Дрёма, Дрёмушка, приди

Банька была настолько старая, что по самое окно вросла в землю. Накренилась, обросла мхом, приютила между венцами брёвен молодую зелёную поросль. Дверь давно рассохлась. Перекосило её. Никак не открыть теперь. Заброшена банька. Скоро совсем землёй зарастёт, холмиком неприметным станет.

Дрёма лишь пару дней тут как обжилась. До этого по другим деревням летала-бродила. А теперь здесь. Одна. Даже Банника нет. Поговорить не с кем. Узнать, что происходит, не у кого. А ведь что-то случилось в этой маленькой деревушке у излучины реки. Иначе Дрёма и дальше б полетела. Но что-то вязкое, тягучее её притянуло. Тревожное.

В первую же ночь Дрёма облетела деревеньку. Слушала. Прислушивалась. Воздух ночной даже нюхала да на зубок пробовала. Вроде и нет беды. Но её предчувствие тоненькими иголочками кололо ладони. Вроде и искорки снов, вздымающиеся над деревенькой, танцующие над крышами хат, светлые. Яркие, добрые. А если и были страхи ночные да сны плохие, так Дрёма в себя их вобрала. Туда, где и остальная чернь такая же. Глубоко внутри. Но чувствовала Дрёма, чувствовала, что кроется где-то в деревушке что-то нехорошее.

И вторая ночь прошла-пролетела. Да ничего ясно так и не стало. Будто смотришь, но не видишь. Но знаешь, что есть оно. Что оно? Где оно? Какое оно? Неясно. Но плохое. Предчувствие Дрёму никогда не обманывало. Вот и сейчас, сидя на скрипучей лавочке, которая непонятно как ещё в труху не рассыпалась, Дрёма ждала ночи. Солнце уже скрылось. Сумерки постепенно уступали место темноте. И опять ладони закололо тонюсенькими иголочками. Выползло. Непонятное. Неизвестное. Но где?

Впору завыть от бессилия да закружиться в вихре над крышами избёнок. Молодая Дрёма ещё, сама это понимала. Вторая сотенка лет пошла. Это матушка да бабушка такие вещи быстро понимали да раскрывали суть их. Но где они сейчас… К Домовым на поклон пойти да за помощью? Уж они-то знать должны, что за пакость творится в их деревеньке. Не успела Дрёма взвиться в воздух, как краем уха остренького слова потаённые услышала.

– Дрёма, Дрёмушка придёт,

сны плохие заберёт.

В чёрный лес их унесёт,

вьюгой страхи заметёт.

Дрёма, Дрёмушка, приди,

сон спокойный принеси.

В небе звёздочка горит,

пусть сыночек крепко спит.

Вот она! Та ниточка, что сейчас протянулась от сердца материнского к Дрёме. К той, что сны охраняет да покой дарует. Взвилась она круговертью искорок невесомых, над банькой закружилась. И увидела. Над одной хаткой еле-еле курился дымок из трубы. А чуть выше хоровод звёздочки да искорки сонные завели. Вот только не успев и обернуться, гасли. Тускнели и в темноте ночной исчезали. Вот оно! То самое нехорошее. Непонятное. Злое. Сон поганит.

И вот Дрёма уже под окошком, ставеньками прикрытым. Струйкой тоненькой да невидимой просочилась внутрь хаты. Тепло. Печь белёная ещё жаром пышет. Половички из разноцветных лоскутков сплетённые большими кружочками чистый пол укрыли. Чисто, аккуратно. Ни паутины возле матицы, ни пыли на посуде глиняной, что по полочкам стоит. Из-под тряпицы льняной на столе краюха хлеба пахучего выглядывает. Понравилось Дрёме. Добро живёт в доме. Но добро ли одно?

В углу за печью кроватка детская. Мать молодая в полголоса колыбельную поёт да покачивает кроватку. Одёжка девушки чистая, опрятная, из-под платка коса соломенная до пояса. Да глаза уставшие. Кругами тёмными укрыты. Щёки исхудавшие без румянца здорового. Какую ночь уже не спит молодая… Сыночек годовалый и спит, и не спит. Крутится, вертится на белье льняном. Вроде и глазки закрыты, да за сна порог никак не уйдёт маленький.

Дрёма к колыбели подошла, матери легонько коснулась с улыбкой тёплой. Молодуха тяжко выдохнула. И забылась сном здоровым, на высокую спинку колыбели голову положив. А Дрёма уже над младенцем склонилась. Смотрит, слушает, нюхает. Ничего! Закрыла глаза, нутром посмотрела на мальчонку. Вот же! Тёмное, тягучее, вонючее. Облаком кроватку накрыло. Но ни начала, ни конца. Откуда это? Непонятно. И мысли ни одной нет. Попробовала Дрёма это облачко чёрное да вонючее в себя вобрать, да не вышло ничего. Будто и нет его. Но вот же оно!

И тут шорох из-под печи раздался. А затем и глаза засветились, заморгали в темноте подпечья. Там и Домовой голос подал:

– На шейке глянь у мальчонки, Дрёмушка-матушка. И не серчай. Не в моих силах зло это отвадить.

И пропал. Ни шороха, ни вздоха. Ни глаз светлых в подпечье. Склонилась Дрёма над мальчонкой и головушку тихонько повернула. Задёргал ножками, заелозил, губки в крике немом раскрыл. Но Дрёма лишь подула на личико светлое. Успокоился. В аромате трав луговых, цветов летних да в тепле солнышка летнего уснул младенец. А там уже и сам на бочок лёг, посапывая тихонечко, ровно.

Ниточка. Настолько тоненькая, что и не заметить, если не присматриваться. К розовой коже присосалась. Тоненькая, но живая. Вздувается, опадает. Будто соки из мальчонки сосёт как та пиявка болотная. И липкая на вид свой. Чёрная. Меж простынок льняных из колыбели тянется. Куда? Нагнулась Дрёма, смотрит на пол. Там же промеж досок крепких в щёлочку ниточка злая и уходит. Встала ровно снов хозяйка да рукой за ниточку в кроватке и взяла, глаза прикрыв, нутром смотря. Вот оно, зло тёмное. Сидит под полом, пьёт младенца. Но и ещё что-то есть. Что же ты такое… Рванула ниточку Дрёма да по ней в подпол и влетела. А мальчонка вздохнул, улыбнулся да губами причмокнул – сон звёздочками яркими над ним закружился.

Ниточка в самый угол подпола привела. Аккурат к жабе громадной. Сидит. Как меха кузнечные раздувается, ворчит тихо. Глаза жёлтые на Дрёму смотрят. Бородавки всё тело покрывают. И много ниточек тоненьких к коже скользкой прилепились. Дёргаются, извиваются, слизью чёрной исходят. Зашевелилась жабища, заурчала недовольно. Всё в угол отворачивается, будто укрыть хочет чего. А Дрёма ниточки обрывает. Холод от них такой, что руки жжёт. Холод такой, что пальцы горят. Но терпит. И рвёт их. Чувствует уже, знает, что за ниточки такие. Ко всем хаткам идут-ползут. К младым да старым, к мужьям да жёнам. Присосались. Пьют суть, сны лихие нагоняют, разум оморачивают. Погибель несут.

Все нити оборвала Дрёма. Руки огнём горят. О подол вытерла и замерла. Увидела. К животу жабьему самая толстая нить прицепилась. Канат, а не нить. Чувствует Дрёма, что не к жабе уже это, а от неё. Куда? Недолго узнать. Ухватилась руками за канат чёрный из ниточек сплетённый да рванула на себя.

– Не твоё!

Зашелестело вокруг голосом скрипучим.

– Не совладать тебе со мной!

Ладони огнём горели. Того гляди и мясо с костей облезет. А нить холодная же. Рванула ещё раз Дрёма её.

– Не смей! Уходи! Пока жива сама!

До крови, что по сарафану закапала, губу закусила Дрёма. Рванула за нить. Жабищу из угла выволокла да ногой в неё упёрлась. Оторвалась нить большущая. Как пиявка отлепилась от кожи жабьей. Сильнее ухватилась за извивающуюся змеёй нить чёрную липкую Дрёма. И увидела. Что за зло такое, что даже Домовые супротив неё из подпечья  вылезать опасаются.

Ведьма. Не пришлая. Своя, местная. Нить в руках Дрёмы всё поведала. Как молодуха, что спит у колыбели, вместо сына ведьминого замуж за сына кузнеца вышла. Как ведьма ни старалась, никак сын её ей не приглянулся. А приданое у молодухи доброе было, богатое. Не хотелось ведьме упускать такую невестку. Да не вышло. Вот первым на погост и свела того, кто краше сыночка стал этой девке. А там уже и до сыночка их дело дошло. Лежит у себя дома ведьма. И спит, и не спит. Нутро своё жабой обернула да пьёт люд и детишек их. Все соки во сне высасывает, кошмары да страхи напускает. Не только на невестку кузнецову. У соседки корова мяснее да молока даёт больше? Не проснётся вскоре соседка, иссохнув во сне за седмицу. Дети в сад за яблоками залезли? Захиреют сорванцы, ночами не спавши сном здоровым, кошмарами наполненным. И так со всяким, кто ведьме не угодил.

– Не совладать тебе со мной! Убирайся отсюда, пока сама цела!

Ведьмин голос жёг сильнее холодной липкой нити. Но Дрёма и не думала уступать:

– Только с младенцами и можешь силу свою показать? Не быть тебе! Не жить тебе!

С этими словами взмыла Дрёма вверх из подпола. Нить липкую чёрную не отпустила. Закрутилась в вихре над хатками деревенскими, раскрывая нутро своё. То, где сны чёрные да кошмары страшные берегла. Те сны лихие, что в себя от людей прятала, даруя им покой да радость. Всю черноту, все страхи да кошмары собрала Дрёма в клубок тугой. Такой же липкий да чёрный, как сама суть ведьмина. Да и прилепила к нему нить, что в руках уже еле держать могла.

Всколыхнулось марево беззвучное над деревней. Сотни искорок взвились вверх над хатками. И лишь над одной, что на отшибе стояла, закружилась воронка тёмная, ночи чернее. Как змея юркая врывалась нить ведьмина из рук Дрёмы, да поздно. Впитала в себя, всосала ведьма всё то, что на других слала. Нутром Дрёма видела, как пыталась проснуться ведьма, да кошмары со страхами крепко держали за околицей сна её. А тело ведьмино раздувалось побольше жабьего. Да лопнуло. Тихо. Только чёрные всполохи над хатой закружились и опали пеплом. Осталась ведьма за границей сна своего. И выхода нет. Пока Дрёма сама не отпустит.

Чернота сошла уже с ладоней обожжённых. Дрёма сидела на скрипучей лавочке возле бани. Над лесом небо светлело, рождая новый день. Над хатками постепенно гасли искорки добрых крепких снов. Чтобы в следующих сумерках снова закружиться в хороводе. Дрёма улыбалась. Теперь здесь будут слышны только самые добрые колыбельные.