Сияние роскоши. Соленая корона, медный огонь

В зале продолжал стоять гомон — монотонный, негромкий, он сливался в единый неразборчивый гул, похожий на шум далекого прибоя. Скандал с участием Агластии и Клажетты уже остался позади, буря утихла, оставив после себя лишь горький осадок, но в воздухе, словно невидимый туман, продолжала витать душная неловкость.

Роселла стояла у колонны, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни. Платье кровавого цвета, расшитое тончайшей золотой нитью, облегало её фигуру, закрывая тело до самого горла. Высокий воротник словно сдавливал шею, превращая наряд в изысканную броню, которая безмолвно побуждала её вести себя безупречно, не позволяя ни единого лишнего жеста, ни одного неверного вздоха.

Девушка видела, как Клажетту, побледневшую и раздавленную, увели прочь под конвоем ледяного взгляда Кемстрона. Это зрелище будоражило её — в самом нехорошем, пугающем смысле. Внутри всё сжималось от предчувствия, что за этим блеском скрываются механизмы, способные перемолоть любую жизнь. Она видела, что за кулисами бала происходит нечто значимое, опасное, но липкие сомнения, словно невидимые путы, не давали ей вмешаться или хотя бы заговорить.

С уколом досады Роселла признала: она здесь совсем одна. Она не успела сблизиться ни с кем, не нашла союзника в этом терновнике. Ей было трудно сказать, кто из присутствующих ей симпатичен, а кто — враг, но интуиция подсказывала: подружиться с женщинами семьи де Ламантини, с Илдеей или даже с Агластией, стоит во что бы то ни стало. Это была единственная опора, которую она видела в этом море фальши.

Она скользнула быстрым, испуганным взглядом по залу. Ни королевы Эльдуссы, чья сила её пугала и манила, ни княгини Кениссареи, чья опека душила. С одной стороны, отсутствие тетки дарило мимолетную свободу, с другой — Роселла остро ощутила свою беспомощность. Она ведь никого здесь не знает. Она — тень в красном шелке.

Мысли сами собой, против воли, вернулись к тому разговору об Эмбурсте и Эсель. Сердце сжалось, пропуская удар, а затем забилось часто и болезненно. Как так вышло? Как она могла прожить столько лет и не спрашивать о своих родителях? Боялась? Или ей так искусно внушили, что спрашивать не о ком? Теперь имена «Эмбурст» и «Эсель» пульсировали в голове, наполняя её кровавое платье смыслом, о котором она раньше и не догадывалась. Это был цвет их знамен. Это была их жизнь, отдавшая себя за неё.

Возможно, Роселла опасалась узнать что-то такое, от чего натворит глупостей. Внезапно перед ней возник юноша. Его каштановые кудри доходили ему до плеч, скулы казались словно выточенными из камня. Однако в этой безупречности было что-то, побудившее ее остановиться и взглянуть на него. На суровом лице выступила улыбка - теплая, вполне искренняя, будто луч солнца с утра.

- Я брат императора, меня зовут Ксальвиан.

- А я принцесса Роселла.

- Приятно познакомиться. Потанцуем?

Эльдусса стояла на балконе, возвышаясь над залом, словно изваяние из чистейшего мрамора. На лице Её Величества застыла безупречная, благосклонная улыбка, предназначенная для толпы, но её взгляд оставался далеким. Рядом с ней замерли двое: Клаори, чей вид выдавал глубокое, гложущее беспокойство, и Кирандан, который, напротив, излучал абсолютную, почти пугающую безмятежность, словно интриги двора были для него лишь шумом листвы.

В груди Клаори поселился колючий холод. Весь этот мир, залитый медовым светом свечей, затянутый в тяжелые шелка и мягкий, коварный бархат, был ему бесконечно чужд. Его кожа всё еще помнила грубую шерсть походного плаща и честную тяжесть стали. Воспоминания сами воскресли в голове, вытесняя нарядную залу.

Он снова слышал, как металл доспехов мерно позвякивал при каждом подпрыгивании на коне. Дорога вилась узкой лентой, а по обе стороны, словно молчаливые стражи, стояли густые, непроглядные деревья. Клаори помнил то липкое чувство опасности: если на них нападут из этих зарослей — они даже не успеют выхватить мечи. Раньше всё было проще. Раньше он стремился жить и сражаться ради сестры, ради её безопасности и будущего. Но теперь... ради чего всё это теперь? Мысль об этом причиняла физическую боль, и рыцарь судорожно сжал челюсти. Наверняка лучше об этом не думать. Совсем не думать.

Вдруг карета его памяти остановилась. Он отчетливо вспомнил тот день. Эльдусса, выглянув из окна, потребовала своим ясным, не терпящим возражений голосом: — Я хочу остановиться на привал.

Клаори молча подал ей руку, ощутив мимолетную легкость её пальцев. Они отошли немного в сторону от пыльного тракта, туда, где трава была выше, а воздух — чище. Тогда он впервые почувствовал эту острую, режущую неловкость. Эльдусса выглядела такой милой, такой удивительно дружелюбной в лучах заходящего солнца. Тем не менее... она оставалась его королевой. Между ними пролегала пропасть, которую не заполнить словами. С ней нельзя было просто заговорить о страхах или усталости.

Ледяной ветер тогда пронизал его до самых костей, заставляя вздрогнуть, но, преодолевая озноб и внутренний трепет, рыцарь сорвал с плеч плащ и расстелил его на жухлой траве, создавая для неё маленький островок уюта. Королева присела, расправив юбки, и на её губах возникла та самая улыбка — не парадная, а теплая, от которой у Клаори на мгновение перехватило дыхание.

На привале время словно замедлилось, застыв в прозрачном воздухе. Эльдусса чуть склонила голову набок, и её взгляд, глубокий и проницательный, остановился на Клаори.

— Расскажи мне о себе, — произнесла она, и этот простой вопрос прозвучал в тишине как призыв к откровению.

Клаори густо смутился. Он почувствовал, как жар прилил к щекам, контрастируя с ледяным дыханием ветра. Ему, привыкшему быть лишь тенью, щитом, инструментом, было странно и дико становиться центром чьего-то внимания. Но в то же время внутри него, где-то в самой глубине израненного сердца, рождалось непреодолимое желание поделиться, сбросить хотя бы на миг тяжесть молчания.

— Я... довольно рано потерял родителей, — его голос слегка дрогнул, но он заставил себя продолжить. — У меня осталась младшая сестра. Она была моей единственной опорой, смыслом каждого боя. Теперь она уже замужем, у неё своя жизнь.

Уголки губ эльфийки печально опустились. Каждое слово рыцаря отзывалось в её душе неясной, ноющей болью. Одиночество, потеря корней, долг, который заменяет личное счастье — всё это было ей слишком знакомо, слишком созвучно её собственной судьбе, скрытой за золотой короной. Она медленным, грациозным жестом поправила распушившиеся от резкого ветра волосы, убирая непослушную прядь со лба.

Этот пронзительный холод, от которого Клаори кутался в плащ, доставлял ей почти физическое удовольствие. Глубокая эльфийская сущность Эльдуссы тосковала по природе, требовала простора, вольного ветра и запаха прелой листвы. Ей, запертой в душных залах дворца, где её окружали лишь мертвый камень стен и слепящий, жадный огонь свечей, катастрофически не хватало стихии — живого воздуха и прохладной воды.

При мысли об огне Эльдусса невольно перевела взгляд на рыцаря. Солнечный свет, пробивающийся сквозь тучи, поймал медь в его волосах. Она смотрела на его кудри — яркие, живые, пылающие тем самым огнем, который грел её сердце гораздо сильнее, чем все камины империи. В этот миг её рыцарь сам стал для неё стихией.Эльдусса замолчала, и в этой тишине отчетливо послышался хруст сухой ветки под копытом коня где-то на дороге. Она не смотрела на Клаори, её взгляд был устремлен вдаль, туда, где небо сливалось с серой дымкой горизонта.

— Мой брат... море забрало его, — её голос был ровным, почти лишенным эмоций, но именно в этой ровности Клаори почувствовал ледяную глубину её скорби. — И вместе с ним оно забрало мою свободу. Трон стал моим берегом, с которого я не могу сойти.

Она медленно перевела взгляд на рыцаря. Ветер растрепал его медные кудри, и на мгновение этот живой, теплый цвет полоснул её по глазам. Это не была влюбленность — скорее, странное, мимолетное изумление. В мире, где всё вокруг неё состояло из холодного камня и колючего, жадного огня интриг, этот человек казался... настоящим. Простым и надежным, как земля под ногами.

Клаори неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя на себе этот внимательный, изучающий взор королевы. Он не знал, что сказать. Слова сочувствия казались ему жалкими и неуместными. Он лишь крепче сжал рукоять меча, безмолвно подтверждая свою готовность защищать эту женщину, чья корона стоила ей так дорого.

Искорка понимания промелькнула между ними и тут же погасла, скрытая за масками приличий. Она — королева, потерявшая брата. Он — рыцарь, потерявший опору. Два одиночества, которые на долю секунды перестали быть чужими, прежде чем снова вернуться к своим ролям.

Эльдусса поправила плащ и едва заметно кивнула, давая знак, что привал окончен.

— Идемте, Клаори. Дорога не ждет.Солнце скрылось за тяжелой тучей, и тени в лесу мгновенно удлинились, становясь густыми и холодными. Клаори, помогая королеве подняться с расстеленного плаща, на мгновение задержал взгляд на дороге, по которой им предстояло продолжить путь.

— До того как попасть во дворец... я ведь был простым стражником, Ваше Величество, — вдруг произнес он, и в его голосе послышалась несвойственная ему раньше прямота. — Обычный городской дозор. Годы службы на пыльных заставах и ночные обходы в трущобах.

Он горько усмехнулся, вспоминая тяжесть казенного копья и вечный недосып.

— Там мир видится совсем иначе. Без золоченой резьбы и высоких слов. Просто люди, просто страх и просто обязанность дожить до рассвета. Иногда мне кажется, что та служба научила меня понимать людей лучше, чем все учебники по этикету, которые мне пришлось вызубрить позже.

Эльдусса посмотрела на него с новым интересом. В её глазах, отражавших серый свинец неба, промелькнула искра уважения. Её рыцарь не был рожден в шелках; он вышел из самой гущи жизни, из той самой «земли», которой ей так не хватало. Это признание сделало его в её глазах не просто «красивой тенью», а человеком, знающим цену настоящему миру.

— Стражник, — тихо повторила она, пробуя слово на вкус. — Значит, вы умеете видеть в темноте не только врагов, но и правду, Клаори.

Она кивнула, завершая этот разговор, который навсегда изменил что-то между ними. Рыцарь ловко подхватил плащ, стряхнул с него сухие иголки и направился к карете. Глава их пути здесь, на этой случайной обочине, была окончена, но впереди их ждала столица, полная камня, огня и интриг, которые теперь казались чуть менее пугающими.Эльдусса оперлась на перила балкона, глядя, как внизу, среди золоченого блеска залы, мелькает алое платье принцессы. Рядом с ней, склонив голову в изысканном и опасном поклоне, стоял брат императора.

— Вы видите, Клаори? — тихо произнесла Её Величество. На её лице застыла маска спокойствия, но в глазах затаилась тревога. — Ксальвиан ... Кажется, он всерьез вознамерился очаровать принцессу Роселлу.

Клаори проследил за её взглядом. Он видел, как Ксальвиан что-то шепчет девушке, и как та, затаив дыхание, ловит каждое его слово.

— Он мастер пускать пыль в глаза, — хмуро ответил рыцарь, чувствуя, как холод привычно сжимает сердце при виде имперских интриг. — Роселла еще так юна. Она не видит за этим обаянием расчетливого ума брата правителя.

— О, Ксальвиан знает, на какие струны нажимать, — Эльдусса едва заметно качнула головой. — Вопрос в том, как это отразится на планах Кемстрона. С одной стороны, если Роселла станет ближе к императорской семье через его брата, это может неимоверно усилить влияние графа. Кемстрон всегда умел извлекать выгоду из родства с сильными мира сего.

Она сделала паузу, и ветер донес до них обрывки торжественной музыки.

— Но с другой стороны... Ксальвиан — игрок, который не привык проигрывать. Если он решит, что Роселла — его личный трофей, он может использовать её против самих де Ламантини. Поможет ли это Кемстрону удержать власть или, наоборот, станет брешью в его безупречной обороне? Неизвестно. Ксальвиан — это переменная, которую даже Кемстрон не сможет полностью подчинить своей воле.

Клаори промолчал, понимая, что в этой игре Роселла может стать лишь разменной монетой, чье «очарование» обернется для империи новыми потрясениями.