Двигниська

       Уже во второй половине мая двор панельной девятиэтажки стал по обычаю многолюдным местом отдыха и общения жильцов. Домоуправление позаботилось: поставлены удобные широкие скамейки со спинками напротив каждого из шести подъездов. До прошлого года здесь стояли узкие лавочки из реек, на которых, по прошествии получаса восседания, начинались боли в спине и… на чём сидишь. Жильцы постарели за сорок лет проживания в этом доме, разнежились, что ли? Потребовали заменить скамейки, напомнив про неиспользовавшийся, но исправно пополнявшийся фонд капитального ремонта. Во дворе, как в парке: деревья выросли огромные, трава между ними не кошена, в кронах поют птицы, в траве водятся насекомые, потому места на скамейках всегда заняты – вокруг заасфальтировано, чисто. За прожитые годы население дома поменялось минимум на две трети: кто переехал, продав квартиру, кто обменял жильё для удобства или под влиянием жизненных перемен, а кто и сменил этот мир на мир иной…
       Множество костылей демонстрировалось на этих посиделках, разговоры переходили на крик, когда выходили старушки, с наполовину утраченным слухом, но никому никто не мешал. Тем более что за каждым жильцом негласно закрепилось своё место на скамейке. Одна группа гуляющих собиралась для общения до обеда, другая
– к вечеру. Только одна пожилая дама кочевала от скамейки к скамейке в течение всего дня. Говорили, что от домашних дел она избавлена мужем: он готовил, убирал квартиру, стирал… В общем, выйдя на пенсию, всё взял на себя, находя в этом свой интерес. Соседки просто изнемогали от неодобрения, возмущались и, видимо, завидовали. Ещё бы! Алексей выходил на балкон и на весь двор раздавался его не по-мужски писклявый голос:
       — Галечка! Обед готов! Я накрываю на стол!
       Галина, высокая, грузная, нехотя, словно делая одолжение, отвечала: «Иду» и отправлялась, как язвила хромоногая Васильевна, заправляться. Потом наступала в разговорах томительная пауза, слышались только, утяжелённые раздумьями, вздохи. И вскоре все уходили домой, потому что время обеда для той группы было, как установлено природой, в обычное для живых время. А после обеда – отдых. От чего? А от всего.
       Мирное житьё ценилось всеми. Когда Галина, отобедав, выходила через пару часов «на воздух», другая группа соседей из своего пятого подъезда, занимала свои «законные» места. Галя шла, не торопясь, к ним. С краю было место Веры, которая летом уезжала в Подмосковье к дочери, обихаживала там дачу. На её месте не всегда, но частенько сидела соседка, которую прозвали Перелёткой за непостоянство присутствия на дворовых посиделках. Галина, без тени смущения, подходила к ней и командовала:
       — Двигнись-ка!
       — Это ещё почему? – поражённая такой наглостью, в первый раз возмутилась Перелётка.
       — Это моё место! – прогремела низким голосом, почти басом, Галина.
       — Ваше место, любезная, у вашего подъезда, а это место моё.
Но маленькая, тощая Перелётка тут же была вытеснена на середину скамьи, и Галина, не взглянув на неё, тут же вступила в разговор:
— Лёшка такого борща наварил! Объедение!
Соседки дружно проглотили слюнки, хотя благополучно успели отобедать. Но одно дело есть своё, натёртое, нарезанное, обнюханное, и совсем иное – сваренное чистыми руками своего человека и поданное с полным к тебе уважением! Вздохи были сладкими, мечтательными…
       О чём говорили? А… каждый день почти об одном и том же: кто и как в магазин сходил, почём что куплено, что сварено, какие таблетки и когда приняты… То про детей, то про внуков и, конечно, о каждом, мимо проходящем человеке, непременно высказывались  – о знакомом пространно, о незнакомом с мелкими замечаниями и собственным суждением. Было так всё понятно, много раз обсуждено, что иной раз долгое молчание витало над компанией, как невидимая птица. А вот новостей как-то побаивались – старость время рисковое.
Квартиру на восьмом этаже продали. Там жила мать с сыном лет под пятьдесят. Мать, Семёновна, – старуха всегда угрюмая, чем-то недовольная, в это лето ни разу не вышла во двор, сын на вопросы соседок отвечал неохотно, односложно: «Болеет» и бегом от их вопросов. Знали, что в начале весны у них обоих был ковид, и вот мать не перенесла. Хоронил её сын прямо из морга, во двор не завозил. А купили квартиру мать и дочь, у которой была своя дочка, только что окончившая школу. Старшую соседку звали Марией, она была весёлая, задорная, с низким хриплым голосом. Короткая стрижка чёрных волос с проседью, неизменные брюки и джинсы сразу приклеили к ней, сотворённое Галиной, прозвище Мужичка. Та, узнав об этом, не осталась в долгу. Пришла как-то на заседание подъездной группы, спросила:
       — Эта Двигниська ещё не пришла? Слава Богу! Посидим спокойно.
       Соседки посмеялись над прозвищем, но приняли его безоговорочно, потому что имя Галина было у двоих дочек бабулек, составляющих эту компанию, за детей стало обидно . Теперь Двигниська куда-то запропастилась – даже на свою скамейку не приходила. Тут же разузнали: и она, и её Алексей попали в больницу с этим жутким ковидом! Ужаснулись, вспомнили про постоянное общение. Но досужая, бодренькая Перелётка попыталась урезонить страхи:
       — Да было ж прохладно, ветер ледяной дул! Мы же дня три не собирались!
       — И правда, – подхватила Васильевна, – со страху всё позабыли!
Немного успокоившись, всё-таки быстренько рассредоточились по своим квартирам. Всю неделю посиделок не было. Но… скука толкала в шею – начали «выползать», садились подальше друг от дружки.
Весна вот-вот перейдёт в лето – последние денёчки дарит с теплом и ароматами сирени, акаций, лилий на клумбе… Дни становятся всё протяжнее – не хочется уходить домой. Мимо лавок пятого подъезда шла соседка Галины до своего второго.
       — Катя! – окликнула её Перелётка, – что там у Дви… у Галины слышно?
       — Да что… Лёшу её дочка ихняя схоронила ещё неделю назад, а Гальку выписали вчера, дома сидит. Плачет навзрыд и всё врачей ругает, клянёт! Мол, упустили, не спасли мужа… А дочка, шла от неё, так сказала, врачи сильно старались, да от болезни спасли, а от смерти – нет. Инфаркт случился, – Катя махнула рукой и пошла восвояси.
       — Ох, ты! Вот же новость! Беда Двиг… Гальке! Как теперь жить будет? Дочка ж не бросит…
       Разноголосица суждений длилась долго, с небольшими паузами, с тяжкими вздохами…
       А жизнь идёт!.. Стала Двигниська выходить во двор. И, странное дело! Как-то скоро, обругав пару раз врачей, угомонилась, равнодушно продолжала свои кочевья между скамейками, постепенно набираясь сил, утверждала свои права на присутствие в каждой компании, садясь всегда на давно облюбованное место.
Васильевна спросила:
       — Ты как теперь, сама готовишь?
       — Не-а, Раз в неделю Оля приходит, варит первое: то супы, то борщи. А я сама в магазины хожу, что хочу, покупаю. Теперь и готовить не надо – кипятком залил, что принёс, и употребляй. Это всякие там пюрешки, каши… А к ним беру то грудинку, то индейку нарезную, то колбасу. Готовые котлеты распробовала – всякие покупаю: мясные, рыбные. Готовые салаты, винегреты… А… и без Лёшки проживу!
Это её последнее замечание поразило соседок: долго молчали, переглядывались, вздыхали…
       А вот и лето накатило. Засиживались теперь до звёзд. В этот год, как ни странно, почти не было комаров – лето было сухое, клумбу, ею засаженную,  каждый день поливала Валя, любящая земельку, как она говорила. Цветы дышали ароматом.
Каждый подъезд обживал свои скамейки. Но стриков в третьем и четвёртом подъездах осталось совсем немного – хватало одной скамьи для всех у третьего подъезда, а между ними и «прогульщицами» из пятого пустовала днями самая не засиженная скамья. Деревья над ней не соприкасались ветвями, как над другими, не давали густой благодатной тени, так что и присаживались на неё, заселившие дом новые жильцы, в большинстве семьи многодетных азербайджанцев, не часто и не надолго. И вот во двор явилась стая подростков. Ни один не жил в этом доме, хотя бывшая учительница школы, где учились почти все дети из этого дома, знала всех ребятишек из своего девятиэтажного дома. Кто-то говорил, что эта компания – команда «трудных» подростков, шатающихся без дела, прогуливающих частенько школьные уроки. Скоро в этом убедились все, проводящие время во дворе. Компания оглашала ором обширное пространство двора, мат-перемат составлял основу общения, наглый хохот, громкая без мелодий музыка на одних ритмах, сидение не спинках скамейки – всё это раздражало, оскорбляло слух, утомляло старых отдыхающих наблюдателей. Первой к незваным «гостям» ринулась Двигниська. Её ор перекрыл гогот расходившейся стаи. Она стыдила ребят, призывала уважать стариков. Тщетно. И вдруг старушки на скамейке услышали такой мат!.. Это было самое виртуозное коленце в преподанных сквернословных высказываниях обеих сторон. Двигниська превзошла соперников. Восторженный гогот и блескучие матерные словечки сопровождали её возвращение на скамью. Поражённые соседки молчали. Перелётка заговорила:
       — Галя! Разве так можно? Вы встали с ними в один ряд! И чего добились?
       — А что? Сюсюкать с ними? – и громко, чтоб там её услышали, продолжила, – я в полицию позвоню, я им устрою посиделки в чужом дворе! Я их… – дальше приводить, выкрикиваемое ею, невозможно.
       Весь июнь продолжались боевые, ладно ещё только словесные, перепалки сторон. Старушки грустили, переживали, но избавиться от этой напасти никак не получалось: в полиции выслушали, но ни разу не посетили сборище. Участковый даже усмехнулся: «А куда им идти? Сидят и пусть сидят». Хуже всего, что Двигниська начала всё сильнее заводиться от одного присутствия этой стаи. Однажды, когда она запоздала выйти, Перелётка направилась к включившей музыку на всю громкость компании.
       — Здравствуйте, молодые люди! Во двор вышли отдохнуть старые жильцы дома. Мы очень просим, пожалуйста, убавьте громкость музыки. Уважьте пожилых.
Тут же парень сделал грохот потише.
       — Спасибо, – безрадостно поблагодарила Перелётка и пошла на своё место. И тут, на удивление бабулек, звук плавно ушёл в еле слышное бряцание.
Но на другой день, стоило присесть на скамью Двигниське, снова всё загрохотало! Снова гогот и мат наполнили атмосферу.
       — Вы слышите, там всего две девчонки, а матерятся хуже парней! Может, они наркоманы? Какие-то озверевшие! – предположила Васильевна, – мне аж страшно!
       — Ага! Страшно ей! Я завтра с палкой выйду, у меня есть лыжная. Да хоть костыль твой возьму. Я им покажу… – дальше непереводимое на культурный русский.
Вечер выбрызнул звёзды на синий купол неба. Тепло, не хочется уходить, но пора домой. На скамейке ещё задержалась Перелётка, а Двигниська медленно побрела к своему подъезду. Проходя мимо вяло переговаривающейся на своём, переперчённом матом языке, компании, не выдержала, приостановилась.
       — Как не стыдно! Девчонки матерятся, хуже мальчишек! Каких детей родите? Чему их научите?
       — Бабка! Сама материшься, получше всякого мужика! Иди отсюда! – послышалось в ответ.
       — Я тебе покажу бабку!  – она шагнула к скамейке и замахнулась кулаком.
Перелётка рассказывала с придыханием и ужасом в глазах. В полутьме она услышала рычание, яростные вопли, услышала сопение и стоны… Она, дрожа и путаясь, нашла в смартфоне номер полиции, выкрикнула адрес:
       — Здесь подростки старую женщину бьют! Скорее! – бежала к бешеной стае с криком:
       — Прекратите! Нельзя! Стойте!..
       Во двор въехала полицейская машина.
       — Атас, ребя! – и… кто куда.
       Перелётка остановилась, еле дыша. Подбежали два полицейских. Один наговаривал адрес – вызывал «скорую».
Двигниська, Галина Андреевна, лежала головой в луже крови, растекшейся на бруске бордюра. Лицо было в синяках от многочисленных ударов, видимо, ногами.
Утром полицейские обходили квартиры, выявляли и опрашивали свидетелей заполняли какие-то бланки…
       Оля, дочка Галины, сказала, что из морга маму повезёт к папе. Ещё, по словам полицейского, она узнала, что все подростки выявлены, все из соседних домов, со дворов которых их нещадно гоняли жильцы. Все ребята до четырнадцати лет, в тюрьму не пойдут, все употребляли наркотики, все, а их девять человек, теперь на учёте и т. д.
       Печально говорили о событии бабушки. Горевали все вместе, душевно скорбели. И детей жалели – в такие-то годы и уже убийцы! Жизни поломаны…
Август иногда сбрасывал с дерева лист-другой, вот и разом желтеющая стайка, кружась, летела к земле. Опустела та, злосчастная скамья, листья упали на неё, лежали и глядели снизу на, ещё пышные зелёные кроны. Кому что…