Гурочка и мы. 4

Сон, что снился мне каждую ночь на даче, был про Дэна. Остались только обрывки воспоминаний об этих встречах. Они тоже как сон. Зыбкие, неверные...

Винно-лампочный золотистый зайчик бултыхался в бокале. Отражался на гитарной деке, дрожал. Дэн тихонько пел БГ. «Ветер проходит мимо, коснувшись дыханьем век…» Дэнов взгляд, как десять стрел, пробивал насквозь. До поджилок. Под потолком – табачное марево.

Спать укладывались вповалку, накрыв пол комнаты всеми найденными в доме матрасами, одеялами и подушками. В квартире осталось человек семь.

– Я, пожалуй, всё же домой.

– Ты на метро не успеешь.

– Должна успеть.

– Ну, пошли.

– Тогда ты обратно не успеешь.

– Пешком дойду.

Центр присыпало первым снежком. Было светло от фонарей. Впереди маячила одинокая фигура прохожего. Дэн развлекал меня Хармсом, когда прохожий, поравнявшись с нами спросил:

– Ребята, вы не подскажете, как пройти на Неглинную?

– Это вам до перекрёстка и направо. Ещё два квартала. Она параллельна этой улице.

Гражданин в кепке времён Великой Октябрьской и в пальто нараспашку, сутулясь, повернул налево, и Дэн с криками:

– Дядь! – припустился за ним. Невесть откуда взявшиеся снежинки путались в Дэновом хайре, чёрном, кудрявом, до плеч. Догнал, развернул дядьку в правильном направлении.

В пыльном оконном проёме проносился тоннель с мелькающими пучками проводов и шлангов. В вагоне было пусто. А наедине пока неловко. По крайней мере, мне. Хармс исчерпан. Смутные силуэты маячили в стекле – одна голова кудрявая, другая – гладкая, с косой через плечо. Коса моя была длиной ниже пояса, такую редко встретишь. Мы устали. Хотелось уже оказаться дома. Я вспомнила, как вышла сегодня из проходной и увидела встречающего Дэна. Заботливый, с бутылкой кефира. Знал, что голодна.

Автобус подошёл сразу – чудо из чудес.

– Вы не подскажете сколько время?

– Время критическое. Двенадцать ноль-ноль.

Длинная шестнадцатиэтажка, наша крепостная стена, обступила спальный район. Снежок, нежный, как будто тёплый. Неловкий поцелуй, непонятные ощущения.

– Слушай, может родители разрешат тебе у мамы в кабинете на спальном мешке переночевать?

Дэн неопределённо пошевелил плечами.

Папа достал спальник.

– Чайку?

Все уже уснули, а мы с Дэном пили чай на тёплой кухне и безудержно ржали. Мой смех раздувал носом чай по всему столу. Дэн улыбался, глядя на меня, ему нравилось, как я смеюсь.

В одной ночнушке, как фурия, влетела мама:

– Мне вставать завтра в семь!

– Ладно, мам, извини.

*
Стоишь у поворота, думаешь – нужно ли свернуть? Да? Нет? У каждого в жизни случались такие моменты.

Особенно много их было у Анюточки. Она сворачивала не глядя. Тоже винно-ламповые посиделки, табачные дымы, лица, лица... стремительно меняющийся мир, безумно летящая судьба, петляющая вверх и вниз, как американские горки.

Бабушка очень любила Анюточку, больше всех внуков. Наверное, за внутреннюю свободу, жизненную силу. Мы по сравнению с ней были бледненькие. Анюточка – бесстрашная и честная. В широком смысле, несмотря на привычное мелкое её лукавство и враньё.

*
Маленькая квартирка на окраине Москвы. Анюточкин день рождения.
 
– В жизни всё надо попробовать, – говорила она, протягивая нам с сестрой косячок.

Напротив стояла детская кроватка, пелёнки в застарелых пятнах. Из-за прутьев одиноко выглядывал мальчик. В доме кроме нас сидело человек пять гостей. Мне стало вдруг жутко неуютно, захотелось поскорей убраться.

*
А после... Яркие облака плыли по яркому небу. Я ехала на такси с Анюточкой. Листья на деревьях шуршали июньские, не запылившиеся, свежие ещё. Сирень отцвела, жасмин выпустил бутоны. Анюточка только-только выписалась из больницы, и я везла её домой. В салоне тихонько играло радио. Анюточкин очередной муж два месяца назад был найден мёртвый в овраге около дома своей новой подруги. А из открытой квартиры, где Анюточка лежала больная, пропал их младший ребёнок. Остальных до этого разобрали добрые родственники. Слушая, как она без умолку вещает таксисту про своих многочисленных детей, про свою жизнь, не верилось, что она в своём уме.

Я стоически всё вытерпела, привезла её домой, попила с ней чаю. Я всегда её любила за внутренний огонь, которого сама была лишена. И в тот момент тоже любила, хоть и было до слёз стыдно перед таксистом. Почему было стыдно – непонятно, он же всё равно ничего не знал, не мог заподозрить такое непроглядное враньё.

*
Маму пугал Анюточкин образ жизни. Она даже говорила: «Больше для меня её не существует». Или: «Чтоб даже имени её я не слышала». Мама часто рубила с плеча.
После смерти папы мама превратилась в птичку. Цепко хваталась за привычные дела и вещи, как за ветки, чтобы не упасть. Все в определенный час, поставь обратно, положи на место, чайник поверни в профиль.

Когда я приходила, мама встречала в дверях. Казалось, что она уменьшилась, усохла, даже нос словно стал длиннее. Все время хотелось назвать ее ласточкой.

В тот день, когда папа умер, я пришла домой будто замороженная. Слёз не было. Легла на кровать лицом к стене. Муж лёг рядом и положил руку на плечо. Я ощущала эту руку как руку отца. Усилием воли сбросила с себя морок, стараясь не думать о том, что его тело лежит сейчас в морге. И тогда пронзила мысль: настанет миг, когда один из нас с моим, так же как отец сегодня, оторвётся от этого мира и отправится в неизвестность, оставив домашних оплакивать собственную беспризорность.

У Мопассана есть рассказ «Любовь». Когда я начала в юности читать его прозу, увидела такое название в оглавлении и бросилась искать указанную страницу, но была несколько разочарована. Рассказ этот про охотника, который подстрелил утку. А селезень долго и безнадежно летал потом над прудом в поисках подруги. Такое понимание любви приходит только с возрастом. Оно не ассоциируется со словом «счастье».

*
Я ходила по рынку и думала, что же купить? У меня и у самой с деньгами было не очень. А у них вообще. Фрукты — дорого и не сердито. Деньги я не могла Анюточке дать. Не могла. Решила купить курицу, большую, свежую. Должно хватить на пятерых на два дня.

Удивительное дело, после всех этих дублей кошмара она нашла силы начать сначала. Новый мужчина – новая жизнь.

Дом был обычный пятиэтажный. Двор довольно тёмный, дети там играли на площадке. Не очень площадка. Но детям гулять нужно.

Лифта, естественно, в пятиэтажке не было. Шла на пятый, поднималась. Но я была ещё молодая, резвая.

Она открыла. Малюсенькая такая, беззубая, хоть лет ей было около сорока тогда. На шее несколько низок. Она любила бусики мелкие. Нацепит сразу штук пять. Это сейчас так модно стало. А раньше нет. Просто они почти хиппи были. Уши разорванные. А глазки чёрные лукавые смотрят на меня. Как же я их люблю до сих пор.

Собак она закрывала на кухне. Те чужих вообще не переваривали. Могли съесть невзначай. Лаяли непрерывно, вплоть до моего ухода.

Мы потом смотрели рисунки детские, инфернальненькие такие. Старшая сразу ушла в какой-то угол. А самый младший совсем тихий был. Не гуляные дети. Но я бы с ними не справилась на улице. Не умела я это ещё.

Она как курицу увидела, так сразу всё поняла. Почему я ей деньги не даю. Но не сказала ничего. Пили чай потом, то да сё.

И вот сейчас я думаю, зачем я так, с курицей с этой? Я бы ей сейчас, когда прошло столько лет с тех пор и немногим меньше прошло после того, как мир угас в её глазах, дала бы денег, пусть её. Или вот бусики мелкие подарила бы лучше. Бордовенькие.

*
Тихая семейная гавань. Без инфаркта и паралича. Каждому своё, ведь так?

Вечер в парке, малой остался дома, мы сидим на скамейке. Так тепло и надёжно от его плеча, к которому я с наслаждением прижимаюсь. Наконец-то прохладно. На горе зажглись огоньки. Тёмные силуэты огромных кедров и сосен обступают нас. А завтра – очередной ясный день на море.

*
Встретились мы, как и мои родители в Новгороде, в экспедиции. Оттуда картинка солнечная: сидим вдвоём в сквере, на окрашенной зелёной краской деревянной скамейке с чугунными чёрными растопыренными ножками. Резная по краю, тень липы накрыла скамью и большой круг асфальта. Внутри серого круга – движущиеся солнечные пятна. Просветы яркого, молодого и свежего солнца в липовой листве пляшут на ветру, мягко касаясь рук, одежды, волос. Фасады домов – справа пронзительно-белые, слева – сиреневые, прохладные. Волхов за ними, весь в слепящих бликах. Мы пьём молоко из бутылок. Крышками из плотной фольги запросто можно пускать солнечных зайчиков.

Молоко и чёрный хлеб. Он ещё тёплый. Твёрдая корка – гладкая, блестящая, немного царапает дёсны, когда отрываешь зубами кусок от полбуханки. Запах хлеба дурманит. Этот запах, возможность вгрызаться в душистую мякоть, запить её глотком молока из бутылки и смех сквозь молоко и хлеб – абсолютное, безоговорочное, бесстыжее и такое простое счастье.

*
Со временем я втянулась в новую свою жизнь, в постоянные разъезды, дерготню. Я полюбила всё это. Хотя многим казалось странным, что я резко свернула в другую колею, мама находила это забавным. Внезапно, неожиданно для всех я превратилась в археолога, как и она.

Но по-настоящему это случилось почти через десять лет после того, как стала работать с мужем в экспедициях... Копали средневековую постройку тогда. Метра два с половиной на два с половиной, глубина тоже под два. Ближе ко дну стало ясно, что в пожаре не полностью прогорела домашняя утварь, провалилось всё в подпол, в полуобугленном виде законсервировалось слоями пожара. Сохранились, как будто вчера обгорели, седло и корыто, веретёна, остатки корзин, глиняная посуда и чего только не было насыпано ещё. Вот она, эта постройка, и стала моей машиной времени. Я услышала гул пожара, крики, почувствовала жар и отчаяние. Почувствовала, что было до… маленькие окошки с зимним морозным светом, лучинку, жужжание веретена…

*
Я и правда похожа на бабушку. Может, тётя Анюта и Анюточка были похожи на дедушку?

Помню его совсем старым в плетёном кресле-качалке на той же веранде, около того же круглого стола с яблоками. Клетчатый плед на коленях. На многих его акварельных букетах виден этот край стола, кусочек окна. Такие родные, из детства, дачные цветы – пижма, мышиный горошек, ромашки, турецкая гвоздика, васильки и татарник. Эти букеты как канва, на которой вытканы наши судьбы. В чём-то разные и чем-то похожие.

А начиналось всё там, в далёкой, почти невидимой теперь точке. Камерный театр, начало тридцатых. Оба красивые до умопомрачения. Талантливые, дерзкие. Были долго счастливы. Пока Вадим не влюбился в известную балерину и не ушёл к новой возлюбленной. И при этом почти каждый вечер приходил к Гурочке пить чай. Не мог обходиться без разговоров с ней. Любил обеих женщин по-разному. Кажутся до жути банальными любые слова, которые он мог сказать ей при расставании. Банальными и нелепыми, детскими какими-то, после всех прожитых лет:

– Гура, я полюбил Галю и ухожу к ней.

Так они прожили врозь лет десять. Дед много пил, болел. Балерине он наскучил. Она стала звонить родным и прямым текстом говорила: «Заберите». И бабушка приняла деда обратно, чтобы разделить несколько последних его лет.

Последняя строка в дедовом дневнике, корявая, умирающая, с трудом выведена в больнице. Слова любви к Гурочке.

*
В один из первых вечеров в Алупке мы решили прошвырнуться на Зелёный мыс. Это такой дальний пляж. Уже смеркалось, но мы всё же пошли. Сначала путь наш лежал по улице, потом стали спускаться к морю. Спуск был крутой. С широкого проулка сошли в узкий проходик, потом на ещё более тесную лесенку. Стемнело, в просветах между домами и деревьями проглядывало море. Его освещала почти полная луна, и световая дорожка от луны блестела на воде во всю ширь обзора. Узкие тёмные улочки напоминали рассказы Горького или Лермонтовскую Тамань. Контрабандисты, влюблённые в них юные девицы, драмы, выстрелы, забродивший запах опавших ягод.

Вдали на пляже виднелась палатка с прицепленной разноцветной электрогирляндой. Слышались молодые голоса. Они немного притихли, когда мы спустились. Но потом снова зазвучали в полную силу.

Малой разбивал камни в поисках кристаллов. Вдали светились огоньки дальнего мыса. Алупка или уже Симеиз? Из-за мыса вышел кораблик. Палубу освещали белые и красные фонари. Он плавно скользил по лунной дорожке.

*
Кончился отпуск. Едем в плацкарте. Военизированная охрана у мостов. Сколько таких поездов было у моих? Экспедиции, гастроли, отпуска, эвакуация…

Веретено жизни крутится и наматывает на себя нити судеб и всё сопутствующее, каждая мелочь вплетается в эту нить. Шпильки, заколки, платки и перчатки, сервизы и ложки.

Из одной женщины получается другая, из другой – третья, и так до бесконечности. Как на ветке набухает почка, потом прорывается листом, из него вырастает другая ветка с листьями, цветами. Они похожи и одновременно не похожи друг на друга.

«Кого ты больше хочешь, мальчика или девочку?»

«Девочку».