большая рыбина

Большая рыбина

Виноградарь стоял на высоком берегу и смотрел на реку. Он не застал дома Арсения и вышел на берег, чтоб увидеть художника на берегу с мольбертом или в лодке под большим, как парус, зонтом на реке. Он привез вино и решал в сомнениях, какую картину снять у Арсения со стены в этот раз. Домой он не спешил и наслаждался сравнением картин Арсения, висевших в его кабинете, с натурой. И все ему нравилось, но облака на холстах были ему родные, они не менялись годы, десятилетия, он очень хорошо знал их, и он искал эти облака на небе сегодня, но не находил.
Марина стояла у борта теплохода «Счастливый граф» перед мольбертом с большим холстом и писала узнаваемый берег, который совсем не изменился за пятьдесят лет. На холсте, на тихой водной глади была намечена лодка с рыбаком. По ее просьбе капитан в этом месте совсем замедлил ход.
С капитаном у нее накануне был долгий и откровенный разговор в каюте № 44. Марина и Виктор Владимирович как-то сразу сошлись. Марина на самом видном месте в каюте поставила свой автопортрет «Обнаженная Стрекоза» и просила капитана больше смотреть на холст, нежели на нее. И студенческие недочеты придавали автопортрету еще большую натуральность. Все на теплоходе знали о запрете капитану пить вино с пассажирами, поэтому Марина пила только кофе, а капитан –ино. На теплоходе часто говорили о вине, но пили мало, а то и совсем забывали выпить уже налитое в начале беседы вино. Марина стала ему рассказывать небылицы про себя: смешные и страшные, и все с хорошим концом. Виктор Владимирович, как всегда, кивал в ответ, но ничему не верил. Ему казалось, что именно это и требовалось рассказчице.
– У меня было два мужа. Недолго. Богатые, умные, но без крыльев. Совсем не умели и не хотели сами летать. Богатство их было родительское и скоро могло закончиться с моей помощью. Поэтому я их спасала ; я уходила от них. Да они и мешали мне… Потом я нашла им жен. Я сдружила их всех. Все они были бездельниками и поэтому сошлись очень легко. Совсем не любила их. Да и зачем мне кого-то любить?! Я любовалась собой. Я любила себя. Я становилась известной, богатой, «еще красивее», так говорили вокруг. Но, как говорят: шли годы… Уже не интересно стало восторгаться собой. А чужие восторги наивны или вранье. Вот, капитан, я и стала самой несчастной на свете. Одинокой и несчастной. Вы красивый, вами все восхищаются… Ах, успейте полюбить кого-то больше себя. Вот сегодня! Зрители мои наивны и добры и рукоплещут мне по любому поводу. Они переживают, когда я им рассказываю, что начала писать этот натюрморт, не позавтракав… То есть этот натюрморт и был моим завтраком, но я вспомнила о них, о моих добрых зрителях, и пригласила их позавтракать со мною вместе.
; А давайте, Марина, я еще выпью немного вина и услышу…
– Да-да… Капитан, добрый и красивый капитан, и его я никогда не любила и даже представить себе этого не могла. Пятьдесят лет прошло. И оказалось, что на свете есть еще один-единственный человек… Несколько дней назад я его видела издалека. Он все такой же. Я как будто вошла в ту же воду через пятьдесят лет: почерневшие ветлы никак не могут вырваться из опутавших их водорослей, чтоб плыть дальше по широкой реке, тот же песок, волны, крик чаек. Облизала губы и почувствовала вкус того самого красного вина. Даже вспомнила, как я тогда со слезами замалевала свой неудавшийся пейзаж. Я плакала и становилась страшной…
– Да нет, Марина, вы всегда были красивой. Я же помню…
– Ха-ха-ха! Мне хочется крепко-крепко обнять Художника и долго-долго держать его в своих объятиях, чтоб лить свои слезы на его плечо и чувствовать его живительные слезы на своем плече. Зайти в его «лачугу»… Как будто это и мой дом. Зайти как хозяйка, которая давно не была в этом доме. Просто он в нем жил один и ждал меня все это время. Все эти пятьдесят лет. Ведь этот мой автопортрет сохранился потому, что он его оберегал… Его подпись.
– Да неужели ждет до сих пор!?
– Все эти годы жил один – значит, ждет. Он заболел, и директор училища обязал нас, студентов его курса, сходить и проведать его. Очень скромный домик совсем недалеко от реки. Уже и тогда вокруг были опустевшие дома. И уже тогда он жил один. Очень скромно жил. Застеснялся при нашем приходе. На большой чугунной сковороде начал жарить картошку. Мы принесли вина… Весело, по-доброму обо всем говорили, даже танцевали! А я с напыщенным высокомерием и легкой брезгливостью спрашивала у него: «Арсений, можно потрогать вот эту вещицу?» Он уже тогда нес в свой этнографический уголок прялки, утюги, самотканые половики…

А когда шли от него, все посмеивались над ним. Нет, не зло, а как-то… Вот не ровня он нам. И после учебы в училище мы никогда не будем с ним встречаться. Он наш ровесник, но он человек из прошлого… Во всем. Так нам казалось тогда, нет, мы были уверены в этом. Он улыбался на наши шутки, но он никогда не хохотал вместе с нами – он даже смотрел на нас как на малолетних идиотов. Иногда так на нас смотрел директор училища. Хотя писал Арсений лучше нас всех.
– Марина, все будет хорошо… Потом расплачетесь у него на плече.
– Хочу завтра написать его лодку на реке. И Арсения в лодке. И прийти с этим холстом к нему в дом… К себе в дом. И повесить картину на стене. И обнять его… Я увидела его и поняла. В этом мире сегодня только он может меня удержать на плаву. Ха-ха-ха, капитан, и не в этой шикарной каюте. В этой шикарной каюте я медленно иду ко дну – это я вам как капитану говорю. У меня совсем кончились силы. Вот если за моей спиной нет зрителей, то я не подойду к мольберту, не занесу над холстом кисть… Зачем? Они должны громко хвалить меня, чтоб я слышала, хвалить многословно за каждое касание моей кисти холста. За мой смелый, широкий мазок. За мое легкое порхание возле холста с большой кистью, на кончике которой огонь и лед. А что я пишу, зачем? У меня уже давно нет сюжетов. Чаще всего мои зрители за спиной и подсказывают мне, что писать и даже как писать! Капитан, ведь как-то надо мне жизнь свою дожить. Какую-то еще принести пользу кому-то. Вот не терпится встать перед ним! Быть у него талисманом. Скрестить у него руки на шее и поплакать: «Спаси меня!»

Марина писала на большом холсте широкими кистями, и очень скоро холст был весь записан смелыми и точными мазками. Вокруг собралась публика на креслах… Марина любовалась собой в отражении глазах доброй публики. И все любовались ею, даже мальчишка пяти лет любовался ею, ее красивыми движениями, и все повторял. Да не может этот художник написать плохую картину.
Через какое-то время Марина радостно подняла руки – она увидела Богомолова: «Стоп, стоп! Я его вижу!» – кричала она и быстро начала прописывать лодку с рыбаком. Публика вскочила с кресел и нависла на перила, внимательно рассматривая лодку Богомолова. Да только лодка Богомолова стала резко поворачивать на месте то в одну сторону, то в другую, и тревожные возгласы зрителей доносили приближающуюся беду. Капитан стоял недалеко, и Марина попросила у него лодку, чтоб узнать, в чем дело.
Богомолов с раннего утра, к своему удивлению, не поймал ни одной рыбешки. Он в который раз говорил себе, что вот через пять минут соберет снасти и поплывет к берегу и, может быть, на костерке соорудит себе чаю и полежит на песке. Просто полежит на песке и повспоминает, помечтает о чем-то хорошем. Спешить ему совсем некуда, вчера он на берегу продал сразу две свои работы. Одна из удочек с большим крючком для большой рыбы была всегда привязана к лодке, чтоб не упасть в воду. Удочку эту ему подарил виноградарь. И на его вопрос: «Какая рыба ловится на мой подарок?» – Арсений всегда отвечал: «Вот такая»! И расставлял широко руки, и оба они смеялись. На эту удочку никогда ничего не ловилось. Богомолов решил дождаться приближающегося красивого теплохода, помахать ему приветливо рукой и потом собрать удочки и плыть к берегу. Теплоход почему-то плыл очень медленно, и Богомолов даже стал зевать, глядя на спокойный поплавок удочки в его руке. Он начал перечислять причины, по которой он не поймал сегодня ни одной рыбешки. Но вдруг поплавок быстро приблизился к лодке, и только рыбак хотел перебросить снасть, как поплавок опять отдалился от лодки… И стало понятно, что это лодка то приближается к неподвижному поплавку, то отдаляется. Лодка то стояла неподвижно, то уходила вправо, то влево… Рыбак все понял и как-то очень спокойно сложил все вещи на нос лодки, чтоб ничего не помешало вытаскивать большую рыбину на лодку. Он так никогда не делал, но был готов к этому. А вот что ему надо было делать сейчас: ждать, пока рыбина сама измотает себя, или вытягивать ее в лодку… Он потянул на себя леску, ему хотелось увидеть ее, вот хватит у него сил вытянуть ее, а если она сорвется, то он потом напишет ее… И рыбина один раз плеснулась метрах в пяти от лодки. Очень большая рыбина. У страха глаза велики. Потом все затихло, и он осторожно потянул за леску еще раз, и леска легко вытягивалась из воды. Рыбак разочаровался, уже приготовился внимательно рассмотреть большой, разогнутый крючок или обрыв лески, он почему-то отвязал удочку от лодки, чтоб уложить ее сразу в чехол: «Не повезло! Не повезло! Тарам-та-та! Тарам-та-та! Не повезло!» Рыбак стал успокаиваться и опять стал думать о горячем чае на костерке, глядя в спокойную гладь воды возле лодки, где отражались красивые облака: «Ах, какие облака! Очень красивые облака, как на моих холстах! Да это они и есть! Ха-ха-ха!» Но тут он заметил в одном из отражающихся облаков что-то похожее на рыбий глаз, да и само облако стало походить на рыбью голову… Нет, не показалась, большая голова огромной рыбины возле самой лодки сделала глоток воздуха и спокойно скрылась в воде, как бы сказав рыбаку: «Прощай…» Рыбак ответил: «Пока», – но удочку успел схватить обеими руками, потому что леска быстро ушла в воду и стала разматываться… И тут началось: вправо, влево, с одного борта на другой. Казалось, рыбина крутит лодку и хочет скинуть с нее рыбака в воду и там утащить его в самую темную глубину…
 Рыбак держал удилище крепко одной рукой, а другой держался за борт лодки, но внутри уже ждал, когда эта огромная рыбина измотает его, и он от бессилия выпустит из рук удочку и ляжет на дно лодки, без всякого сожаления. Ха-ха-ха! На дно лодки ляжет либо обессиленный рыбак, либо огромная рыбина. Рыбак исполнит все, он потратит все свои силы. Да, не ловил он никогда такую большую рыбину. И не видел он, чтоб какой-то рыбак поймал такую большую рыбу. Такая большая рыбина ему была совсем не нужна. Вот зачем? Небольшие, блестящие серебром рыбки связками висели у него по всему двору и в доме. Они ласкали его взгляд, да они просто придавали ему уверенности в завтрашнем дне…
Рыбина иногда показывалась из воды, но близко к лодке не подплывала. Она натягивала леску, отпускала ее, резко рвала в сторону. Еще секунду-другую, и рыбак выпустил бы из рук леску… Но услышал совсем рядом, хотя рядом никого быть не должно: «Арсений, я здесь, я рядом, я с тобой, держись». Вот если бы не этот крик Марины, а голос Марины Богомолов сразу узнал, то он бы уже обессиленный лежал на дне лодки. Голос его однокурсницы, красивой, веселой, надменной и доброй Марины, которой он всегда любовался в своих воспоминаниях. Марина перелезла в его лодку, и они вдвоем стали вытягивать рыбину из воды в фонтане брызг. Рыбина из последних сил ударяла хвостом по воде. Пассажиры-зрители аплодировали, матросы готовы были сорваться на помощь, но их придерживал капитан: «Это их рыбина, они должны справиться сами».
Арсений и Марина вместе вытаскивали огромную рыбину из воды долго, и никаких сомнений у них не было, что они с ней справятся. А потом стали обнимать друг друга и рыбину, чтоб она не выпрыгнула опять в реку. Они, может, даже и хотели этого, чтоб она не разделяла и не отвлекала их, но спектакль надо было доиграть достойно. Уже были слышны аплодисменты с теплохода.
Пассажиры узнали историю Художника и Марины. Кто-то из пассажиров заговорил о призе, который Марина получила, едва ступив на теплоход. Но пассажиру возразили: «Она к этому готовилась пятьдесят лет».
Богомолов как-то очень спокойно отнесся к очень шумной встрече их на палубе теплохода пассажирами. Все хотели сфотографироваться с ними. На коллективном снимке помощник капитана держал огромную рыбину рядом с Богомоловым и Мариной. Белая рубашка Богомолова была вся изорвана и изрисована кровью рыбины. Его тело – анатомическое пособие, тоже было испачкано кровью рыбины, и все внимательно и с восхищением рассматривали Богомолова. А деликатный капитан отметил громко, что на теле нашего героя не хватает женского поцелуя. И все замолчали. И все смотрели на Марину. Удачный снимок через какое-то время облетел всю планету. Одной рукой Арсений прижимал к себе огромную рыбину, а другую руку Арсения фотограф почти силой положил на плечо Марины.
На теплоходе Богомолов ничему не сопротивлялся, он, конечно, сильно устал, поэтому ему хотелось скорее где-то прилечь, чтоб восстановить силы… Марина с капитаном даже раздели его и как малого ребенка опустили в ванну с пеной. Высокую мыльную пену Художник принял за облака и на минуту заснул. Ведь он всегда мечтал об этом: вздремнуть на облаках. И на небе в этот день были очень объемные облака.
Художник лежал в ароматной ванне и смотрел на широкую, убегающую вдаль на тысячи километров реку. Он много раз писал ее: тихую, беспокойную, сверкающую и превратившуюся в звездное небо. Художник писал свою реку, он любил ее, он управлял ею… А сегодня он слаб. Пена спеленала Художника, и он превратился в младенца. Легкое белое перышко просто летит над родной, огромной рекой… Но сколько ни летай, все равно белое легкое перышко упадет в большую реку.
Арсений почувствовал прикосновение рук Марины к своей голове, но глаз открывать не стал. Марина шампунем нежно мыла его волосы и бороду.
– Марина, я как будто всю свою жизнь каждый день после рыбалки лежал в роскошной ванне.
– К хорошему привыкаешь легко.
; Нет, у меня под яблоней уже много-много лет стоит большая чугунная ванна, наполненная дождевой водой. Старинная, с отколовшейся местами эмалью еще сто двадцать лет тому назад… Как говорили про ванну: «Из дворца». В нее падают самые красивые красные яблоки. Я даже один раз написал ее: река, даже чуть различим противоположный берег, заходящее солнце, раскидистая яблоня, под яблоней старинная ванна на львиных лапах и в ней красивые красные яблоки… Львиные бронзовые лапы у меня получились высокие, какого-то неведомого зверя, и я не стал их исправлять… А потом, зимой, дописал среди яблок свою голову, как будто я лежу в этой большой ванне. Ха-ха-ха! Потом подписал: «Автопортрет в ванной под яблоней». Я лежал в большой ванне и ел яблоко…
; Ха-ха-ха! Адам! И ты вспоминал меня.
; Нет, не смел.
; Ты меня допишешь в этой ванной, а название оставишь прежнее.
; Каким мылом я потом отмоюсь от этих благоуханий? Марина, я очень устал. И даже совсем не против этой роскошной ванны… Ха-ха-ха! Я нырнул в нее и остался жив. Устал так, что хочется позвать прислугу с мягким халатом… Ухватиться за чью-то шею и переместиться в удобное кресло… Дотронуться до чаши с красным вином…
; И подумать, что это могло бы быть каждый день…
; Да, подумать об этом… Но, взглянув на своего собутыльника Винсента, возрадоваться, что этот день соблазна случился с тобой, когда тебе 70, когда ты уже не можешь и не хочешь ничего поменять в своей жизни…
; Почему не можешь?!.
; Вот силы ко мне возвращаются, и я могу сам выпрыгнуть из этой ванны.
После того как Марина и Арсений скрылись в каюте номер 44, на теплоходе стало тихо. Все собрались на просторной палубе, где разделывали и жарили огромную рыбину.
Как только солнце стало садиться, от теплохода отошла лодка Арсения. Весь теплоход провожал их. Марина держала перед собой автопортрет. И публика долго махала платочками Марине, «Обнаженной Стрекозе» и Художнику.
На следующий день рано утром Марина решила приготовить завтрак… И удивилась двум утренним гостям в большой комнате… Почти узнаваемым… И хотела спросить их: не рано ли они пришли в гости, и что их пока нечем угостить. Обои на стене отклеивались все больше, легкий сквозняк оживлял Пилата и Христа, и они уже даже «ходили» по комнате. Да они еще и говорили тихо что-то друг другу… Или это птицы говорили за них… Марина не сразу, но поняла, кто эти «двое». И, не подходя к ним очень близко, сказала:
; Ах, как хотелось с вами поговорить лет пятьдесят тому назад, лет сорок тому назад, да даже лет тридцать тому назад  ; попытаться понять смысл свей жизни и вообще… А сегодня что ж?! Вот каждый день будем с Арсением говорить обо всем…
; Марина, я сегодня крепко спал! А я ведь хотел тебе приготовить завтрак. Как вкусно пахнет твой омлет! Что ты мне говорила? О чем мы с тобой будем говорить.
; Обо всем. Ты меня сразу начнешь учить писать облака. Мы все наверстаем.