жизнь за щитом

Жизнь за щитом

Повесть

Посвящается тем, кто вернулся, и тем, кто продолжает бороться — за себя, за правду, за жизнь

  Часть первая. Переодевание

  Жизнь за щитом ворвалась не постепенно — она вспыхнула, как порох, в тот самый момент, когда нам выдали гражданскую одежду.
  Я думаю, это был гениальный психологический ход командования: переодеть людей, которые полгода не видели ничего, кроме камуфляжа и грязи, в спортивные костюмы из эпохи перестройки. Такое не забывается. Такое врезается в память на всю жизнь, как первый поцелуй или первый прилёт.
  Мы стояли в помещении склада, а нам выдавали вещи. Немыслимые спортивные костюмы — синие, красные, зелёные, с тремя полосками там, где полагалось быть двум, и с надписями, которые должны были изображать «Adidas» или «Puma», но почему-то читались как «Abibas» и «Pame». Кроссовки на толстой подошве, которые, казалось, весили больше, чем весь наш боекомплект. Спортивные сумки из кожзама, пахнущие химией и новой жизнью.
— Это что? — спросил я, держа в руках костюм невообразимого малинового цвета.
— Гражданка, — ответил кладовщик, усмехаясь. — Вы же теперь люди. Почти.
— А почему такие... яркие? — поинтересовался кто-то из пацанов.
— Чтобы вас издалека видно было, — хохотнул кладовщик. — А то вдруг заблудитесь по дороге домой.

  В сумку положили документы. Военные билеты с записью о службе в ЧВК, но без указания конкретных мест. Награды — целая куча коробочек с медалями. Мыльные принадлежности — маленький набор, как в поезде. И главное — памятка, устав компании. Буклет с эмблемой Вагнера и списком трёх номеров: СОС, отдел кадров и горячая линия.
  Телефон с заветными тремя номерами лежал отдельно. Простая «звонилка», без камеры, без интернета, только звонки. И три кнопки быстрого набора.
  В ушах ещё стояло напутствие особого отдела. Нас собрали в последний раз, и майор с холодными глазами говорил:
— Вы едете домой с командировки. Автобусы два: один до Москвы, один до Ростова. На вопросы — отвечаете: с вахты. Поняли? С вахты. Ва;хтеры вы теперь, а не бойцы. И запомните главное: нам надоело вас вытаскивать через два дня из отделений полиции. Выпьете, начнёте буянить — окажетесь в обезьяннике. Деньги закончатся быстро — готовы обратно на контракт. Но лучше без угонов самолётов и захватов вагонов-ресторанов.
  Кто-то хихикнул в заднем ряду. Майор метнул взгляд:
— Дома ваши соседи через пару дней взвоют. Когда им надоест в сотый раз слушать Вику Цыганову с «Вагнер, играй». Имейте совесть. Ведите себя достойно. Помните: вагнеров бывших не бывает. Вы представляете компанию там. Но мы всегда рядом. Связь по телефону.
  Он сделал паузу и добавил:
— Живите, пацаны. Мы ещё встретимся.
  Мы грузились в автобусы. Кто-то уже успел переодеться, и зрелище было то ещё. Мужики, ещё вчера щеголявшие в разгрузках с гранатами, сегодня щеголяли в малиновых штанах и кроссовках «Abibas». Смотрелись они как участники съезда коллекционеров перестроечного ширпотреба.
  Я натянул на себя синий костюм. Он был велик на два размера и висел на мне, как на пугале. Кроссовки скрипели при каждом шаге. Спортивная сумка била по ноге. Я посмотрел на себя в мутное окно автобуса и рассмеялся.
— Гвоздь, ты похож на бомжа с вокзала, — сказал кто-то из пацанов.
— А ты — на бомжа, который удачно сходил на барахолку, — ответил я.
  Мы засмеялись, но смех был нервный. Потому что за этим смехом скрывалось главное: мы ехали домой. Живые. Те самые десять процентов.

  В автобусе мы сидели и молчали. Каждый думал о своём. Я смотрел в окно на проплывающие поля, леса, деревни. Всё казалось нереальным, как во сне. После постоянного грохота, после запаха пороха и смерти, после вечного напряжения — вдруг тишина. Только мотор гудит, да где-то впереди водитель крутит баранку.
  Кто-то из пацанов сказал:
— Слышь, а ведь мы теперь герои. Как в кино.
— В кино герои пьют шампанское и целуют девок, — ответил другой. — А мы что? А мы в «абибасе».
— Ничего, придём домой — там оценят.
  Мы верили в это. Как дети верят в Деда Мороза.
  В Ростове мы распрощались. Часть народа поехала по своим делам — кто на такси до Волгограда, кто на перекладных до Краснодара. Мы обменивались номерами, обещали звонить, писать. Но уже тогда, в глубине души, каждый знал: мы больше никогда не увидимся. Война соединяет, мир разъединяет.
  Я пересел на автобус до Москвы. А оттуда — на поезд до Питера. Плацкарт, нижняя полка, запах туалета и кипятка. Рядом оказалась бабулька с сумками, полными яблок. Она долго вглядывалась в мой малиновый костюм, потом спросила:
— Сынок, ты с войны?
  Я замялся. Напутствие особого отдела ещё звучало в голове.
— С вахты, бабушка.
— С какой вахты? — не отставала она. — Вон у тебя глаза не вахтёрские. Вахтёры так не смотрят. Они сонные, а у тебя взгляд... как у волка.
  Я промолчал. Она вздохнула, достала яблоко и протянула мне:
— На, поешь. Свои, из сада. Антоновка, самая полезная.
  Я взял яблоко. Оно пахло домом, детством, мирной жизнью. И вдруг так защемило сердце, что я едва сдержал слёзы.
— Спасибо, бабушка.
— Кушай, сынок. Выздоравливай.
  Я улыбнулся. Выздоравливать — это хорошо. Это правильно.

  В поезде я пересчитал деньги. Зарплата грела душу. За всё время, проведённое там, я почти не тратил — негде было. И сейчас в кармане лежала сумма, от которой у гражданского человека глаза бы на лоб полезли.
  Я достал коробки с медалями. Разложил на столике. Бабка с интересом разглядывала:
— И много их у тебя?
— Хватает.
— А чего они все одинаковые?
— Это не одинаковые, — улыбнулся я. — Это разные. Просто похожи.
  Она покачала головой:
— Тяжело вам там было.
— Бывало, — ответил я. — Но сейчас уже всё.
  Ночью я не спал. Смотрел в окно, на пролетающие мимо огоньки станций, на тёмные поля, на редкие фонари. И думал: как же там, дома? Что изменилось? Кто меня ждёт?
  В кармане лежала фотография. Жена, дочь. Моя семья. Та, ради которой я выживал. Та, которая ждала.
  Я верил, что вернусь героем. В моей любимой присказке, которую я повторял пацанам в окопах: «Вся грудь в орденах, весь зад в шрамах». Слова оказались материальны — зад действительно был в шрамах, и грудь в орденах. Ирония судьбы.

Часть вторая. Дом, которого не было

  Я приехал в Питер ранним утром. Город встречал серым небом, моросящим дождём и суетой вокзала. После тишины дороги это было оглушительно.
  Жена с дочерью ждали на перроне. Мы обнялись, и я почувствовал, как они дрожат. Не от холода — от напряжения. От того, что я наконец вернулся.
— Ну что, поехали домой? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
  Они переглянулись. Жена отвела глаза.
— Гвоздь, там такое дело... — начала она.
— Потом, — перебил я. — Сначала домой. Я три года этот дом строил. Хочу увидеть.
  Мы сели в такси. Я смотрел в окно на знакомые улицы и чувствовал, как внутри разливается тепло. Сейчас откроется калитка, я войду в свой дом, лягу на свой диван, и наконец-то всё будет хорошо.
  Машина остановилась у калитки. Я вышел, вдохнул воздух. Пахло сыростью и почему-то запустением.
— Странно, — сказал я. — Вроде недавно косил...
  Жена молчала. Дочь смотрела в землю.
  Я открыл калитку. И пошёл по дорожке. Сердце колотилось как бешеное. Сейчас откроется дверь, выйдет...
  Я поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта. Я вошёл.

  В прихожей пахло чужими людьми. Чужим табаком, чужими духами, чужой жизнью. Из кухни доносились голоса. Я пошёл на звук.
  Картина, которую я увидел, достойна кисти Сальвадора Дали.
  За моим столом, на моих стульях, пили мой чай моя тёща и мой пасынок. Тёща, с которой мы никогда не ладили, сидела в моём любимом кресле, развалившись, и смотрела телевизор. Пасынок — сын моей покойной жены, взрослый мужик, адвокат, как он любил подчёркивать, — листал какие-то бумаги.
  В углу стояли мои вещи. Сваленные в кучу. Спортивная сумка с документами была разорвана, содержимое валялось на полу.
— О, явился, — сказала тёща, увидев меня. — А мы уж думали, ты там и остался. Местами своими любуешься?
— Что здесь происходит? — спросил я. Голос звучал странно, будто не мой.
— А то, — ответил пасынок, вставая. Он был выше меня, моложе, увереннее. — Дом теперь мой. Тёща оформила дарственную. Всё моё. Ты ничего не докажешь, чеков у тебя нет, документы... — он кивнул на кучу на полу. — Некоторые, к сожалению, испортились. Сами понимаете, сырость, небрежное хранение...
  Я шагнул вперёд. Тёща вскочила, загородила проход:
— Не подходи! Я милицию вызову! Ты кто такой? Ты где был? А мы тут жили, дом сохраняли, пока ты там по окопам прятался!
— Я его строил, — сказал я. — Три года. Своими руками. Каждый кирпич, каждое бревно.
— Был твой, — усмехнулась тёща. — А теперь мой. И я тебя выкину как тряпку. Вместе с твоими медальками. И с этой... — она кивнула на мою жену, стоящую в дверях, — и с этой тоже. Нечего тут всяким...
  Она добавила слово. Такое, после которого разговаривать дальше было бессмысленно.

  Я стоял посреди собственной кухни и смотрел на этих людей. Пасынок, которого я когда-то таскал на плечах. Тёща, которой я помогал с ремонтом. Они смотрели на меня волками. Чужими, злыми, голодными.
— Вали отсюда, — сказал пасынок. — По-хорошему вали. Я адвокат, я в системе. Ты кто? ЧВКшник, который пошёл на Москву с бунтом. Тебя же никто не защитит.
— Я не преступник, — сказал я.
— А кто докажет? — усмехнулся он. — У тебя документов нет. У тебя ничего нет. Ты никто. Иди, пока я добрый.
  Я повернулся к жене. Она стояла, прижимая к себе дочь, и плакала.
— Забери нас отсюда, — прошептала она. — Пожалуйста.
  Я кивнул. Подошёл к куче вещей, собрал то, что уцелело. Пасынок следил за мной взглядом, готовый в любой момент вмешаться.
  Мы вышли. На улице моросил дождь. Мы стояли у калитки втроём, с маленькой сумкой, в которой поместилось только самое необходимое. Остальное — документы, награды, одежда, вещи — осталось там. В доме, который я строил три года.
— Куда теперь? — спросила дочь.
— Найдём, — ответил я. — Не впервой.

  Мы сняли комнату в общаге. Маленькую, тесную, с общим туалетом и кухней на этаже. Но это было наше. Первую ночь я не спал — лежал на продавленном диване, смотрел в потолок и думал.
  Вспоминались слова особого отдела: «Мы вас вытаскивать не будем». Вспоминался железный голос из горячей линии: «Это ваши проблемы». Вспоминался Тринашка: «Я пришёл сюда за отношениями».
  Только сейчас я понял, что он имел в виду.

  Первые звонки друзьям. Телефон с тремя номерами остался в доме. Я пытался дозвониться по старым контактам, но никто не отвечал. А те, кто отвечал, слышали мой голос и быстро находили повод закончить разговор.
  Один друг, с которым мы собирались отдыхать на острова, ответил сразу:
— Гвоздь! Ты живой! Слушай, мы на островах с подругой, давай прилетай, отдохнёшь. Я тут всё организую.
  Я прилетел. Через два дня он свалил вместе с подругой, которая перед отъездом сказала мне в лицо:
— Ты грязный убийца. Не хочу с тобой рядом находиться. И вообще, нам тут сказали, что ты можешь быть опасен.
  Я остался один на острове. Хозяин базы, пожилой мужик, видавший виды, подошёл ко мне, принёс стопку водки:
— Бывает, сынок. Не переживай. Здесь свои законы. Хочешь — оставайся, поможешь по хозяйству.
  Я остался на неделю. Таскал сети, чинил лодки, слушал, как волны бьются о берег. И думал.
— Тяжело, да? — спросил хозяин однажды вечером, когда мы сидели у костра.
— Тяжело, — признался я. — Но не физически. Там, понимаете, всё просто. А здесь... здесь всё сложно.
— Здесь всегда сложно, — кивнул он. — Но ты держись. Ты, я вижу, не из тех, кто сдаётся.
  Вернулся в Питер. В общагу. Жена ждала, дочка училась. Мы жили, как могли. Я начал восстанавливать документы. Пасынок, узнав, что я жив и пытаюсь бороться, подключил связи. Меня не брали в больницы: «У вас ранения? Идите в госпиталь». Госпиталь отвечал: «Вы ЧВК? Идите в гражданские больницы». Круг замкнулся.
  Трубка горячей линии молчала. Когда я наконец дозвонился, женский голос с железным спокойствием ответил:
— Это ваши проблемы.
  И я понял: братства больше нет. Есть только мы — те, кто выжил, и они — те, кто остался там. И мир, в котором мы оказались, не имеет с нами ничего общего.

  Часть третья. Война продолжается

  Больницы, операции, реабилитация. Это была война. Другая, но не менее жестокая.
  Хирург, который меня оперировал, оказался старым знакомым. Он работал в госпитале, где мне когда-то хотели ампутировать ногу. Увидев меня, узнал, удивился:
— Живой? А я думал, ты... ну, как многие.
— Живой, — ответил я. — Пока.
  Он осмотрел меня, покачал головой:
— Ну, дружище, тут работы непочатый край. Рёбра срослись неправильно, в спине осколок сидит, нога... С ногой вообще беда. Будем резать.
  Я лежал на каталке и думал: там, на передовой, было проще. Там ты знал, кто враг, а кто друг. Здесь всё перемешалось.

  За два года я перенёс шесть операций. Шесть раз меня резали, штопали, собирали заново. Жена была рядом. Дочь приезжала каждый выходной. Они держали меня за руку, и это было лучшим лекарством.
  В палате я познакомился с разными людьми. Сосед справа, дядька лет шестидесяти, попал под машину — восстанавливал ногу. Сосед слева, молодой парень, спортсмен, разорвал связки. Мы лежали, смотрели в потолок и травили байки. Я рассказывал про войну, они — про гражданку. Получался такой диалог цивилизаций.
— А правда, что вы там убивали? — спросил как-то молодой спортсмен.
— Правда, — ответил я. — А ты на соревнованиях соперников побеждал?
— Ну да.
— Вот и я побеждал. Только у меня соперники с оружием были.
Он задумался, потом кивнул:
— Логично.
  Но домой мы так и не вернулись. Тот дом, который я строил три года, остался для нас потерянным раем. Тёща и пасынок живут там до сих пор. Иногда я проезжаю мимо на автобусе — вижу свет в окнах, слышу музыку. Чужую музыку. Чужую жизнь.
  Мы снимаем маленькую квартирку на окраине. Две комнаты, кухня, совмещённый санузел. До дома, который я строил, полчаса на автобусе. Но я туда не езжу. Не могу.
  Иногда мне звонили пацаны. Те, с кем мы пересекались на «Гайке», в госпиталях, на передовой. У кого-то всё было хорошо — дом, семья, работа. У кого-то — не очень. Но мы не жаловались. Просто говорили: «Жив? Жив. Ну и ладно».
  Однажды позвонил Семёныч. Узнал как-то мой номер, пробил через общих знакомых.
— Слышь, Гвоздь, — сказал он. — А я тут снова здесь.
— Где?
— На «Гайке». Вернулся. Не смог я там, на гражданке. Ты не представляешь, что там творится. Люди... они другие. Здесь проще.
— Что именно? — спросил я.
— Всё. Там, понимаешь, слово ничего не стоит. Там все друг друга кидают. А здесь — здесь хоть понятно, кто враг, кто друг.
  Я молчал.
— Ты как? — спросил он.
— Живой, — ответил я. — Пока. Борюсь.
— За что?
— За дом. За правду. За пацанов.
  Он усмехнулся в трубку:
— Ну, давай. Если победишь — звякни.
  И повесил трубку.
  Я долго сидел, глядя на телефон. И думал: а ведь он прав — там проще. Там всё понятно. Здесь — ничего. Но здесь моя семья. И здесь я буду бороться до конца.
  Через год после возвращения я держал в руках удостоверение участника боевых действий.   То самое, которое обещали прировнять. Прировняли — только на бумаге. Травмы мои по-прежнему числились как «общие заболевания». Это клеймо позорное красовалось в инвалидном удостоверении, напоминая о том, что система работает, как всегда.
  Я пошёл в военкомат, показал бумаги. Тамошний чиновник, молодой лейтенант, посмотрел, пожал плечами:
— Ну, общее заболевание — это не военная травма. Льгот не положено.
— А как же указ президента?
— Указ указом, а бумага бумагой. Вы сами-то где служили? В ЧВК? Так это не официально. Мы вас туда не отправляли.
  Я услышал эту фразу снова. И снова.
  «Мы вас туда не отправляли».
  Они будут повторять её снова и снова. Как мантру, как заклинание, как попытку снять с себя ответственность.
  Но я уже не злился. Потому что понял: война — она не там, где стреляют. Она здесь. В этой борьбе за каждый день, за каждый вдох, за каждую улыбку близких.
  Про компанию «Вагнер» я вспоминал с грустью. Через три дня после того, как мы разъехались по домам, они пошли на Москву. Марш справедливости. Доказывали министерству обороны свою самостоятельность и их предательство в отказе обеспечивать боеприпасами.
  А министерство обороны, погрязшее в воровстве, через год почти в полном составе село. Компания перестала существовать. Мы, так гордившиеся, что мы Вагнер, оказались не нужны ни мирным жителям, ни министерству.
  Но в памяти осталось главное: мы были. И мы делали своё дело.

  Часть четвёртая. Формула жизни

  Не построил я церковь, как обещал. Не до того было. Вместо этого я создал организацию. Назвал её «Формула жизни».
  Почему? Потому что формула жизни проста: когда ты помогаешь другому — ты помогаешь себе. Когда ты поднимаешь упавшего — ты поднимаешься сам. Когда ты даёшь надежду — ты находишь её для себя.

  Всё началось с одного звонка. Позвонил пацан, с которым мы лежали в госпитале. Он потерял ногу, получил протез, но не мог привыкнуть, не мог ходить, не мог жить. Голос в трубке был такой, что я сразу понял: если не помочь сейчас — будет поздно.
  Я приехал к нему. Посидел, поговорил. Потом нашёл врача, который согласился заниматься с ним бесплатно. Потом нашёл волонтёров, которые помогли с документами. Потом — юриста, который отбил его квартиру у родственников.
  И когда он встал на ноги — в прямом и переносном смысле, — когда увидел его улыбку, я понял: это оно. Это то, ради чего стоит жить.
  Теперь мы помогаем пацанам, которые отдали своё здоровье. Которым нужна помощь. Встать на протезы, пройти реабилитацию, найти работу, вернуться к жизни. Я не смог помочь себе сам — я буду помогать другим. И в этой помощи нахожу силы жить дальше.
  Каждый день звонки, письма, встречи. Кто-то потерял ногу, кто-то руку, кто-то глаза, кто-то — веру в справедливость. Мы собираем документы, бьёмся с бюрократией, ищем врачей, юристов, просто добрых людей.
  И знаете, что самое удивительное? Они появляются. Добрые люди. Несмотря ни на что.
  Однажды к нам пришёл мужик, весь в татуировках, с нашивками. Сказал:
— Я тоже вагнеровец. Хочу помогать. Что делать?
  Мы нашли ему дело. Теперь он возит гуманитарку в госпитали. Говорит, что там, в грузовике, он чувствует себя нужным.
  Другой, бывший зек, организовал мастерскую по ремонту протезов. Говорит, на зоне научился работать руками — пригодилось.
  Третий, интеллигентный дядька, профессор, пишет для нас юридические бумаги. Бесплатно.
  И я смотрю на них и думаю: вот она, настоящая Россия. Не та, что по телевизору. А эта, тихая, незаметная, которая просто делает дело.

  А за дом я борюсь. И верю, что смогу победить. Потому что правда на моей стороне. Потому что есть свидетели, есть чеки, есть документы, которые удалось восстановить. И потому что я вагнеровец — мы не сдаёмся.
  Пасынок, конечно, силён. Он адвокат, он в системе. Но система — она тоже разная бывает. Там, на «Гайке», я научился одному: если долго бить в одну точку, стена рухнет.
  Бью. И стена потихоньку трещит.

  Помогу не только себе — помогу всем пацанам, кто попал в такие же передряги. А таких, поверьте, каждый второй. Кого родственники кинули, кого соседи, кого государство забыло. Мы вместе победим. Как когда-то там.

  Часть пятая. Правда и ложь

  Больнее всего не раны. Больнее всего — смотреть на это общество.
  На пробег в честь Дня Победы, который стартует с братских могил. На людей, которые бегут по могилам, сминая траву, в тот самый день, когда редкие ветераны идут с цветами к Вечному огню. Бегут ради значков, ради галочек, ради постов в соцсетях.
  Я видел это однажды своими глазами. Девятое мая, Питер. Я поехал на Пискарёвское кладбище. Там тишина, только ветер шумит и где-то далеко играет оркестр. А рядом — пробег. Молодые люди в ярких майках, с наушниками, бегут, не глядя по сторонам. Бегут прямо по дорожкам, где люди несут цветы. Им всё равно.
  Я стоял и смотрел. И думал: а ведь они не знают, что такое война. Для них это — праздник, выходной, повод пробежаться. Они не видели того, что видели мы. И никогда не увидят.

  На фонды, которые снимаются с флагами у коробок с гуманитаркой. Красиво, профессионально, с правильными ракурсами. А потом эти коробки стоят где-то на складах, а пацаны в госпиталях не могут получить самое необходимое.
  Я был в одной организации. Огромный офис, дорогая мебель, улыбчивые сотрудники. Меня встретили приветливо, напоили кофе, показали презентацию. А когда я спросил, могут ли они помочь конкретному пацану с протезом, мне сказали:
— Оставьте заявку. Мы рассмотрим. Но сейчас у нас отчётный период, нужно сдать документы. Приходите через месяц.
  Через месяц пацан уже нашёл помощь в другом месте. Без фондов, без отчётов, просто через знакомых.

  На тех, кто готов помогать только тогда, когда это видно. Когда это можно сфотографировать, отчитаться, получить грант.
  Я не судья. Но я вижу.
  Однажды я пришёл в один такой фонд. Попросил помочь пацану — инвалиду, без работы, без надежды. Мне сказали:
— А вы можете написать пост? Рассказать, как мы помогаем? Нам нужны истории для отчёта.
  Я написал. Рассказал. Пацан получил помощь. А через месяц они попросили ещё одну историю. И ещё.
  Я подумал: а где грань между помощью и пиаром? Где та черта, за которой уже не важно, кому помогаешь, важно — как это выглядит?

  Эта война закончится тогда, когда каждый поймёт, где правда, а где ложь.
  Когда люди перестанут делить на «своих» и «чужих» по паспорту, по вере, по происхождению.
  Когда готовность отдать для страны, для Родины всё станет не ради награды, не ради звания, не ради льгот, а потому что так должно быть. Потому что это единственный способ жить по-человечески.
  Я видел таких людей. Там, за щитом. Они были разных национальностей, разных вер, разных судеб. Но их объединяло одно: они знали, за что воюют. И они не ждали благодарности.
  Здесь, по эту сторону, я таких встречаю редко. Но встречаю.
  Волонтёры, которые тихо, без камер, привозят в госпитали то, что нужно. Врачи, которые оперируют сутками, забывая о сне. Соседи, которые просто заходят спросить, не нужна ли помощь. Жена, которая каждый день рядом. Дочь, которая гордится, несмотря ни на что.
  И я думаю: может, это и есть та самая правда? Может, она не в громких словах и красивых жестах, а в этом — тихом, повседневном, незаметном?

  Я часто вспоминаю тот ливень на «Гайке». Как вода смывала грязь, как мир становился чистым. Может, и здесь так же — смоет всё лишнее, а останется главное.
  Я верю в это.
  Потому что я живой.
  И потому что десять процентов — это не просто цифры. Это мы.
  Те, кто вернулись.
  Те, кто не сдались.
  Те, кто продолжают бороться.
  Даже когда кажется, что сил больше нет.

  Часть шестая. Жизнь продолжается

  Я сижу на балконе своей съёмной квартиры, смотрю на закат. Жена выходит, садится рядом, кладёт голову на плечо.
— О чём думаешь? — спрашивает.
— О том, что я живой, — отвечаю. — И что мы вместе.
— А о доме?
— Дом — это ты. И дочка. И пацаны, которым мы помогаем. Остальное — просто стены. Стены можно отвоевать.
— Отвоюем?
— Отвоюем. Вместе.
  Она улыбается.
  Мы молчим. Вдалеке лает собака, где-то играет музыка. Мирная жизнь. Та самая, за которую мы воевали.
  И за которую будем воевать дальше.

  Сегодня звонил Семёныч. Опять.
— Слышь, Гвоздь, — говорит. — А я тут подумал. Может, ты прав.
— В чём?
— В том, что надо там оставаться. На гражданке. Бороться. Я тут на «Гайке» ещё месяц покрутился и понял: здесь тоже всё не просто. Здесь тоже свои тёрки, свои понятия. И никуда от этого не деться.
— Возвращайся, — сказал я.
— Подумаю, — ответил он. — Ты главное, если что, помоги. Как пацанам помогаешь.
— Помогу.
  Мы попрощались. Я положил трубку и подумал: может, и правда, когда-нибудь мы встретимся. Не на «Гайке», не в окопах, а здесь, в мирной жизни. И уже не будет красных и чёрных. Будут просто люди. Которые выжили.

  Недавно я был на вручении удостоверений ветеранам боевых действий. Тем, кто добился-таки этого статуса через суды, через волокиту, через всё. Стояли мужики, многие на протезах, с палочками, в инвалидных колясках. Но глаза горели.
  Один из них, пожилой уже, с нашивками ещё афганскими, подошёл ко мне:
— Сынок, ты молодец. Что организацию создал. Что борешься. Мы в ваше время так не умели. Разбежались по углам и молчали.
— А теперь? — спросил я.
— А теперь вижу — есть надежда. Что не зря всё. Что помнят.
  Мы обнялись. По-мужски, крепко.

  А дом... Дом я отвоюю.
  Уже есть решение суда первой инстанции в мою пользу. Пасынок подал апелляцию. Тёща ходит по инстанциям, пишет жалобы. Но я знаю: правда на моей стороне.
  Иногда, проезжая мимо, я вижу их. Тёща выходит во двор, смотрит на дорогу. Пасынок паркует свою дорогую машину у ворот. Они живут там, в моём доме. Им кажется, что они победили.
  Но они не знают одного. Там, на войне, нас учили: не важно, сколько у тебя оружия, важно — сколько у тебя воли. А воли у меня хватит. На всех.

  Недавно мы с женой и дочерью ездили за город. Просто так, на шашлыки. Взяли мясо, угли, поехали на озеро. Сидели у костра, жарили, смеялись. Дочь фотографировала закат.
  И я поймал себя на мысли: вот оно, счастье. Не в доме, не в деньгах, не в наградах. А здесь, у костра, с самыми близкими. Где пахнет дымом и жареным мясом, где смех разносится над водой, где тихо и спокойно.
— Пап, — спросила дочь, — а ты счастлив?
— Да, — ответил я. — Счастлив.
  Она улыбнулась.
  Я посмотрел на небо. Звёзды уже начали зажигаться. Те же звёзды, что светили нам там, за щитом. Только теперь они светят по-другому. Мирно.

  Эпилог

  Говорят, время лечит. Врут. Время не лечит, время просто затягивает раны плёнкой, под которой всё равно иногда прорывается боль.
  Но вместе с болью прорывается и другое. Понимание. Что ты не зря там был. Что ты не зря вернулся. Что впереди — новая жизнь. Может быть, труднее, чем там, но своя.
  Я создал «Формулу жизни». Не церковь, как обещал. Потому что понял: Богу нужны не стены, а дела. И самое главное дело сейчас — помочь тем, кто отдал своё здоровье, и теперь нуждается в помощи. Помочь встать на протезы. Или просто на ноги. И пойти дальше.
  За дом я борюсь. И верю, что смогу победить. Потому что правда на моей стороне. Потому что за мной — те, кто не сдаётся.
  И когда-нибудь, я знаю, мы встретимся с Семёнычем. Не на «Гайке» — в другом месте.   Где не будет красных и чёрных. Где будут просто люди. Которые выжили. И победили.
  А пока — я здесь. На съёмной квартире, с женой и дочерью. С телефоном, который разрывается от звонков пацанов, которым нужна помощь. С верой в то, что всё будет хорошо.
  Потому что иначе нельзя.
  Потому что мы — десять процентов.
  И мы живы.

Конец