Предатель

– Здравствуй, собака. Тебя как зовут? Меня – …

Лежавший сфинксом чёрный пёс отчапывает передними лапами и садится, озадаченно свернув лохматушку набок; в мочке правого уха круглеет грибок пластиковой клипсы по типу антикражки из одёжного магазина – теперь и тебя посчитали; собака удивлённо и оттого как будто спросонья смаргивает наваждение – ей не верится, что кто-то, похоже, просто так, бескорыстно, заговорил с собакой; она неловко переступает «комками» и исподтишка косится через плечо в сторону дома, не видит ли хозяин, как его четвероногий охранник слушает уличного незнакомца, потому что если увидит – нет-нет, не ударит, он добрый! – будет очень-преочень громко и очень-преочень долго говорить что-то настолько ТАКОЕ, что уж лучше бы совсем ничего собаке не говорил, как обычно и делает – вернее, не делает – по всей видимости, полагая не хозяйским это делом – с шавками трепаться; дом привычно тих и равнодушен, и псина слегка расслабляется, однако в распахнутых влажных глазах по-прежнему стоят огромные знаки вопроса – странный незнакомец не пахнет ни агрессией, ни перегаром, не тянется погладить, не кидает всякую недоеденную дрянь – что ему нужно? как мне себя вести?

– Ну ладно. Пока-пока, собака. Увидимся.

Ты неторопливо удаляешься, и сгорбленная фигурка черныша заслоняется углом наплывшего сельского краеведческого музея; ты не видишь, как пёса в полном недоумении помавает вслед твоим следам крылышками блестящего носа – твой тающий в воздухе след сух и почти неинформативен, за исключением одного – вот оно! – едва ощутимо покалывающее послевкусие смрада большого человеческого муравейника, где нежели тут многажды больше людей и машин, а собаки и – тьфу! – кошки бродяжничают по улицам словно раз навсегда давным-давно пришибленные увесистой юдолью ничтожеств и вынужденных подхалимов, что каждый раз послушно шугаются мимоходного человечьего «Пшёл!»

Соб удовлетворённо сфукивает снежинку и ложится обратно, собою доволен – он раскусил чужеземца: тому просто-напросто всё у нас в диковинку, вот и чудачится – то ли не обжился ещё, то ли таков по жизни – так что держаться с ним надо ровно, чутка свысока, он беден и безобиден – пустое, считай, место.

Потом ты идёшь мимо опять, и кобелёк снова садится пирамидкой в ту же позу, и кудлатый серпик хвоста несмелым отмахом срезает на протоптанную до тебя колею крохотный рыхлый сугробик: определённо, с одной стороны это ещё далеко не полноценное дружеское виляние, но, с другой стороны, уже вроде бы и почти оно; потом ты идёшь опять, потом снова и снова, и на надцатый день щен неожиданно встречает тебя стоя и улыбаясь, точно ждал и вот дождался, и на этот раз отбросивший сдержанность серп косит направо и налево так, что снежные намёты лопаются как маковые коробочки, а следующим днём и вовсе срывается подбежать к самым ногам, завидев тебя аж с соседней улицы, и ты, благоразумный и прозорливый до мозга костей, не позволяешь себе подать собаке руки – ты всё-таки чужой, и подставлять охранника не след, но, следуя выдуманной тобою традиции, раз за разом повторяешь свою первую фразу, так понравившуюся тебе своей иллюзией подразумевающегося в ней обоюдного общения:

– Ну здравствуй. Как звать-то тебя?

А потом на неделю ты уходишь в себя и заодно в запой, хотя про тебя нельзя сказать, что ты увлекаешься выпивкой и что ты отъявленный алкоголик и всё такое прочее, нет: ты увлекаешься, так сказать, ВООБЩЕ – ЖИЗНЬЮ; само собой, ни о каких прогулках ты не помышляешь – ты весь, без остатка, ТАМ И ТОГДА, тебе недосуг, не под силу и, признаться, без особой надобности куда-то там выползать из насиженно-налёженной колыбельки… ну разве что за добавкой, что также случается крайне нечасто, ибо разовые дозы растут не по дням, а по… ночам.

Ничто не вечно под луной, и в один неминуемо-беспощадный день, борясь с нежеланием жить дальше, ты возвращаешься и, надцать дней спустя придя в себя, высачиваешься наружу – застоявшиеся лёгкие жаждут продыха, а натянутые проводами, мелко подрагивающие мускулы – имитации хоть какой-то деятельности, и ноги выносят твоё неверное туловище на ту самую колею – не со зла, бог с тобой, просто им так легче, и заткнутые кляпами рукавов карманы бугрятся и ворочаются беспорядочным перебором завалявшейся в них мелочи, и ослепительно-белая, неизменно ровнёхонькая окружающая действительность шаг за шагом проявляется распознанным чёрным силуэтом, и, поелозив липкими зубами по ломкой горькой корочке, ты выталкиваешь не сразу сложившиеся воедино слова, и, кажется, там было что-то ещё, но припоминается, а тем более выговаривается, только куцее это:

– Здравствуй, собака…

Чёрный пёс смотрит молча и неподвижно, регистрационная бирка вызывает невольную жалость и желание с кем-нибудь поругаться; собачьи глаза полуприкрыты и неотрывно шлют сигналы в одну и ту же загоризонтную точку – даже не СКВОЗЬ тебя, а как бы ПОМИМО; свалявшийся льдистыми обсосками хвост плотно замыкает собою аккуратную сплотку лап в некое подобие неизвестного науке знака препинания, и ты давишься огрызком своей реплики, столь же бестолковой, сколь и лишней, и влачишься дальше, и дальше, и дальше, и налево, и прямо, и назад – и конечно же, совершенно другою дорогой; и, как ни выворачивай, нипочём не справляешься сглотнуть застрявшее в горле и мешающее жить ощущение себя предателем.

=========

В произведении звучат фрагменты стихотворения Николая Михайловича Карамзина «Опытная Соломонова мудрость, или Выбранные мысли из Екклесиаста», романа Виктора Олеговича Пелевина «Generation П», а также чуть переиначенная реплика главного героя моноспектакля Евгения Валерьевича Гришковца «Как я съел собаку».

В коллаже для обложки использована фотография уважаемой Ирины Кривашеиной, взятая из открытого источника https://www.vecteezy.com/members/artcookstudio.