил её руку. – Нравится это тебе или не нравится, но отныне я буду делать только то, что нравится мне.   

Да, у него появилась новое чудо на его ложе – Поппея.
А появилась она в жизни Нерона случайно, если закрыть глаза на то, что случай – это то, что на самом деле, подстроено богами, плетущими свои «интриги мадридского двора» в небесной обители на Олимпе.
Однажды пир затянулся до полуночи, утомив, кажется, всех, кроме Нерона. 
- Вы здесь развлекайтесь, цезарь, - сказал в самом разгаре оргий и пира его ближайший друг Отон, а я поспешу к своей Поппее. Тебе, цезарь, власть и всё, что она даёт, а мне то, что даёт мне моя Поппея и я любую власть, на небе и на земле, не поменяю на власть её ладоней и ног. Клянусь, никто не способен устоять перед властью её...
Он не договорил и что-то шепнул на ухо Нерону, который в ответ расхохотался так громко и весело, что все вокруг, не зная о чём шептались эти двое, тоже стали громко хохотать. Раз цезарю смешно, смешно должно быть всей империи, если на то пошло.
Не прошло и месяца, как Поппея, словно потеряв по рассеянности дорогу к ложу Отона, нашла дорогу к ложу властителя римской империи. А его несчастный соперник Отон был отправлен в далекую римскую провинцию. 

Легко возбудимый, весь во власти эротических фантазий, одержимый манией величия в сочетании с неуверенностью в себе и импульсивностью поступков, он казался Поппее вполне доступной добычей, о которой только могли мечтать римские аристократки. Всё, что нужно было – это комбинация неодолимого соблазна и непрекращаемого потока похвал в его честь, а также смесь равнодушия и недоступности с повадками женщины, знающей толк в любовных утехах. «И в этом случае, -  решила Поппея, - всё – он мой». На её пути оставались только  злобная по отношению к ней Агриппина и супруга Нерона Октавия.  Агриппина казалась ей куда большей помехой её планам, чем Октавия.  С неё она и начала.

- Твоя мать всем рассказывает, что ты спишь с ней. Весь Рим уже шепчется по этому поводу. Я знаю, что ты здесь не при чём. Я лично никогда не верила этим слухам, которые она распускает у тебя за спиной, чтобы опозорить тебя, ославить на всю римскую империю.   Всё только потому, что ты не захотел делиться с ней властью.  А между тем, ты нужен и Риму и мне. Но без неё. Сколько можно терпеть её козни против тебя?  Ты, как утверждает Сенека, можешь стать самым блистательным правителем со времён Августа. Ты – потрясающий актёр и музыкант. Ты недооцениваешь себя. Я плакала умилительными слезами, когда видела тебя в театре. Не зря все говорят, что тебе подвластны любые роли: нищих, рабов, сумасшедших. Я смотрела все  спектакли с тобой. Помнишь, как ты играл одного из таких «героев» и  твой молодой телохранитель, бросив взгляд на сцену и увидев тебя в цепях и лохмотьях, так поверил твоей игре, что бросился на сцену спасать своего императора. А как ты играл женщин! Потрясающе. Не зря кто-то пошутил и на вопрос «Чем занят император?» ответил: «У него сейчас роды».-  Нерон засмеялся, а она продолжила. - Слава о тебе, как о музыканте, давно вышла за пределы Рима. В твоей любимой Греции и на Востоке только и говорят, что о твоих выдающихся способностях.  Я, Сенека и другие готовы тебе помочь разрубить раз и навсегда этот грязный узел, который завязала твоя мать.  К тому же, она явно  организовывает заговор против тебя, вербует себе сторонников даже в сенате. Ты же знаешь, она даже против твоего дяди Калигулы плела заговоры, за что он разлучил тебя с ней и сослал на остров. Она одним своим  присутствием сеет повсюду смуту и гибель. Решайся, мой любимый Луций!
Поппея закрыла глаза, чтобы усилить выражение своего переживания и закрыла их ладонями. Присела у его ног. Обхватила их. Он положил свою ладонь на её голову. Стал перебирать пальцами её волосы янтарного цвета, а потом отдался целиком и своему смятению и ей.
Провалились одна за другой попытки замаскировать убийство Агриппины под «несчастный случай».  Но Нерон уже настроился на идею избавиться раз и навсегда от «старой стервы».  Её надо прикончить. Мысль эта сверлила его мозг теперь днём и ночью.

- Да, её надо убить – сказал приглашённый для совещания в узком кругу Сенека.
- Видите, наш молчаливый Сенека наконец заговорил. - Спасибо! - отвесил Нерон шутливый поклон Сенеке. - Даже он считает теперь,  что её надо убить. Он, которого она вытащила из ссылки и сделала моим наставником.  Так ты её и убьёшь, Сенека. - Нет? Струсил, великий стоик. Ах, да ты же сам сказал: «Сначала жизнь, а потом философия». Хитрый вы народ, стоики. Знаете как себя оправдать, если что не так.
Нерон вышел на широкую террасу. Отсюда так хорошо просматривалась панорама города: форум, парки, храм Весты, театр, ипподором. Возле одного из парков началось строительство его «золотого дворца». Он будет грандиозен, ничего подобного ему не будет в мире - обещал ему греческий архитектор, который руководит  там работами. Наконец-то он заживёт по-человечески, как это подобает «сыну бога». Всё это будет, но сначала надо убрать мать. Она не даст ему жить, если не сделать это, будет всё время вмешиваться в его дела, плести у него за спиной заговоры, скандалить с ним. Заткнуть ей рот может только смерть.
Он вернулся в зал, где напряжённо ждали его возвращения Сенека и другие. Взял с мраморного стола чашу с вином. Отпил. Подойдя к стене, прикоснулся рукой к  свежей фреске, провёл пальцем, проверяя  высохла ли она. Затем подошёл к статуе Афродиты, которую он вывез из Греции. Окунул палец в вино, провёл им по губам богини. Поцеловал её. Обнял. Похотливо и медленно, сверху до низу, провёл по ней ладонью. Снова повернулся к присутствующим.  - 
Вопрос остаётся: кто? – обернулся он к присутствующим. - Кто возьмётся убить её? - Он обвёл пальцем всех сидевших перед ним.
Как насчёт твоих преторианцев? – спросил он командира его личной гвардии Бурра.
- Нет, цезарь, они не поддержат тебя. Они сплошь полны уважения к её отцу Германику.
Они не согласятся убить дочь Германика. 
- Болваны! Тоже мне, личная гвардия – криво улыбнулся Нерон.
- Она не успокоится, пока так или иначе не добьётся своего – сказал он, продолжая размышлять вслух. – Усмехнулся - у меня очень целеустремлённая мать. И у меня нет другого выхода.   

 Агриппина отдыхала, приходила в себя после очередной попытки сына убить её. Она гостила у сына, который вдруг пригласил её к себе. Он был очень любезен с ней в тот день.  Как-то особенно любезен.
Корабль, который он предложил ей  для возвращения домой,  был сделан с тяжёлой  свинцовой крышей, которая, по замыслу Нерона, должна была в момент искусственной качки и крена корабля обрушиться на её голову и убить её. Крыша обрушилась, но не на неё. Сама она спаслась тогда вплавь, её подобрала рыбацкая лодка и она, в конце концов, добралась до своей виллы. 

На вилле было какое-то время тихо и не было никого, кроме её служанки, когда она вдруг услышала всё более нарастающий шум со стороны. Это были люди Нерона, посланные им для того, чтобы окончательно расправиться с ней. Они взломали ворота виллы.  Когда служанка сообщила Агриппине об этом, та побледнела. Значит, раннее предчувствие чего-то недоброго не обмануло её. Они пришли добить меня – мелькнуло у неё в голове. Странно, а ведь  Луций был так подчёркнуто обходителен и ласков с ней в течение всего дня.  Обнял её очень нежно, когда она, уезжая от него, садилась на корабль. Так вот для чего всё это было. Он хотел таким образом усыпить её бдительность.  Служанка двинулась на шум за дверьми. – И ты покидаешь меня?! – услышала она грустный упрёк Агриппины.
Посланные Нероном ворвались в её спальню. Она встретила их словами:
- Если вы пришли выяснить, как я себя чувствую после крушения корабля, то передайте моему сыну, что со мной всё в порядке. Но если вы пришли совершить злодеяние, то я не верю, что сын мой дал приказ убить свою мать.
Но убийцы уже окружили её. Один из них ударил её палкой по голове, а другой с обнажённым мечом приблизился к ней вплотную.
- Что ж, - сказала она, - раз так, бей меня в живот. Здесь я зачала  этого изверга.