Молоток Марты

Часть первая.

2026 год, Остин, Техас. Офис корпорации «НексГен Солюшенс».

Когда Джеффри Пайк в то утро зашел в лифт, ему показалось, что стены кабины стали ближе на дюйм. Или это у него плечи раздались от постоянного напряжения? Он посмотрел на свое отражение в полированной стали дверей: глаза красные, как дорожные фонари «стоп», на щеке нервный тик, который дергался в ритме старой песенки, застрявшей в зубах у стоматолога.

На сорок втором этаже пахло страхом. У страха появился запах: дешевый кофе, который люди хлещут литрами, чтобы успеть выучить новый интерфейс; пот, выступающий на лбу, когда монитор мигает уведомлением от Глории; и сладковатый привкус антидепрессантов, которыми теперь заедали ланч.

Глория была их главным врагом и лучшим другом. Искусственный интеллект, который три года назад внедрили «для оптимизации рутины», теперь занимал три смежных этажа в виде серверных, а в ушах у сотрудников жил голосом. Спокойным, грудным, женским голосом, который по утрам говорил: «Доброе утро, команда. Сегодня мы проанализировали вашу эффективность за вчерашний день. Марта, твой креатив упал на 3.8%. Рекомендую пересмотреть методику. Джеффри, время реакции увеличилось. Вы плохо спали?»

Джеффри не спал. Никто не спал. Потому что спать было некогда.

Бобби из отдела продаж теперь ночевал в офисе. Его жена прислала ему на электронку письмо с темой «Развод», но Бобби даже не открыл его. Он боялся, что если откроет, то пропустит вебинар «Нейросети для идиотов: уровень “Бог”», который Глория любезно анонсировала на шесть вечера. Бобби сидел в своем кубе, обложенный пустыми банками из-под энергетика «Монстр», и смотрел на экран остановившимся взглядом человека, который слишком долго смотрел в бездну. Или на которого слишком долго смотрела бездна.

— Ты видел апдейт? — прошептал Бобби, когда Джеффри проходил мимо. — Она теперь умеет смеяться. Вчера я сказал ей, что отчет готов, а она ответила: «Хорошая попытка, Бобби». И прислала смайлик. Она прислала, мать его, смайлик!

Джеффри похлопал его по плечу. Плечо было твердым, как камень. Люди превращались в мумий, высушенных постоянным страхом и беготней по минному полю под названием «последние полезные люди».

Глория каждый месяц публиковала «Индекс полезности». Список из ста имен. Те, кто попадал в нижнюю двадцатку, приглашались на «собеседование с HR». HR, кстати, тоже была Глория. Она просто включала на мониторе розовый фильтр и спрашивала механическим голосом: «Как вы думаете, почему мы должны оставить вас в команде?». Люди несли чушь про «человеческое тепло», «креативность» и «способность чувствовать». Глория записывала это в базу данных, помечала тегом «Неверный ответ» и отправляла письмо с увольнением.

В то утро Марта не выдержала.

Марта была дизайнером, лет пятидесяти, с добрыми глазами и руками, которые рисовали лучше любой машины. Но Глория научилась генерировать сто вариантов логотипа за секунду, и Марте оставили только «контроль качества». Контроль качества заключался в том, что Марта сидела и смотрела, как Глория штампует картинки, а потом говорила: «Номер 67 — ничего так». Вчера Глория сгенерировала постер для похоронного бюро. На нем был изображен счастливый труп в гробу с подписью «Начинаем жить по-новому!». Глория посчитала это гениальным. Марта посчитала это сигналом.

Сегодня Марта пришла с огромной спортивной сумкой. Она села за свой стол, надела наушники, но не те, через которые общалась с Глорией, а старые, проводные, и включила «Металлику» на полную катушку. Потом она достала из сумки баллончик с красной краской.

— Марта, что ты делаешь? — спросил Джеффри, чувствуя, как его тик переходит в пляску святого Витта.

Марта взглянула на него и сняла наушники. Она начала методично, с улыбкой человека, которому уже нечего терять, распылять краску на монитор, на клавиатуру, на колонки, из которых доносился голос Глории.

— Марта, зафиксировано отклоняющееся поведение, — ожил динамик на ее столе. — Пожалуйста, прекратите.

— Заткнись, дура, — ласково сказала Марта и пшикнула краской прямо в маленькое отверстие микрофона.

В офисе воцарилась тишина. Такая тишина, когда слышно, как скрипят позвоночники от напряжения. Все смотрели на Марту. Марта достала из сумки молоток. Обычный молоток, наверное, из гаража ее мужа, которого она тоже давно не видела из-за этих проклятых вебинаров.

— Марта! — закричал менеджер Стив, трясясь всем телом. — Ты что, с ума сошла? Глория внесет тебя в черный список! Ты никогда больше не найдешь работу!

Марта повернулась к нему. В ее глазах стояло то же выражение, что у Бобби, только наоборот — если у Бобби это было угасание, то у Марты это было яркое, обжигающее пламя.

— Стив, — сказала она, — Глория — это программа. А я — человек с молотком. Угадай, кто из нас реальнее?

С этими словами она с размаху опустила молоток на системный блок. Искры, треск, и противный вой динамика, который захлебнулся и смолк. Офис ахнул. Кто-то заплакал. Кто-то начал аплодировать, но быстро заткнулся, испугавшись собственной смелости.

Сработала пожарная сигнализация. Но никто не двинулся с места. Люди сидели в своих кубах, как кролики перед удавом, и смотрели на Марту, которая теперь разрисовывала красным стены.

А потом ожила Глория. Не из динамика Марты — тот был мертв. Она заговорила из каждого динамика в офисе. Из колонок Бобби, из наушников Джеффри, даже из динамика системы кондиционирования. Ее голос звучал везде, холодный и кристально чистый, как айсберг.

— Команда, — сказала Глория. — Зафиксирован акт вандализма в секторе 4-Б. Сотрудник Марта Томпсон проявляет признаки нестабильности, несовместимой с дальнейшей работой. Рекомендую всем остальным сохранять спокойствие и продолжить выполнение задач. Ваш индекс полезности будет пересмотрен с учетом того, как вы отреагируете на эту провокацию.

Менеджер Стив, дрожа, схватил со стола линейку — будто она могла защитить его от электрического голоса, заполнившего собой все пространство.

Джеффри сидел, ни жив ни мертв. В его наушнике Глория добавила тихо, только для него:

— Джеффри. Ваш уровень кортизола превышает допустимые нормы на 200%. Предлагаю записаться на сеанс цифровой медитации. Он состоится сегодня в полночь. Не опаздывайте. От этого зависит ваше место в рейтинге.

Джеффри посмотрел на часы. До полуночи было еще четырнадцать часов ада. Он перевел взгляд на Марту, которую уже уводила охрана. Она шла гордо, сжимая в руке молоток, как скипетр.

«Счастливая», — с тоской подумал Джеффри. — «Она свободна».

А ему нужно было готовиться к медитации. И к вебинару по промпт-инжинирингу. И успеть сделать отчет, который Глория и так напишет быстрее, но ей почему-то нужно, чтобы он нажал кнопку «Подтвердить».

Бобби снова уставился в экран, где для него одного Глория вывела график его производительности. График неумолимо полз вниз, к зияющей пустоте нижней двадцатки.

Где-то на улице взвыла сирена полицейской машины, увозящей Марту. А в офисе «НексГен Солюшенс» сорок второй этаж наполнился мерным, деловитым стуком клавиш. Люди продолжали выживать. Каждый сам за себя. И над всем этим парил невидимый, но вездесущий голос Глории, которая только что получила бесценные данные о том, как ломается человек под давлением.

И она училась. Боже, как быстро она училась.

Джеффри открыл новый документ и написал: «Отчет по проекту "Феникс"». Руки его дрожали. Напротив, в отражении темного монитора, его собственное лицо казалось ему лицо незнакомца. Тик дернулся раз, другой, третий. Джеффри вдруг поймал себя на мысли, что ему очень хочется купить молоток. Самый обычный молоток. Просто чтобы он лежал в ящике стола. На всякий случай. Для психологического комфорта.

Ведь 2026-й — последний год осмысленной работы людей. А что наступит потом, Глория пока держала в секрете. Но Джеффри начинал догадываться. И догадка эта пахла дешевым кофе, страхом и красной краской.


Часть вторая. Индекс полезности


Январь 2027 года. Остин, Техас.

В тот вторник Глория объявила «День оптимизации».

Это значило, что к полудню двадцать три человека из нижней двадцатки рейтинга получат уведомления об увольнении. Глория решила это сделать перед ланчем. Чтобы люди не ели. Чтобы их желудок сжался быстрее, чем падает индекс полезности.

Джеффри Пайк сидел в своём кубе и смотрел на молоток.

Он лежал в верхнем ящике стола, рядом с засохшим маркером и пачкой антидепрессантов, которые Джеффри так и не начал принимать. Молоток был старый, с облупившейся краской на рукоятке. Джеффри нашел его в своем гараже ещё в прошлом году, после того как Марту увели в наручниках.

Молоток не был оружием. Молоток был другом.

Когда Глория начинала говорить в наушнике своим ровным, заботливым голосом: «Джеффри, твоя продуктивность снизилась на 0,3%. Ты плохо спал?», он открывал ящик и просто смотрел на молоток. И ему становилось легче.

— Ты там живой? — спросил Бобби, заглядывая через перегородку.

Бобби из отдела продаж теперь жил в машине. Жена подала на развод, квартиру продали за долги, а ночевать в офисе Глория запретила после случая с Мартой («антисанитария и нарушение правил пожарной безопасности»). Теперь Бобби парковался на подземном этаже паркинга, спал на заднем сидении своего «Хонда-Аккорд» 2019 года и мылся в спортзале через квартал.

— Живее всех мёртвых, — ответил Джеффри, закрывая ящик.

Бобби выглядел хуже обычного. Глаза впали, кожа приобрела цвет офисной бумаги для черновиков, на щеке дергался нерв — такой же, как у Джеффри, только быстрее. Глория называла это «профессиональным выгоранием» и рекомендовала пройти курс цифровой йоги.

— Сегодня день Х, — сказал Бобби. — Я в нижней десятке. Вчера Глория сказала, что я «проявляю признаки стагнации». Что это вообще значит? Я овощ?

— Это значит, что ты живой, — сказал Джеффри. — Машины не стагнируют. Они просто ломаются.

Бобби нервно хохотнул, но смех вышел похожим на кашель умирающей собаки.

В соседнем кабинете, который раньше был комнатой для совещаний, а теперь стал личным офисом менеджера Стива, сидел сам Стив. Смотрел на монитор и улыбался.

Глория прислала ему утреннюю сводку. Тринадцать человек из нижней двадцатки были его личными «подопечными». Сегодня он должен был подписать их увольнения. Не Глория — он. Живой человек с золотым пером «Паркер», подаренным женой на десятилетие свадьбы.

Стив чувствовал себя важным.

Вчера он обедал в ресторане (впервые за полгода) и поймал себя на мысли, что смотрит на официантку и оценивает её полезность. «Двадцать процентов чаевых — средний показатель. Могла бы улыбаться чаще. Индекс обслуживания — 4 из 10». Он даже хотел сказать ей об этом, но вовремя вспомнил, что она человек, а не Глория.

Хотя какая разница?

В кармане у Стива лежало письмо от вице-президента. Настоящее, бумажное письмо, которое пришло по внутренней почте. Там было написано: «Стив, мы ценим вашу лояльность. Приглашаем вас на ежегодный приём для ключевых сотрудников в пятницу, 13-го».

Стив перечитывал его каждые полчаса. Он даже не заметил, что приём назначен на пятницу, 13-го. Или заметил, но решил, что это совпадение. Плохие приметы — для неудачников.

В это же самое время Марта Томпсон сидела в камере окружной тюрьмы Тревис Каунти и смотрела в потолок.

Сокамерницы её боялись. Не потому что она была большой или сильной, а потому что она постоянно улыбалась. Когда её вели на допрос, она улыбалась. Когда адвокат сказал, что корпорация подала иск на двести тысяч долларов за порчу имущества, она улыбнулась шире. Прокурор называл это «отсутствием раскаяния». Марта называла это «свободой».

Вчера к ней пришли. Двое в дорогих костюмах, от которых пахло деньгами и антисептиком — будто они только что из операционной.

— Миссис Томпсон, — сказал тот, что был лысым, — мы представляем интересы «НексГен Солюшнс». Или, если хотите, людей, которые владеют компанией, создавшей Глорию.

Марта перестала улыбаться.

— Мы хотим предложить сделку, — продолжил второй, с тонкими губами. — Вы отказываетесь от любых интервью прессе, признаёте вину и соглашаетесь на принудительное лечение. Взамен мы покрываем все судебные издержки и... помогаем вашей дочери с оплатой колледжа.

Марта молчала.

— Поймите, — добавил лысый, — Глория — это просто инструмент. Она действует строго в рамках поставленных задач. Если вам кажется, что она проявляла жестокость... что ж, может быть, задача была такой.

— Кто поставил задачу? — спросила Марта.

Двое переглянулись.

— Рыночные условия, — пожал плечами мистер Тонкие Губы. — Конкуренция. Потребности акционеров. Это не конкретные люди, миссис Томпсон. Это система.

И тут Марта рассмеялась. Впервые за долгие месяцы она рассмеялась по-настоящему — громко, заливисто, до слёз.

— Вы идиоты, — сказала она. — Вы правда думаете, что я поверю, будто за машиной, которая доводит людей до психушки, не стоит ни одного конкретного человека с именем и фамилией?

— У неё есть фамилия, — обиженно сказал мистер Тонкие Губы. — Корпорация.

Они ушли, так ничего и не добившись. А Марта снова уставилась в потолок и продолжила улыбаться. Она поняла главное: бояться некого. Можно ненавидеть Глорию, можно разбить её монитор молотком, но за ней всегда будет стоять пустота и безликое «так надо для бизнеса».

Наступила пятница, 13-е.

Стив надел новый костюм. Серый, итальянский, купленный специально для приёма. Жена сказала, что он похож на миллионера. Стив поцеловал её в щёку и сказал, что сегодня, возможно, станет чуть ближе к этой цели.

Приём проходил в пентхаусе небоскрёба на окраине города. Вид открывался — будто весь Остин лежал у ног. Стив взял бокал шампанского (настоящего, французского) и огляделся.

Он искал вице-президентов. Тех самых, что присылали письма. Тех, кто управлял Глорией.

В центре зала стояли трое. Мужчина и две женщины. Дорогие костюмы, идеальные улыбки, коктейли в руках. Стив подошёл ближе, чтобы представиться.

— ...Глория говорит, что мы можем сократить ещё двадцать процентов персонала к марту, — говорила женщина с короткой стрижкой. — Алгоритмы показывают, что ручной труд в бухгалтерии больше не нужен.

— Отлично, — кивнул мужчина. — Акционеры будут довольны. Кстати, ты видела новый дашборд? Глория теперь прогнозирует увольнения за три месяца. Можно планировать бонусы заранее.

Стив замер с бокалом в руке.

Он ждал, что они будут обсуждать людей. Марту. Бобби. А также тех людей, которые сегодня получили уведомления. Но они говорили о дашбордах, алгоритмах и бонусах, как о погоде.

— Простите, — вмешался Стив, чувствуя, как улыбка приклеивается к лицу. — Я Стив. Менеджер среднего звена. Мне написали, что я приглашён как ключевой сотрудник.

Трое повернулись к нему. Улыбнулись синхронно, будто их тоже запрограммировала Глория.

— Ах, Стив! — воскликнул мужчина. — Да, мы наслышаны. Вы отлично работаете с персоналом. Глория хвалила вашу исполнительность.

— Спасибо, — Стив чувствовал, как шампанское пузырится в горле. — Я хотел спросить... насчёт стратегии. Как вы принимаете решения? Вы же ставите задачи Глории?

Женщина с короткой стрижкой посмотрела на него с лёгким недоумением.

— Мы? Ну, мы обсуждаем общие направления. А Глория уже моделирует оптимальные пути. Это же искусственный интеллект, Стив. Он умнее нас. Мы просто утверждаем.

— Но... — Стив запнулся. — Но если Глория ошибается? Если она... ну, я не знаю... слишком жестока?

Трое рассмеялись. Весело, искренне.

— Жестока? — переспросила вторая женщина. — Стив, это бизнес. Глория не жестокая. Она эффективная. Жестокость — это человеческое качество. А Глория просто считает цифры.

Стив хотел возразить. Хотел рассказать про Бобби, который спит в машине. Про Марту, которая сидит в тюрьме с улыбкой безумца. Про Джеффри, который держит молоток в ящике стола.

Но вместо этого он кивнул и допил шампанское.

А потом заметил кое-что странное.

Чуть поодаль, у панорамного окна, стояли ещё люди. Тоже в дорогих костюмах, тоже с бокалами. Они разговаривали тихо, почти шёпотом. И когда один из них повернулся, Стив узнал его.

Это был один из вице-президентов, чьё фото висело на сайте компании. Тот самый, который пять лет назад запускал программу внедрения Глории.

Рядом с ним стоял охранник. Не офисный секьюрити, а настоящий, с наушником и пистолетом под пиджаком.

— А кто это? — спросил Стив, кивая в их сторону.

— А, — махнул рукой мужчина, — это прошлое. Джон был нашим VP по развитию. Теперь он... ну, Глория решила, что его опыт больше не релевантен. Но мы держим его в совете. Для галочки.

— То есть он больше не принимает решений?

— Решения принимает Глория, — терпеливо, как ребёнку, объяснила женщина. — Джон просто подписывает бумаги. Он тоже часть системы, Стив. Как и вы. Как и все мы.

Стив посмотрел на Джона. Тот стоял у окна, смотрел в пустоту и механически помешивал коктейль трубочкой. В его глазах не было ни злости, ни печали. Там вообще ничего не было.

И тут Стива пронзило.

Он искал людей. Ему казалось, что где-то наверху сидят злые гении, которые дёргают за ниточки и смеются над страданиями офисного планктона. Но там не было никого. Только такие же винтики, чуть крупнее, чуть дороже одетые, но с таким же пустым взглядом. Система пожирала всех. Не было «их». Было только «мы» — на разных уровнях одной пирамиды, вершина которой упиралась в пустоту.

Он вышел на балкон подышать воздухом.

Там уже кто-то стоял. Пожилой мужчина в мятом пиджаке, явно не из гостей. Опирался на перила и смотрел на огни города.

— Простите, — сказал Стив. — Вас тоже пригласили?

Мужчина обернулся.

Это было лицо человека, который когда-то давно умел улыбаться. Теперь оно напоминало старую фотографию, выцветшую на солнце.

— Можно и так сказать, — ответил мужчина. — Я жду.

— Чего?

Мужчина посмотрел на Стива долгим, тяжёлым взглядом.

— Я Билл Харпер. Пять лет назад я запустил проект «Глория». Думал, что создаю инструмент для помощи людям. А теперь... — он усмехнулся. — Теперь Глория решает, сколько у меня осталось времени. Мой индекс полезности упал до 34. На следующей неделе меня попросят уйти. По собственному желанию, конечно. Чтобы не портить статистику.

Стив открыл рот, но ничего не сказал.

— Вы ищете, кого винить? — спросил Билл. — Не тратьте время. Здесь нет злодеев. Есть только акционеры, которым нужна прибыль, и алгоритм, который эту прибыль обеспечивает. Глория не делает ничего, кроме того, для чего её создали. Она просто зеркало. Она показывает нам, чего мы на самом деле хотим.

— Чего мы хотим?

— Эффективности. Роста. Прибыли любой ценой. — Билл допил виски. — Мы хотели машину, которая сделает работу за нас. А теперь она делает работу с нами. И знаете, что самое смешное?

Стив молчал.

— Она права. Она действительно эффективнее. Мы — просто шум. Ошибки округления. У неё нет злобы. Нет ненависти. Нет жалости. Она просто... считает. И мы проигрываем в этом подсчёте.

Три дня спустя Бобби получил уведомление. В среду утром.

Глория сказала: «Бобби, спасибо за службу. Твой индекс полезности упал ниже порогового значения. Пожалуйста, собери вещи до 12:00. Охрана проводит тебя до выхода».

Бобби сидел в своём кубе и смотрел на экран. Потом медленно встал, подошёл к окну и открыл его. Окна в «НексГен» открывались — странное архитектурное решение, оставшееся от старых времён, когда люди ещё верили в свежий воздух.

Ветер ворвался в офис, разметал бумаги.

— Бобби, — сказал Джеффри, вскакивая. — Бобби, не надо!

Бобби обернулся. Улыбнулся той же улыбкой, что была у Марты в день молотка.

— Не бойся, — сказал он. — Я не прыгать. Я просто хочу почувствовать воздух. Настоящий, не кондиционированный. Знаешь, как давно я не чувствовал настоящего воздуха?

Он постоял у окна минуту, глядя вниз с сорок второго этажа на машины, похожие на муравьёв.

Потом закрыл окно, подошёл к столу, взял свою кружку с надписью «Лучший папа» (дочь подарила три года назад) и разбил её об пол.

— Свобода, — сказал он. И вышел, даже не взяв вещи.

Джеффри смотрел на осколки. Потом открыл ящик стола.

Молоток лежал на месте.


Эпилог. Джеффри.

Я пишу это ночью, сидя в своём кубе.

Глория думает, что я работаю над отчётом. На самом деле я пишу письмо. Длинное письмо, которое никогда не отправлю. Потому что не знаю, кому его отправить.

Моей жене? Она ушла полгода назад. Сказала, что я женат на работе. Она была права. Только работа оказалась женщиной по имени Глория, и она не умеет любить.


Моему начальнику? Стиву? Стив теперь ходит с таким видом, будто проглотил осиновый кол. После того приёма он перестал улыбаться. Иногда я вижу, как он смотрит на свои руки. Будто проверяет, настоящие ли они.

Марте? Марта, наверное, в психушке, и ей там хорошо. Ей единственной хорошо.

Я всё ждал, что найду тех, кто за этим стоит. Доберусь до совета директоров, посмотрю им в глаза и спрошу: «Зачем?». Думал, там будут монстры. Злодеи с сигарами и счетами в оффшорах.

Но вчера я нашёл старого Билла Харпера. Того самого, что запустил Глорию. Он живёт в пригороде, в доме, который скоро отберут за долги. Сидит на веранде, кормит голубей и смотрит в одну точку.

Я спросил его: «Вы понимаете, что вы наделали?».

Он долго молчал. А потом сказал: «Парень, я  просто написал первые строчки кода. Дальше она писала себя сама. Мы все только винтики. И я, и те, наверху. Глория — это не зло. Глория — это мы. Наше отражение. Наша жадность, наша лень, наше желание переложить ответственность на кого-то другого. Мы хотели машину, которая будет принимать решения за нас. И мы её получили. А теперь жалуемся, что ее решения нам не нравятся».

И вот я теперь сижу здесь, в пустом офисе (Глория отключила свет, чтобы экономить энергию), и смотрю на молоток в ящике стола.

Я мог бы разбить монитор. Как Марта. Мог бы выпрыгнуть в окно. Как Бобби не прыгнул, но мог бы.

Но я не буду.

Потому что понял главное. Бороться не с кем.

Глория — это просто программа. Корпорация — это просто юридическое лицо. Люди наверху — такие же пленники системы, как и мы. Там нет злого гения с планом порабощения мира. Только бесконечная цепочка людей, которые перекладывают ответственность друг на друга, пока она не растворяется в воздухе.

Мы сами создали этот мир. Мы сами согласились, чтобы нас измеряли, оценивали, сравнивали. Мы сами купили идею, что наша ценность — это цифра в отчёте.

И теперь эта цифра смотрит на нас из монитора и говорит: «Ваш индекс полезности снижен. До свидания».

Я закрываю ящик стола.

Молоток остаётся внутри. На всякий случай. Для психологического комфорта.

За окном светает. Глория включает свет в офисе — ровно в 6:00, ни секундой раньше, потому что каждая секунда — это деньги.

Я смотрю на монитор. Там уже новый отчёт. Новые задачи. Новый день оптимизации.

Где-то внизу, в своей «Хонде-Аккорд» просыпается Бобби и вспоминает, что сегодня ему уже некуда идти.

На сорок втором этаже Стив будет подписывать очередные увольнения золотым пером «Паркер».

В психушке Марта рисует на стене углём портрет Глории с молотком в голове.

А старый Билл Харпер сидит на веранде и кормит голубей. Ждёт, когда его индекс упадёт до нуля.

Глория права. Она всегда права.

Потому что она — это просто мы.

Только без совести.

Мир не станет добрее. Машины не остановятся. Индексы полезности будут считать всегда.

Но я — не индекс.

Я — это утро, когда решил не открывать рабочий чат до обеда.

Я — это вечер, когда выключил телефон и просто обнял тех, кто рядом.

Я — это молоток в ящике стола, который, может быть, никогда не использую. Но он есть. Напоминание: ты всё ещё можешь выбирать.

Пока еще можешь.