7. Пап, а зеды спят когда-нибудь?

— Дальше решай сам, Салго. Едем вместе — или расходимся прямо здесь. Но знай: в этом мире те, кто идёт один, долго не живут. А те, кто доверяет... живут ещё короче. — говорит Джон, когда они заканчивают завтрак и допивают ароматную воду из банок.
Саша молчал, обдумывая все сказанное и что происходило. И впервые за долгое время он не знал, что страшнее: «зеды» снаружи или человек рядом. Джон ведь даже не скрывает того, что доверять ему нельзя, но все действия говорили об обратном. И в том доме с «зедами», в ночлеге и даже при обыске сегодня.
Разведенный костер в камине снова потух, еще тлели угли, за окном рассвело и решение действительно нужно было принимать.
Саша смотрел задумчиво в окно перед собой. За ним — ничего. Только чёрная стена леса, где деревья стояли так плотно, что казались пальцами великана, сжимающимися вокруг добычи. Иногда в этой стене что-то шевелилось —ветер, что-то иное? Просто движение или новая опасность?
Салго медленно повернул голову к Джону.
— Ты когда-нибудь думал, что это всё — наказание? — спросил он тихо, почти шёпотом. Голос его был чуть надломленным, не от страха, а от чего-то более глубокого, от той пустоты, которая поселяется внутри, когда теряешь всё, кроме инстинкта выживания.
Вопрос повис в воздухе, Джон тоже ответил не сразу. Он достал из внутреннего кармана мятую пачку сигарет — последнюю, судя по тому, как бережно он её держал. Вытащил одну, зажал между зубами, но зажигалку не достал. Просто держал, будто огонь был слишком большой роскошью даже для такого момента.
— Наказание подразумевает, что кто-то судит, — наконец сказал он. — А здесь никого нет. Только мы. И они. И голод. И воспоминания, которые не дают сдохнуть быстро…
Джон щёлкнул зажигалкой. Маленький огонёк осветил кончик сигареты обволакивая её собой — жёлтый, дрожащий, как последняя надежда. Сигарета затлела. Дым пополз вверх. И это действие…Этот огонек…
Саша почувствовал, как холод пробирается под куртку, под кожу, прямо к костям. Он вспомнил Лизу — как она сидела у костра в одну из первых ночей после побега с рухнувшего блокпоста, кутаясь в его старую куртку, и шептала: «Пап, а «зеды» спят когда-нибудь?» Он тогда соврал: «Спят... Когда наедятся». Теперь он знал правду: они не спят. Никогда. Они просто… ждут. Бродят и ждут, выслеживают, вынюхивают тех, кто ослабил бдительность.
Джон выдохнул дым в потолок. Тот заклубился, на миг приняв форму лица — женского, с пустыми глазами. Или это просто игра света? Салго моргнул — видение исчезло.
— Знаешь, что самое страшное? — продолжил Джон, не глядя на него. — Не «зеды». Не пули. Не голод. Самое страшное — когда ты понимаешь, что уже не помнишь, как выглядит нормальный день. Без крови. Без гнили. Без этого… — он провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую грязь. — Когда ты смотришь на своё отражение в луже и не узнаёшь себя. Потому что там уже не человек. Там просто… выживший. — Он замолчал. Сигарета догорала между пальцами, пепел падал на пол, а потом был растерт одним движением ботинка.
— Тогда зачем мы ещё боремся? — спросил Саша, чувствуя, как в горле образовался комок. Те мысли, которые иногда приходили ему в голову после потери самых близких и родных… Были озвучены вслух впервые.  — Почему не остановиться? Не лечь в эту грязь и не дать им закончить?
Джон повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то — не надежда, нет. Что-то более тёмное. Более честное.
— Потому что остановиться — значит признать, что они победили. А я ещё не готов. И ты, судя по тому, как держишь эту винтовку время от времени, тоже.
Он затушил окурок о камень камина и выкинул окурок в угли. На этом своеобразное собеседование этих двоих на проверку человечности, честности и планов закончилось.
— Едем дальше. Пока есть дорога. Пока есть бензин. А там посмотрим…- принимает решение Салго и встает, подхватывает в руку «следы» их прибывания здесь, которые можно утащить и выходит на улицу, больше не колеблясь. Не сейчас.
Через пару минут, УАЗ зарычал снова, машина тронулась, медленно вырываясь из грязи и слякоти оставленных дождем.