6. Утро кажется даже холоднее, чем вечер с дождем

На этом разговор был закончен. Зато началась проверка доверия. Кто первым будет дежурить? С одной стороны, Саша очень уж сильно не хотел ложиться первым и становить беззащитным провалившись в сон, с другой стороны, Джон уже вернулся в дом и вряд ли будет устраивать побег с припасами, да и прирезать тоже вроде как не хочет. Но все равно дилемма. Инстинкт самосохранения, против логики… Но и тут Джон его удивил.
— Ты первый. Разбуди как дрова догорят, сменимся. – говорит он и ложится прямо у костра. И согреться, и обсохнуть.
— Первый, так первый- соглашается Салго и с трудом сдерживает облегченный выдох. Проблема ушла сама собой. Он не совсем понимает с чего вдруг такое доверие к нему, но причин, чтобы это доверие подорвать тоже нет.
Снаружи завывает ветер, трогает ветки деревьев, и они стучат друг о друга шелестя листвой, заглушая посторонние шумы, а дождь пока и не планирует утихать. Иногда где-то далеко, раздаётся короткий, надрывный крик — то ли человек, то ли уже не совсем человек. Звук гаснет в сыром воздухе, не успев толком родиться. Салго пересел ближе к окну, не раз выручавшая «Мосинка» лежит поперек его колен. А пальцы нет-нет да и поглаживают холодный метал и дерево с какой-то медитативной частотой, больше для успокоения самого себя, чем чего-то другого. Глаза болят от напряжения: он заставляет себя смотреть то в чёрный квадрат окна, то на дверь, то снова в окно. Каждый скрип половицы внутри дома кажется предательством. Каждый шорох снаружи — приговором. И когда он стал таким дерганным и нервным? Это симптомы хронической усталости или того, что ему все еще тяжело дается чужое присутствие рядом, напоминающее о иных днях, более счастливых, светлых…  Огонь в камине постепенно тухнет, но его пламя все еще дрожит, будто само боится, отбрасывая тени, что ползают по стенам, как большие чёрные пауки с длинными ногами. В своих воспоминаниях, он проводит слишком много времени, не сразу замечает, как остались только угли. Время меняться.
Джон просыпается мгновенно, без стонов и потягиваний — годы в этом мире выжгли из него нормальный сон. Он садится, трёт лицо сухими ладонями, берёт оружие. Одежда просохла, это хорошо, а угли они снова разжигают новым сломанным стулом. Новая порция тепла, света и ложного ощущения покоя. Разговоров нет, все происходит молча. Салго засыпает не сразу, но засыпает и Джон слышит, как тот дышит во сне— коротко, поверхностно, чутко. Этот звук должен успокаивать, но вместо этого слегка раздражает. Потому что он слишком громкий в этой тишине. Потому, что он живой. А всё живое сейчас — это мишень.
Время течёт медленно, вязко, как чёрная смола. Остатки мебели горят быстрее и Джон подкидывает еще и еще, а когда начинает светать, ставит на раскаленную поверхность пару жестяных банок, наливает воды, бросает пару листков смородины. Чай давно стал чем-то из разряда богатства и зажиточности, но по мнению мужчины, смородина даже лучше. Пахнет приятнее. Вода кипит, наполняет помещение новым запахом.
Во время рассвета ветер стихает. Когда небо за окном начинает медленно сереть, Джон наконец позволяет себе выдохнуть. Не полностью. Никогда полностью. Только чуть-чуть. Достаточно, чтобы лёгкие не разорвались.
Он трогает Салго носком ботинка, по его обуви, изрядно потрепанной, по-хорошему, требующей замены.
— Просыпайся, — говорит он без всякого выражения — пьем и пока тихо, пробежимся по домам рядом. Может повезет и найдем чего. Приоритет еда и бензин.
Саша открывает глаза сразу. Как будто и не спал вовсе. Ночь прошла. Они оба ещё живы. Пока. Но день — это просто другая смена караула. Он с немой благодарностью принимает жестяную банку, давая ей остыть совсем чуть-чуть, только чтобы не жглась и пьет. Тепло новой волной разливается по телу, теперь уже изнутри. Хочется есть, у него есть небольшие запасы, но время тратить сейчас не хочется.  Поедят попозже, он поделится. 
Утро кажется даже холоднее, чем вечер с дождем, заставляет ежится две фигуры, быстро покидающих временное пристанище.
Первый дом — через два участка. Деревянный, покосившийся, с провалившейся в одном месте крышей. Дверь сорвана с петель, лежит поперёк порога, как труп. Джон заходит первым, у него дробовик, Салго прикрывает сзади, стволом в сторону улицы. Внутри пахнет гнилью и мокрым картоном. Пол усыпан осколками посуды, обрывками обоев, чьими-то старыми квитанциями. Кто-то здесь жил. Кто-то здесь умер. Или убежал.
Джон быстро осматривает кухню. Шкафы распахнуты, банки разбиты, мука рассыпана по полу белыми сугробами. На подоконнике — пустая консервная банка с засохшим жиром внутри. Он проводит пальцем по краю — пыль свежая, дней пять-шесть. Значит, кто-то был недавно.
Саша в комнате. Переворачивает матрас — ничего. Под кроватью — ржавая консервная открывашка, моток проволоки и тряпки черт знает сколько лет там валявшиеся и сгнивающие. Проволока полезна. Он суёт в карман, не издавая ни звука.
Они не разговаривают. Только жесты: два пальца вперёд — «проверь», кулак — «стоп», ладонь вниз — «тихо».
Второй дом стоит чуть дальше, заросший бурьяном по пояс. Окна целые, но занавески внутри пожелтели и провисли. Дверь заперта. Джон пробует ручку — нет. Обходят дом сзади. Чёрный ход. Дверь приоткрыта на ладонь — кто-то уже был здесь, но не до конца.
Внутри темнота гуще, чем снаружи, но разглядеть что-то да можно. Обои в цветочек, календарь пожелтевший, фотография в рамке на полу — улыбающаяся семья, теперь с чёрными пятнами плесени вместо лиц. На кухне находят удачу.
В кладовке, под упавшей полкой и кучи разных мешков и пакетов — две банки тушёнки, говядина, срок годности почти истёк, но для нее это не приговор, пачка крупы, риса, почти целая. Джон передает все Салго, тот убирает в рюкзак. Есть еще огрызки мыла, застывшая комком соль, пара лопнувших банок с плесенью. Последнее даже трогать страшно.
Они уходят быстро, не жадничая. Больше двух домов за раз — это уже риск. Жадность убивает быстрее пуль.
На обратном пути солнце наконец пробивается сквозь облака — бледное, холодное, как фонарик на последней батарейке. Туман медленно рассеивается, открывая улицу: покосившиеся заборы, разбитую машину, траву, пробивающуюся сквозь асфальт. К сожалению, бак пуст. Да, собственно, никто сильно и не рассчитывал на успех. 
Джон останавливается у их дома. Оглядывается. Никто не идёт следом. Пока.
— Разжигаем последний раз, варим найденное, сейчас принесу кастрюлю и валим. – говорит он и отправляется к машине, Саша же занимается растопкой.
Кастрюля, вода из канистры, пачка риса поделена на три порции, добавлена половина банки тушенки. Еще по порции ароматной воды со смородиной все в тех же банках. Жизнь теперь кажется, не такой уж и плохой.