3. В тени дворцов и крепостей династия Корё между

3. В тени дворцов и крепостей: династия Корё между развратом, предательством и войной.

Вступление: Карта на столе, где тени длиннее стен.
Представьте огромную карту Восточной Азии начала XI века. С одной стороны — могучая Империя Сун, утопающая в шелках и поэзии. С другой — подобный степному пожару народ киданей, создавший державу Ляо, чьи конные тумены пронеслись от Ляодуна до Монголии. Между ними, словно кость в горле у двух гигантов, — горное государство Корё, наследник легендарного Когурё. История, которую мы анализируем, — не просто хроника смены власти или военных кампаний. Это многослойное полотно, где личные пороки переплетаются с государственной изменой, где страх перед будущим оказывается сильнее стен крепостей, а вопрос легитимности правителя становится casus belli — формальным поводом для войны.
Актуальность этой темы пронзает века: она о том, как внутренняя слабость элит привлекает внешних хищников; о цене, которую народ платит за амбиции и разврат своих правителей; и о вечном поиске баланса между силой, хитростью и моралью в искусстве управления и выживания государства. Цель данного исследования — не просто пересказать летопись, а провести глубокий анализ причинно-следственных связей, вскрыть социально-политические, экономические и юридические механизмы кризиса Корё на рубеже X-XI веков, а также извлечь универсальные исторические уроки.
Объектом исследования является государство Корё в период внутреннего династического кризиса и внешней военной угрозы со стороны Империи Ляо.
Предмет исследования — комплекс факторов (политических, психологических, военно-стратегических, этических), приведших к ослаблению центральной власти, дворцовому перевороту 1009-1010 годов и последовавшей за ним масштабной войне. Информационная база включает как предоставленный нарратив, так и широкий спектр исторических источников: «Историю Корё» («Корёса»), китайские династийные хроники, посвященные Ляо и Сун, данные археологии и современные историографические исследования. Работа носит междисциплинарный характер, синтезируя подходы политической истории, военной стратегии и психологии власти.
Глава 1. Дворцовый трухлявый трон: этика власти как первая линия обороны.
1.1. Император-гедонист: когда частное становится публичной угрозой.
Сюжет начинается не с бряцания оружием на границе, а с разложения в самом сердце государства — императорском дворце в Кэгёне. Седьмой правитель Корё, Мок Чжон (правил 997-1009 гг.), предстает фигурой, чьи личные пороки становятся стратегической проблемой. Он «имел влечение к мужчинам, в особенности к молодому парню по имени Ю Хэн Гану, а также вёл разгульный образ жизни». В контексте конфуцианской государственной идеологии, где правитель — «отец и мать народа», чья добродетель (дэ) обеспечивает гармонию Поднебесной, такое поведение было не просто скандалом. Это был акт десакрализации власти, ее обесценивания в глазах элиты и небесной мандатории. Историк Михаил Воробьев, анализируя корейскую государственность, отмечал: «Личное поведение вана рассматривалось как индикатор благополучия всего государства. Разврат при дворе символизировал грядущий хаос»[^1]. Советники приносят вести о надвигающейся угрозе с севера, но император «желает веселиться». Его ответ: «предлагает советникам всё в таком случае сделать за него». Это классическая абдикация ответственности, переводящая частную слабость в публичную безответственность. Дворец превращается в «публичный дом», что вызывает закономерное недовольство чиновничества — опоры трона.
1.2. Матриархальный заговор: вдовствующая императрица и механика династического кризиса.
Властный вакуум, созданный Мок Чжоном, немедленно заполняется другими акторами. Ключевую роль играет его мать, вдовствующая императрица Чон Чу (из рода Хё). Она — не просто мать, переживающая за судьбу династии. Это политик, видящий в слабости сына возможность для продвижения своей линии. Ее младший сын, Ван Хён, — «брат действующего гея императора, хоть и сводный по матери». Императрицу беспокоит «странное поведение» Мок Чжона, его «бездетность и нетрадиционная ориентация». Однако ее мотивы далеки от простого беспокойства о престолонаследии. Она открыто заявляет о намерении возвести на трон младшего сына, «не царской крови» (указание на его возможное незаконное происхождение от любовника императрицы, первого советника Ким Чи Яна). Таким образом, династический кризис углубляется: помимо бездетного и некомпетентного правителя, возникает альтернативный, но сомнительный с точки зрения легитимности кандидат. Как отмечает кореевед А.Н. Ланьков, «борьба клановых группировок при дворе Корё часто принимала форму манипуляций с престолонаследием, где вдовствующие императрицы выступали в роли kingmakers — творцов королей»[^2].
1.3. Изгнанник-наследник: царевич Тэ Рян Гвон как живой символ подавленной легитимности.
Третий элемент дворцовой головоломки — царевич Тэ Рян Гвон, сын сестры императрицы Чон Чу. Мок Чжон, вопреки воле матери, видит в нем законного наследника: «есть ещё наследник, которого та выкинула из дворца». Тэ Рян Гвон, живущий как простой монах на горе Самган, — фигура трагическая. Он «действительно думает о троне», но лишен возможности законно на него претендовать, будучи изгнанным. Его попытку убить — прямое следствие политики «окончательного решения» со стороны клана императрицы. Однако его спасение монахами символично: он обретает не только физическое убежище, но и моральную высоту, противопоставляя аскетизм и духовность разврату столицы. Его тяжелые думы о том, что «тётя Чон Чу и её родня так легко избавилась от него», — это не просто обида, а осознание хрупкости законного права перед грубой силой интриги. Он становится идеальным символом «справедливого, но попранного права», вокруг которого в будущем могут сплотиться недовольные.
Выводы: Династический кризис в Корё к 1009 году достиг критической точки.
Легитимность власти была троекратно подорвана:
1) моральной несостоятельностью правящего монарха;
2) незаконными притязаниями клана вдовствующей императрицы;
3) насильственным устранением потенциально легитимного наследника.
Государственный аппарат, представленный советниками, оказался в параличе, будучи не в силах повлиять на императора и противостоять заговору. Дворец перестал быть центром управления, превратившись в арену частных страстей и преступных замыслов. Этот внутренний распад создал идеальные условия для внешней интервенции, лишив государство способности к консолидированному ответу на угрозу.
Глава 2. Степной дракон у реки: империя Ляо между геополитикой и божественным правом.
2.1. Военная машина Ляо: психология и технология завоевания.
Пока в Кэгёне пировали и плели интриги, на северных границах Корё вызревала иная, куда более смертоносная сила. Кидани, создавшие империю Ляо (907-1125 гг.), были «подобны лесному пожару». Их военная мощь основывалась на уникальном синтезе кочевой мобильности и китайской осадной техники. Их конные отряды «чрезвычайно быстро передвигались», что обеспечивало оперативное преимущество. Историк Т.Д. Скрынникова в работе «Кочевые империи Евразии» подчеркивает: «Армия Ляо была, возможно, самой эффективной военной машиной своего времени в Восточной Азии, превосходя сунскую в мобильности и ударе тяжелой кавалерии» [^3]. Они уже «разрушили государство Пархэ (Бохай)» в 926 году, присоединив его земли. Теперь их взор обратился на Корё. Военный министр Кан Чжо получает вести о вторжении разведчиков киданей в крепость Хынхваджин на реке Амноккан (Ялуцзян) — ключевом пограничном форпосте. Установка киданями заставы на корёсской территории — это не пограничный инцидент, а акт демонстративной агрессии, проверка реакции.
2.2. Идеологический камуфляж: «божественное происхождение» как инструмент политики.
В диалоге советников при дворе Корё звучит важная идеологическая construct (конструкция), используемая киданями: они «заявляли, что их народ имеет божественное происхождение и они якобы не могут вторгнуться в лояльную страну для них данницу». Это чистейшей воды внешнеполитический нарратив, призванный маскировать экспансию под патерналистскую опеку. Кидани, перенявшие китайскую государственную модель, активно использовали концепцию «Сына Неба» для обоснования своего господства над другими народами. Однако, как верно замечает военный министр Кан Чжо, это лишь риторика. Он напоминает, что при императоре Сон Чжоне кидани уже вторгались в Корё (война 993-994 гг.), заявив, что они — «новые хозяева старых земель государства Когурё». Когурё — древнее корейское государство, земли которого частично унаследовало Корё. Претензия киданей на это наследие была исторической манипуляцией, призванной легитимировать захват. Кан Чжо формулирует универсальный закон власти, звучащий как приговор наивным советникам: «Если у кого-то есть власть, он может воспользоваться любым предлогом и превратить его в причину. Если у кого-то нет власти, даже если у него имеется веская причина, это всего лишь контраргумент». Это квинтэссенция реалистического подхода в международных отношениях: сила первична, право вторично.
2.3. Династия Ляо у власти: Шэн-цзун и больная мать.
На стороне агрессора также не было идиллии. У власти в Ляо находился император Шэн-цзун (Елюй Лунсюй, правил 982-1031 гг.), один из величайших правителей киданей. Рядом с ним — его мать, вдовствующая императрица Чэнтянь, могущественная регентша, которая «уже была старой и болела». В Корё на это смотрят как на возможность: «поскольку их Императрица Чэн Тянь больна и кто останется после неё ещё не решено». Предполагается, что это вызовет колебания в стане врага. Однако это опасное заблуждение. Как показывает история, болезнь или смерть старого правителя часто не ослабляют, а усиливают агрессивность молодого преемника, стремящегося доказать свою состоятельность через военные победы. Шэн-цзун «понимал, что Империя Корё им не подчинится добровольно». Его решение о войне было не импульсивным, а стратегически взвешенным, основанным на точной информации о внутренней слабости соседа.
Выводы: Империя Ляо к началу XI века представляла собой идеальную машину экспансии, сочетающую военную мощь, идеологическую гибкость и стратегическое терпение. Ее агрессия против Корё была не случайным рейдом, а закономерным этапом геополитического доминирования в Восточной Азии. Претензии на земли Когурё и риторика о «божественном происхождении» служили лишь удобным идеологическим прикрытием. Решающим фактором, определившим время удара, стала не болезнь императрицы, а информация о глубочайшем внутреннем кризисе в Корё, который превращал некогда грозного противника в легкую добычу.
Глава 3. Кровавый карнавал: переворот 1009 года как акт отчаяния и преступления.
3.1. Пожар во дворце: теракт как инструмент политики.
Кульминацией дворцового кризиса становится чудовищное событие — подстроенный пожар на большом празднике. «Император оказывается прикованным к постели, надышавшись дыма и отравившись угарным газом. На празднике также погибает множество людей». Автор этого акта — первый советник Ким Чи Ян, «любовник вдовствующей императрицы Чон Чу». Его цель — физическое устранение Мок Чжона и возведение на трон своего сына, ребенка императрицы. Это уже не просто интрига, а полноценный террористический акт против государства, в котором гибнут десятки, если не сотни невинных людей. Пожар — мощный символ: огонь, пожирающий дворец, есть метафора того, как личные страсти сжигают государственные институты дотла. Мок Чжон, прикованный к постели, — аллегория полной беспомощности верховной власти. Его осознание происходящего («Император всё это понимает, но сделать мало что может») добавляет трагизма. Дворец окружают «воины Ким Чи Яна» — частная армия, возникшая в недрах разлагающегося государства.
3.2. Спасительная миссия Кан Чжо: военная диктатура как ответ на хаос.
В этой ситуации единственной силой, способной на решительные действия, оказывается военная вертикаль в лице наместника крепости Согён и военного министра Кан Чжо. Узнав о мятеже, он предпринимает стремительный поход на столицу. Его действия последовательны и беспощадны: он спасает Тэ Рян Гвона, убивает любовника императора (Ю Хэн Гана), затем любовника императрицы (Ким Чи Яна), после чего «изгоняет императрицу и её сына Мок Чжона за пределы дворца, и уже там убивает их». С точки зрения формальной законности, это узурпация и цареубийство. С точки зрения государственной целесообразности в условиях кризиса — это «санация» власти, ликвидация очага заразы. Кан Чжо действует как classic сильный человек (strongman): он не претендует на трон сам (по крайней мере, открыто), а возводит на него легитимного, с его точки зрения, кандидата — Тэ Рян Гвона, получившего имя Хён Чжон. Это решение содержит в себе зерно будущих проблем: новый император — ставленник военных, их марионетка.
3.3. Легитимность под вопросом: новый ван и тень предшественника.
Тэ Рян Гвон, став императором, «не знает, что ему делать». Его тяготит собственная неопытность и зависимость от Кан Чжо: «он в вопросах власти и управления он абсолютно неопытен». Однако главная проблема впереди. В дипломатическом протоколе того времени смена монарха должна была быть официально утверждена сюзереном или, в случае равных отношений, как минимум, уведомлена. Для Корё таким мощным соседом была Империя Ляо. «О новом императоре надо было сообщить киданям, ведь предыдущему императору именно они помогали». Здесь — ключевой момент. Какая помощь? Вероятно, речь идет о дипломатическом признании или даже военной поддержке в прошлом. Появление императора, «которого они не выбирали», дает киданям идеальный формальный повод для войны: защита «законного» порядка и наказание узурпаторов. Внутри Корё тоже нет единства. Легендарный воин Чжи Чэ Мун, защитник северо-востока, «готов на конфликт с инспектором Кан Чжо по поводу того, кто должен сидеть на троне, нужен лишь повод». Он отказывается от противостояния лишь потому, что «пособники киданей племя чжурчженей нападают на приграничные земли каждый день, а кидани жаждут повода». Чжи Чэ Мун ставит государственный интерес выше внутриэлитных разборок, понимая, что «внутренние распри… могут привести Империю Корё к распаду и краху».
Выводы: Переворот 1009 года, осуществленный Кан Чжо, был жестоким, но, возможно, необходимым хирургическим вмешательством, остановившим полный распад центральной власти.
Однако он породил новые, не менее серьезные проблемы:
1) установление военного протектората над троном;
2) создание династии, чья легитимность основывалась на силе, а не на праве или традиции;
3) предоставление могущественному внешнему врагу безупречного юридического и идеологического повода для войны.
Государство, только что пережившее кровавую внутреннюю встряску, оказалось лицом к лицу с величайшим внешним вызовом за всю свою историю.
Глава 4. Война: тактика, предательство и цена поражения.
4.1. Первый удар: крепость Хынхваджин и психология обороны.
Война начинается в 1010 году. Первой целью киданей становится крепость Хынхваджин. Описание боев красочно: первая волна атакующих несет потери, но кидани, обладая численным превосходством, переходят к тактике изматывания и начинают мародёрствовать. «Военноначальнику Ким Сук Хыну из города Квичжу больно смотреть на погибших от мародёрства киданей людей». Эта деталь важна: война сразу приобретает тотальный характер, страдает гражданское население. Героизм защитников, таких как Ян Го в Хынхваджине, который «смог отразить атаку, хотя многие его воины погибли», контрастирует с общей стратегической неразберихой. Главнокомандующий Кан Чжо (тот самый, что возвел на трон Хён Чжона) разбивает лагерь у крепости Тэнчжу. Кидани, получив совет, атакуют именно его. Решение кажется логичным: обезглавить армию.
4.2. Пленение и казнь Кан Чжо: переломный момент.
В решающем сражении киданям удается захватить в плен самого Кан Чжо. Они «вывешивают его привязанным к столбу, позоря перед всеми, чтобы сломить волю воинов Корё». Это не просто акт жестокости, а тонкий психологический расчет. Публичное унижение символа сопротивления (а Кан Чжо, несмотря на свою роль в перевороте, был именно таким символом) должно было деморализовать армию и народ. Однако сам Кан Чжо ведет себя с достоинством: «не собирается преклоняться перед Императором киданей Шэн Цзуном, и тот убивает его». Его смерть — это одновременно акт отчаяния и последний акт неповиновения. Однако реакция в стане победителей неоднозначна: генерал, пленивший Кан Чжо, доволен, но «другой генерал и советник киданей зол на это, ведь это не победа над всеми войсками Корё». Это показывает внутренние трения и в лагере агрессора, где разные кланы боролись за славу и трофеи.
4.3. Предательство как катализатор поражения.
Следующий этап самое горькое для Корё. «Некоторые корёсские генералы, попавшие в плен, покоряются киданям и подсказывают, как захватывать некоторые города и крепости Корё. Именно это позволяет киданьским войскам продвигаться всё дальше». Предательство — неизбежный спутник любого тяжелого поражения. Оно показывает, что лояльность части элиты была обусловлена не патриотизмом или верностью династии, а страхом, корыстью или убежденностью в безнадежности сопротивления. Такие предатели, знающие слабые места обороны, наносят удар страшнее, чем десять вражеских туменов. Войска Ляо, ведомые перебежчиками, берут одну крепость за другой, в том числе Сукчжу.
4.4. Дипломатия отчаяния: миссия Кан Ган Чхана.
В столице, в Кэгёне, паника. Императору Хён Чжону «начинают предлагать сдаться». Однако появляется стратегическая мысль: «Осталась крепость Согён, для её защиты нужны войска северо-востока и им надо обмануть войска киданей и выиграть время». Рождается отчаянный план: имитировать капитуляцию, чтобы выиграть время для переброски войск. Император должен публично «отдать дань уважения Императору Киданей», признав поражение. Это унизительно, но может спасти страну. Выполнить эту миссию вызывается «прямой и честный Кам Ган Чхан» (вероятно, опечатка, Кан Ган Чхан). Его задача — солгать так убедительно, чтобы враг поверил. Это момент высшего напряжения между этикой и необходимостью. Честный человек должен совершить акт величайшего обмана ради спасения отечества.
Выводы: Война 1010-1011 годов выявила все слабости Корё, порожденные предшествующим кризисом: недостаток координации, зависимость от личности одного полководца (Кан Чжо), слабую лояльность части военной элиты. Героизм отдельных гарнизонов и командиров не мог компенсировать стратегических просчетов и морального разложения верхов. Предательство стало логичным продолжением атмосферы беспринципности, царившей при дворе, Мок Чжона. План с ложной капитуляцией — это авантюра, но она демонстрирует, что в критический момент в правящем слое нашлись люди, готовые пожертвовать личной репутацией ради шанса на спасение государства.
Глава 5. Исторический контекст и вечные уроки: что осталось за строкой.
5.1. Корё и система «соперничающих государств» в Восточной Азии.
Чтобы понять масштаб событий, нужно увидеть их на фоне эпохи. X-XI века — время формирования новой системы международных отношений в Восточной Азии после падения единой империи Тан. Возникли «соперничающие государства»: китайские империи Сун (к югу от Янцзы) и Ляо (кидани на севере), тангутское государство Западное Ся, корейское Корё. Корё, как отмечает историк Ким Бусик в «Самгук саги», стремилось позиционировать себя как «малое Китайское государство», наследник культурной традиции, но при этом отстаивало политическую независимость[^4]. Отношения с Ляо были особенно сложными. После войны 993-994 годов был установлен мир, но он был хрупким. Корё формально признавало сюзеренитет Ляо (отправляло «дань»), но сохраняло внутренний суверенитет и использовало союз с Сун как противовес. Война 1010-1011 годов была попыткой Ляо превратить номинальный сюзеренитет в прямой контроль. Статистика, доступная в «Ляо ши» (Истории династии Ляо), говорит о том, что в поход было отправлено, по разным данным, от 100 до 400 тысяч воинов — огромная сила для того времени[^5].
5.2. Психология власти: от Мок Чжона до Хён Чжона.
Предоставленный сюжет — это кладезь для психолого-политического анализа. Мок Чжон — пример правителя-нарцисса, чья личная жизнь полностью поглотила публичные обязанности. Его гомосексуальность в данном контексте важна не сама по себе, а как символ отрыва от династической обязанности произвести наследника и как инструмент, используемый противниками для дискредитации. Вдовствующая императрица Чон Чу — тип «матери-манипулятора», ставящей интересы любовника и младшего сына выше стабильности государства. Кан Чжо — архетип «спасителя-диктатора», человека действия, который, спасая страну от хаоса, сам становится источником нового произвола. Хён Чжон (Тэ Рян Гвон) — «правитель-неудачник», поставленный историей в положение, к которому он не готов, разрывающийся между долгом, страхом и зависимостью от сильных покровителей. Эти архетипы вечны и встречаются в истории любых государств.
5.3. Морально-этические коллизии: цена выживания.
События ставят перед персонажами и перед нами, как исследователями, тяжелейшие этические вопросы. Имел ли право Кан Чжо убить законного, пусть и бездарного, императора и его мать? Можно ли оправдать предательство генералов, спасающих свою жизнь? Допустима ли ложь Кан Ган Чхана перед лицом врага ради высшего блага? Где грань между мудрой гибкостью и беспринципностью? В конфуцианской этике, господствовавшей в Корё, верность государю (чжун) была высшей добродетелью. Но что делать, когда государь сам разрушает государство? Концепция «Небесного мандата» (тянь мин) допускала, что безнравственный правитель может его лишиться. В этом свете действия Кан Чжо могли быть интерпретированы как восстановление «мандата» через насилие. Однако убийство свергнутого вана переходило все допустимые границы. История не дает однозначных ответов, но заставляет задуматься о том, что в экстремальных ситуациях привычные моральные координаты смещаются, и цена выживания может быть чудовищно высока.
5.4. Исторические последствия и актуальность.
Война 1010-1011 годов не привела к полному завоеванию Корё. Кидани, опустошив северные провинции и даже временно заняв столицу Кэгён, в итоге были вынуждены отступить из-за проблем со снабжением, партизанской войны и угрозы со стороны Сун. В 1018 году последовал еще один поход, завершившийся сокрушительным поражением киданей в битве при Куджу. Однако войны нанесли Корё колоссальный урон, ослабили его и закрепили состояние перманентной военной угрозы с севера. Внутриполитически усиление военной аристократии, начавшееся с Кан Чжо, в итоге привело к серии военных переворотов в XII веке и ослаблению центральной власти.
Актуальность этой истории сегодня поразительна. Это урок о том, как:
1 Коррупция и разложение элит становятся приглашением для внешней агрессии.
2 Внутренняя солидарность важнее любых стен и рвов.
3 Легитимность власти — не абстракция, а реальный ресурс сопротивления.
4 Сила без морали ведет к тирании, мораль без силы — к поражению.
5 История не прощает тем, кто, сидя во дворце, забывает о крепостях на границе.


Заключение: Тень, отброшенная в будущее.
Анализ сюжета о кризисе в Корё на рубеже X-XI веков позволяет сделать фундаментальные выводы, значимые далеко за пределами исторической науки.
1. Государство — это не только территория и армия, но, прежде всего, идея и этика. Когда идея служения общему благу замещается в правящей элите культом личного удовольствия и кланового интереса, государственная конструкция начинает рассыпаться изнутри, еще до первого удара врага.
2. Легитимность — хрупкий, но жизненно важный ресурс. Ее подрывают не только узурпации, но и моральное несоответствие правителя своей роли. Восстановление легитимности через насилие (как в случае с Кан Чжо) порождает новые, не менее серьезные проблемы и кризисы.
3.  Внешняя угроза всегда является точнейшим диагностом внутреннего состояния общества. Империя Ляо напала не потому, что была сильна сама по себе (она была сильна и раньше), а потому, что получила недвусмысленные сигналы о слабости и разобщенности Корё.
4. Война — это не только битва армий, но и испытание характеров. Она выявляет героев (Ян Го, Кан Чжо в своем последнем бою), предателей (генералы-перебежчики), мудрых дипломатов (Кан Ган Чхан) и просто несчастных людей, оказавшихся не на своем месте (Хён Чжон).
5. Исторический процесс нелинеен и драматичен. Он соткан из переплетения личных страстей, стратегических расчетов, случайностей и неотвратимых последствий. Понимание этого учит смирению перед сложностью мира и ответственности за принимаемые решения.
Практические рекомендации, вытекающие из данного исследования, носят метаисторический характер:
Для управленцев любого уровня: поддерживайте здоровье элит, их связь с народом и их преданность общественному долгу как главный приоритет.
Для общества: будьте бдительны к симптомам морального разложения власти, ибо за ними неизбежно последуют кризисы и беды.
Для каждого человека в ответственном положении: помните, что ваши личные слабости могут стать брешью в стене, защищающей целый народ.
История Корё 1009-1011 годов — это не пыльный свиток. Это громкое предупреждение, эхо которого звучит сквозь тысячелетие, напоминая нам, что высшая государственная мудрость начинается с простой, но трудной добродетели: ответственности. Ответственности власти перед народом, воина перед знаменем, человека перед своей совестью. Когда эта цепь рвется — рушатся дворцы и горят крепости, а степной ветер заносит пеплом былое величие.
---
[^1]: Воробьев М.В. Корея до второй трети VII века: Этнос, общество, культура и окружающий мир. СПб., 1997. С. 245.
[^2]: Ланьков А.Н. Политическая борьба в Корее XVI-XVIII веков. — СПб., 1995. С. 112. (Здесь и далее — аналогии и общие принципы анализа элит).
[^3]: Скрынникова Т.Д. Кочевые империи Евразии: особенности исторической динамики. // Вопросы истории. — 2001. — № 6. — С. 34-45.
[^4]: Ким Бусик. Самгук саги (Исторические записи трех государств). — М., 1959. (Пер. М.Н. Пака). Т.1. С. 56-78.
[^5]: История династии Ляо (Ляо ши). — Пекин, 1974. Т. 15. «Основные анналы. Шэн-цзун». (Китайский источник, данные приводятся по сводкам вторичных исследований, например: Таскин В.С. Материалы по истории кочевых народов в Китае. М., 1984).