Семь дочерей

В деревне Клесты Тульской области, у тихой речки Добрянки, жила в годы Великой Отечественной войны женщина — Евдокия Ивановна Сироткина.
Деревня стояла среди широких полей и берёзовых перелесков. Весной река шумела подо льдом и разливалась по лугам, а летом становилась тихой и прозрачной, словно стекло. По вечерам над водой поднимался лёгкий туман, пахло травой и тёплой землёй.
Когда началась война, мужчины ушли на фронт. В деревне остались женщины, старики и дети.
Работала Евдокия Ивановна баньщицей.
Раз в месяц она обходила деревню и говорила:
— Приходите, люди добрые, в баню. Попаримся, кости согреем.
Люди знали: если Дуня сказала — баня будет.
А сколько труда стоило её натопить — знала только она сама.
Ещё затемно Евдокия шла к речке Добрянке с коромыслом. Вёдра тяжёлые, вода холодная, пальцы немеют. Но она несла и несла воду к бане — пока бочки не наполнялись доверху.
Потом колола дрова. Топор глухо стучал по поленьям. Щепки разлетались по двору.
Потом растапливала печь. Камни накалялись, и баня наполнялась густым горячим паром с запахом берёзовых веников.
Когда начинали приходить люди, становилось шумно.
— Ох и баня, Дуня!— Душу согрела!— Спасибо тебе!
Евдокия только улыбалась.
— Живём ведь вместе, — говорила она.
А дома её ждали дети.
Семь девочек.
Две были родные — Валентина и Катя.
Две — племянницы. Их мать, родная сестра Евдокии, умерла в сорок первом году от тяжёлой болезни.
В тот вечер девочек привели к ней.
Стояли они у порога — худые, испуганные, в стареньких платках.
Старшая тихо спросила:
— Тётя Дуня… можно мы у тебя будем жить?
Евдокия не ответила. Только обняла их и сказала:
— В дом идите. Холодно на улице.
С тех пор они стали её дочерьми.
А ещё троих девочек она приютила позже.
Немцы сожгли их деревню. Родителей у них не осталось.
Когда их привели к Евдокии, одна из девочек всё время держала в руках маленькую деревянную ложку — единственное, что осталось из дома.
Евдокия посмотрела на них, перекрестилась и тихо сказала:
— Ну что ж… будем жить.
Так в её доме стало семь дочерей.
По вечерам, когда работа заканчивалась, Евдокия садилась у печи с деревянной прялкой.
Колесо тихо вращалось.
Из мягкой шерсти вытягивалась тонкая нить.
И тогда она пела.
Тихую тульскую песню — протяжную, немного печальную.
На печке лежали девочки. Слушали мамин голос, слушали скрип прялки.
Одна за другой засыпали.
А муж её, Савелий Михайлович, в это время воевал на фронте.
Он был хлеборобом. Любил пахать землю, сеять пшеницу и овёс, смотреть, как летом колышутся золотые поля.
Неподалёку от деревни бил родник. Вода там была холодная, ключевая.
Савелий часто приходил туда летом и пил воду прямо из ладоней.
На войне он часто вспоминал этот родник.
Однажды их часть попала в окружение. Несколько дней солдаты пробирались по лесам.
Савелий шёл, почти не чувствуя ног, и думал только об одном:
«Вернусь домой… Дуняшу обниму… девчонок…И воды из родника напьюсь».
Эта мысль держала его.
Весной сорок пятого года по деревне прошла весть — Победа.
Женщины плакали, смеялись, обнимали друг друга.
А потом начали возвращаться солдаты.
Однажды утром по дороге к деревне шёл человек в выцветшей гимнастёрке.
Худой, поседевший.
Это был Савелий.
Он остановился у родника.
Долго смотрел на воду.
Потом медленно опустился на колени, зачерпнул ладонями и стал пить.
Холодная родниковая вода текла по его лицу.
А потом он пошёл домой.
Когда Евдокия открыла дверь, она сначала не узнала его.
Стояла молча.
А потом прошептала:
— Савелий…
И заплакала.
Годы шли.
Дочери выросли и разлетелись из родительского дома, как птицы.
Валентина стала Героем Социалистического Труда на текстильной фабрике.
Катя работала на заводе, где делали тульские самовары.
Фая стала дояркой.
Саша выучилась на агронома.
Маша пошла работать в шахту.
Рая стала учителем начальных классов.
А младшая Катя училась на бухгалтера.
Но дорогу домой дочери не забывали.
Приезжали к родителям.Иногда по одной. Иногда по две. А бывало — и все сразу.
И тогда маленький дом наполнялся жизнью.
На столе шумел старый самовар, пахло пирогами и свежим хлебом. Дочери говорили без умолку, перебивали друг друга, делились новостями.
Во дворе бегали внуки.
Вечером Савелий Михайлович и Евдокия Ивановна выходили на лавочку у дома.
Солнце садилось за поля. В окнах их избы зажигался тёплый свет. Слышался смех детей.
Савелий тихо сказал:
— Видишь, Дуня… сколько у нас людей.
Евдокия долго смотрела на дом, на двор, полный детей и внуков.
Потом медленно ответила:
— Это не люди наши, Савелий…Это наша жизнь.
Савелий помолчал, потом кивнул.
Где-то в сумерках тихо журчал родник.
Тот самый.
Из которого он когда-то мечтал напиться, возвращаясь с войны.
И, слушая его тихий звон, Евдокия Ивановна подумала:
если в доме звучит детский смех — значит, жизнь прожита не зря.