Гурочка и мы. 1

/Огромное спасибо Марии Евтягиной за помощь в редактуре./


Удивительно, какое умиротворение приходит, когда хоть ненадолго поселяешься рядом с морем. Какими мелкими оказываются проблемы и мерещится, что вечность где-то рядом.

Мы сняли комнату со всеми удобствами на главной улице Алупки. Два окна, с красной и жёлтой итальянскими шторами, выходят на Парковый спуск, ведущий в Воронцовский парк и к морю. Здесь раскинула широкую крону, усыпанную ягодами, молодая алыча.

Мы ведём в основном послеполуденный и вечерний образ жизни, так уж повелось. Довольно расслабленный, если не сказать растительный. Тихий семейный отдых. Иногда нашу маленькую компанию раздирают противоречия, и тогда мы – Лебедь, Рак и Щука. Я щука, наверное. Но в целом сосуществуем довольно мирно. «В каждом домушке, – как говорила тётя Анюта, – свои игрушки». И с этим ничего не поделаешь. Мои игрушки перешли в мою семью из семьи моих родителей. А их игрушки – из семей их родителей, и так до начала времён. Всё это видится мне бесконечной нитью, дальнего конца которой не разглядишь. А ближний, вот он – в прохладной комнате с красной и жёлтой шторами.

Одним из стежков бесконечной нити является голос бабушки Гули с двух оцифрованных аудиокассет, что я слушала перед отъездом. Эти кассеты давным-давно записала моя сестра. Фоном на них – разговор тётки и брата, лай собак, звук перекатывающегося леденца у бабушки за щекой. И в начале записи как раз про Крым. Она ещё девочкой с тётей и младшим братом ездила сначала в Коктебель, потом в Судак, потом, уже с моим дедом, сюда на Южный берег. Бабушка говорила, что в Коктебеле была такая дичь в те годы, такая дичь! При слове «дичь» её голос взлетает вверх, превращаясь в крик небольшой, но сильной чайки.

Жили они неподалёку от моря. Следом за их домом по улице находилась лавка грека Синопли, там же он и жил с семьёй. Они прозвали его Синопли-Синопля-Синоплю. У Синопли можно было купить всё что угодно, кроме воды. Питьевую воду подвозили в Коктебель в бочках на продажу. Другой просто не было. Неподалёку располагалась Волошинская дача. Они встречали у моря и Волошина, и Белого, и ещё много известных гостей.

А у нас алыча. Или мирабель, кто знает. Хозяева хорошие, но сдержанные. У него правая рука искалечена. Она – печальная стройная блондинка. Кажется, что у этой семьи непростая судьба.

А за алычой дача Воскресенского. Стоит пустая. Ею занялись было реставраторы, но потом оставили. Дача каменная с деревянными резными ограждениями и навесами балконов и террас. Деревянные детали посерели, с них облупляется голубая краска. Такие дачи тут попадаются. Одни совсем обветшали, другие ещё нет.

*
По улице лениво прошелестел извозчик. Но Гурочка не могла его видеть, потому что находилась высоко над ним, в беседке на крыше большого семиэтажного дома в Николопесковском переулке. Она видела только полоску чистейшего неба в промежутке между решёткой на краю крыши и навесом беседки, где болталась, лёжа в гамаке. Вообще, Гурочка редко оставалась здесь одна, но сегодня так уж получилось. И это оказалось неожиданно приятно. Можно было немного помечтать. Через два года закончит школу и поступит в театральную студию. Но больше всего ей хотелось сделать стрижку. Пока это было невыполнимо. Дед просто выгонит её из дому. Он невозможный человек. При мысли о том, что скоро надо будет идти домой, на безоблачное Гурочкино настроение наползла маленькая тучка, но рука сама собой нырнула в кулёк с черешней, Гурочка вынула большую прохладную ягоду, положила в рот, хрумкнула её, раздавила мякоть зубами. Косточка крошечным пушечным ядром вырвалась через дуло свёрнутых в трубочку губ и с сокрушительной скоростью полетела в лазурную полосу. Гурочка представила себе, как по тротуару двигается лысый гражданин без шляпы, и косточка, как в яблочко, попадает в его блестящую лысину.

Перед мысленным взором мелькали красивые платья в витрине, лица деда, тёти Жени, пляж у Крымского моста, морозный зимний день на Воробьёвых горах. Их прекрасный бобслей. Они всемером летят с горы. Костя кричит: "Прыгайте!" Как горох из стручка ребята высыпаются в снег, а сани останавливаются прямо перед стволом берёзы.

«Чёрт возьми как хорош бобслей!
Сколько радости в нём!
И на Госстрое построен бобслей
Вместимостью на семь персон».

Гурочка ходила в хорошую школу. Там преподавали университетские мэтры, училось много кремлёвских детей, к примеру, её одноклассник Серёжка Троцкий, ужасный балбес. Оценки Гурочкины были не фонтан, но каждый знал, что она бредит театром, и оценки ей ни к чему.

Сама Гурочка дружила с ребятами не из класса, а с Симоновыми. Ещё в их компании были братья Глуховы и Нина Леантович. В гамаке Симоновых Гурочка и обреталась в данный момент. В Большом Новопесковском, над седьмым этажом, который Симоновы занимали целиком.

Сегодня Валентины Николаевны не будет вечером. Они все вместе соберутся в гостиной репетировать джаз. Из них только Костя играл на рояле. Остальные вооружатся кастрюлями, шумовками, молотками для отбивания антрекотов, ложками и скалками. Будет весело, как всегда. На прошлой неделе рисовали картонных баб, вырезали овалы вместо лиц. Мальчики выставляли свои физиономии в овалы и пели. Женька как всегда сочинил и на этот случай прекрасную песенку:

«Мы хотели сегодня, мамаша,
Новость свежую вам рассказать.
Глухов Мишенька, солнышко наше,
К нам приехал в Торжок отдыхать».

В этот момент выходил Мишка Глухов и, встряхнув белобрысой чёлкой, выдавал перебор на гармошке. Успех был оглушительный.

У Мишкиного отца до революции был извозчичий двор на Тверском бульваре. Недалеко от церкви, где венчался Пушкин. А у Гурочкиного деда – мебельная фабричка на Новослободской. Он купил её в четырнадцатом году у немца Зильбрихта. В восемнадцатом её национализировали, конечно. Неподалёку от того места они жили до сих пор.

*
Я смотрела в зеркало, а сама думала, выключила ли звук смартфона. А то ещё зазвонит некстати. Шумы улицы рывками проникали в пахнущую косметикой пещеру парикмахерской. Здесь было прохладно, влажно, а снаружи пыльно и жарко.

– Нет, ещё короче.

– Но у вас вьющиеся, густые, лучше подлиннее.

– Нет. Меня всегда отговаривали. Всю жизнь. И парикмахеры, и родные. Теперь я точно решила. Стригите. Именно – каре. Именно до корней волос сзади. А то так помрёшь, а заветное желание не осуществишь.

Парикмахерша смотрела на меня странно.

Всегда я мечтала постричься коротко, точнее сделать каре. Но у меня был сессон, длинная коса, дебют, но не каре. А хотелось из-за одной фотографии 30-х годов: на фоне южного курортного пейзажа стояла парочка в светлых брючных костюмах, девушка загорелая, ей изумительно идёт каре, молодой человек невысокий, стройный, в его глазах, линиях бровей, носа едва заметно чувствуется что-то кавказское. Эти двое – Гурочка и Вадим, мои бабушка и дедушка.

Сделать каре, представить себя Гурочкой. Москва, вторая половина двадцатых годов. НЭП, театр, почти богема. Почему же почти? Ведь она была в эпицентре этого нового мира. Совсем молоденькой артисткой Театра Революции успела выскочить замуж за художника Ростю. Он там работал в лаборатории Шестакова. Футуристические штучки творили всякие в театре. И в Театре Революции, где она проработала довольно долго, и у Таирова. Учителями Гурочки были ученики Мейерхольда. Биомеханика, чтение отрывков, бокс. Гастроли в Сибири. 

Гурочка обожала Маяковского, Хлебникова, Северянина, Мандельштама. Как любила она читать стихи на семейные праздники, на новый год. Прекрасно читала. Голос взмывал чайкой вверх, внезапно таял, набирал силу снова: «Белее белого твоя рука...» Глубоко и низко ворковал.

А Маяковского она слушала живьём в Политехническом. Была его страстной поклонницей. Пробиралась под брюхами лошадей конной милиции, чтобы миновать толпы желающих.

*
Бабушка Гуля осталась в моей памяти, с одной стороны, очень строгой, с другой, ужасно драйвовой. У них там в серебряном веке, видимо, большой популярностью пользовался туалетный юмор. Например, она с азартом рассказывала такой стишок:

«Крокодил насрал в бутылку
И сказал своим детЯм:
– Съешьте только половинку
Остальное я продам»

И сама смеялась тихо, самозабвенно. Мы тоже хохотали и, конечно, обожали эти стишки, знали их наизусть.

«Жираф Жора, жуир и обжора,
Жил в Алжире, жопа в жире»

Потом все эти её «Репкины-жопкины-голубовские», «Синопли-синопля-синоплю». Репкин-жопкин на самом деле был просто Голубовский. Сын мачехи первого мужа. И у него был пёс Боинька. Пёс умел стаскивать с прохожих шляпы. Репкин-жопкин говорил: «Боинька, шапочку!» Боинька налетал и хватал шапочку. Голубовский погиб при форсировании Днепра.

Столько всяких историй, грустных, весёлых, баек, прибауток актёрских, семейных анекдотов рассказывала бабушка. И улыбка, её светящаяся улыбка лучилась. Эту улыбку дед и полюбил, наверное. Но до этого был Театр Революции и Детский театр.

*
Удивительное дело, когда начинаю вспоминать своих родителей, бабушек, дедов, вдруг понимаю, что это тоже «я». То, что воспринимается как каждодневное «я», обыденное – это только верхушка айсберга. И только если копнуть, видишь себя настоящую. Получается даже не нить, а целое полотно.

А на верхушке айсберга сегодня – жаркий день, море. На склонах в Воронцовском парке, если идти от дворца к пляжу – заросли володушки серповидной. Они пряно благоухают. Хочется остаться и вдыхать этот дух, пропитаться насквозь морской солью, лавром. Сосновые кроны огромны. Небесные корабли.

*
С Латышевским Гурочка танцевала первый номер. Поставили его за один день. Гурочка, способная партнёрша, всегда танцевала прекрасно. Гулко отзывающаяся под ногами сцена пахла свежим деревом.

Теперь во что бы то ни стало нужно было удержаться от смеха. Она ведь профессионал, она сможет. Всё дело в том, что у них с Азанчевским был номер "Шарманка". В роли шарманки выступал стул, закрытый одеялом. Гурочка, сидевшая рядом со стулом-шарманкой, пела:

«Я страдала, три года ждала.
И страдая по вам умерла.
Вы смеялись над чувством моим,
Так ступайте к другим».

А он никак не мог выучить текст и в ответ вместо:

«Ах нет я не извЕрг,
Не для того вас отверг,
Но ежели раз умерлИ –
То вы больше не житель Земли».
пел:
«Та-та та-та та-та
Та-та та-та та-та...»

А представляли их так: Сифа Азанчевский и Гурочка Каршанчикова.

В Сибири публика принимала выступления театра горячо. Здесь ещё процветал НЭП. В Москве-то он уже закончился. А здесь можно было недорого купить отрез синей китайки, разнообразные сладости, бумажные веера, чай, меха. И платили очень хорошо. Столицей Сибири в те времена был Иркутск. Тюмень и Новосибирск стояли почти сплошь деревянные, гостиница их тоже была деревянная с баней по-чёрному на берегу реки. НКВД выдало вагон, который прицепляли к товарно-пассажирским поездам. В вагоне они перемещались, гримировались, одевались и, при необходимости, ночевали. Собственно, в обмен на вагон они и давали тот концерт.

После десятилетки Гурочка поступила в студию драматического искусства Церетели на Смоленской площади. Но через год студию расформировали. И Гурочка перешла в Театр Революции. Здесь с молодыми артистами занимались прекрасные учителя. Один из них, режиссёр Терешкович, поставил «Наследников Рабурдена» и взял её на роль Эжени. В этом спектакле она и играла вместе с Юрием Милляром и в Москве, и здесь, на гастролях. Не главная роль, но и не эпизод. И всё же... всё же была у Гурочки новая мечта. Попробоваться у Таирова в Камерном театре.

*
Сегодня у берега моря ошивался баклан. Взлетал и садился на скалу, сидел долго, неподвижно. Потом слетел снова на воду. Плавал челночком, покачивая маленькой головкой, нырял.

Самое живописное место побережья в Алупке – дикий пляж. Парк нависает над нами скалистыми выступами, деревья обступают загадочно. К югу – волнорез из блоков. Между ними можно наблюдать рачков и мелких рыбок.

Есть фотографии, где мама, уже студентка МГУ, вместе с бабушкой на юге. Тоже, вероятно, наблюдали за волнами, небом, птицами.

Каменистое дно на диком пляже – главный минус, заходить сложно. Зато плавать с маской интересно, столько рыб. Кефаль, зеленушки, бычки, другие, неизвестные мне рыбки.

*
– Ну, что вы можете? – спросил Александр Яковлевич.

– А что вам надо? – ответила Гурочка вежливо, но бойко.

– Ну, прочтите что-нибудь.

И Гурочка прочла отрывок из Доходного места:

– Работаешь ты или не работаешь — мне вовсе никакого дела нет. Не на мытарство, не на тиранство я за тебя замуж шла... Вот шляпка так шляпка...

Потом она станцевала, спела и через полчаса была зачислена в Камерный театр.
Вадим увидел её из ложи. Она участвовала в картине танца девушек с матросами. После спектакля они познакомились.

– Какое необычное имя у вас, Августа. Как же вас называют? Не Августа же всё время.

– Гура, Гуля, Гурочка.

– И что же вы, Гурочка, замужем?

– Да, – улыбаясь отвечала она, но оба уже понимали, что это не важно.


Далее
http://proza.ru/2026/03/15/760