Кот Шредингера

Посвящается всем, кто когда-либо искал дверь, которой не было, и находил её.

Я наткнулся на это место в среду, около полуночи. Обычно в среду я напиваюсь до чертиков в другом месте, но в тот вечер шел дождь, ноги гудели, и мне просто нужно было посидеть, глядя на огонь.

Вывеска была старая, деревянная, с облупившейся краской: «Кот Шрёдингера». Остроумно, подумал я, вспомнив, что вообще-то в этом переулке раньше была только стена бойлерной. Но дверь была - теплая, деревянная, с латунной ручкой, и из щелок пробивался свет.

Я открыл её.

Внутри было тепло, как в глотке у человека, только что выпившего виски. Огонь в камине гудел ровно и деловито, будто знал, что делает. Вдоль стен громоздились дубовые шкафы, битком набитые книгами. Корешки «Фолкнера» терлись о «Справочник ветеринара» 1923 года, а «Дракула» лежал на «Основах квантовой физики для чайников». И пахло... пахло пылью, воском, дымом «Честерфилда» и еще чем-то смутно знакомым, забытым — детством, что ли.

За стойкой стоял бармен по имени Лу. Или мне казалось, что его так зовут. Лет ему было примерно как Голливуду — много, и каждый год у него был такой подтянутый. Он наливал только кофе или чай. Черный, как совесть ростовщика И чай — «Эрл Грей», «Лапсанг Сушонг», или ещё какая-то хрень, от которой пахло дымом костра и гниющими листьями. Зато курить разрешалось всё. Абсолютно всё. Даже «Кэмел» без фильтра, от которого через три затяжки сворачивало скулы.

И там была музыка. Не пластинки, не радио. Она просто была. Саксофон выл где-то под потолком, контрабас гудел в половицах, а рояль сыпал ледяными каплями бибопа из угла, где стоял фикус.

Я просидел там часа три, согревая остывшие ладони огненным кофе, и слушая, как двое стариков за соседним столиком играют в шахматы фигурами, сделанными из застывшего дыма. Они двигали их, фигуры клубились, меняли форму, но партия, кажется, длилась лет пятьдесят, и никто не выигрывал. Потом один из них, тот, что с лицом помятого боксера, поднял голову и сказал сквозь зубы: «Твой слон только что чихнул и превратился в ладью. Так нечестно».

Второй только вздохнул, выпустил кольцо дыма в форме черепахи и переставил короля.

Я усмехнулся. Сюрреализм, подумал я. Кастанеда всякая. Бывает. Обычно это проходит к утру, вместе с похмельем.

А потом вошла она.

Дверь не хлопнула. Она просто открылась, впустив клуб холодного воздуха, который смешался с дымом, закрутив его в медленный, ленивый вальс. Она стряхнула капли с зонта. Не с мокрого зонта — с зонта, с которого стекала тьма. Капли ударялись о деревянный пол и исчезали, не оставляя следа.

Ей нельзя было дать возраста. Двадцать пять? Сорок? Пять тысяч? Волосы пепельные, собранные в небрежный узел, глаза... Господи, глаза. Цвета виски, в которое упал кубик льда — прозрачные, обжигающие и бесконечно глубокие. На ней было простое серое платье, но сидело оно так, будто его сшил портной, который знал о женском теле больше, чем сам Бог, прежде чем тот удалился на покой.

Она прошла к столику у камина, села в кресло, и огонь лизнул чугунную решетку чуть выше, приветствуя ее.

Я смотрел на нее и чувствовал, как в груди что-то скрипит, разгибается, начинает работать. Как старый, проржавевший мотор, который пытаются завести с полпинка. Я забыл это чувство. Я забыл его много лет назад, когда хоронил Мэри. Или не Мэри. Или не хоронил. К тому моменту я уже столько всего похоронил, что имена спутались.

Я подошел. Просто подошел, хотя мои ноги, казалось, налились свинцом.

— Здесь свободно? — спросил я.

Она подняла на меня глаза. Улыбнулась чуть-чуть, одними уголками губ.

— Для вас? — голос у нее был низкий, с хрипотцой, как у певиц, что поют в три часа ночи, когда все нормальные люди уже спят или плачут. — Всегда.

— Лу, — крикнул я, не оборачиваясь. — Два «Лапсанга».

Бармен кивнул.

Я сел. Между нами на столике стояла пепельница, полная окурков и лежала раскрытая книга. Я заглянул. Это был экземпляр «Процесса» Кафки, но текст внутри был другим. Там была история про человека, который пятьдесят лет ходил мимо двери в бар и только на пятьдесят первый раз решился войти.

— Интересное чтиво? — спросил я, кивая на книгу.

— Скучное, — ответила она, закуривая длинную тонкую сигарету. — Плохой конец. Герой так и не решается.

— А какой конец вы бы хотели?

Она посмотрела на меня в упор. Виски со льдом смотрели на усталый, прокуренный мир.

— Чтобы он вошел. Увидел огонь. И остался.

Лу принёс чай. Дым от сигареты вился вокруг ее пальцев, принимая формы — то птицы, то цветка, то профиля женщины, очень похожей на нее. За одним из столиков человек читал газету недельной давности, и заголовки на ней менялись каждые пять минут, сообщая то о победе «Аполлона», то о конце света, то о том, что акции «Кока-Колы» взлетели до небес из-за того, что ее начали пить на Марсе.

— Вы здесь часто бываете? — спросил я.

— Я здесь живу, — просто ответила она. — Когда не сплю.

Я кивнул, будто это было самым обычным делом в мире. Впрочем, в баре это и было самым обычным делом.

Внезапно музыка стихла. Прямо на полуноте. Саксофон икнул и замолчал.

— Лу опять забыл покормить кота, — вздохнула она.

Я оглянулся. На одном из шкафов, между полным собранием сочинений Сэлинджера и потрепанным томиком «Некрономикона», сидел огромный полосатый кот. Он смотрел на нас. Он смотрел сквозь нас. Он смотрел на огонь, и от его взгляда пламя в камине на секунду стало ярко-синим, а потом снова желтым.

— Как его зовут? — спросил я, кивая на кота.

— Шрёдингер, — улыбнулась она. — Но он отзывается только когда его нет.

Кот исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только легкое облачко пыли, кружащееся в свете камина.

Я рассмеялся. Впервые за долгое, долгое время я рассмеялся по-настоящему. И в этот момент она положила свою руку на мою. Ее пальцы были прохладными, но от них расходилось тепло, которое я чувствовал всем своим старым, разбитым телом.

— Знаешь, — сказал я ей, и голос мой дрогнул. — Я думал, это всё. Я думал, что та штука, которая заставляет сердце биться чаще, сдохла во Вьетнаме. Или в девяносто восьмом, когда я потерял работу. Или когда Мэри... Короче, я думал, она сдохла. А она... она просто спала. Пятьдесят лет.

— Долгий сон, — сказала она.

— Слишком долгий.

За окном, которого не было, начало светать. Но свет был какой-то не такой — сероватый, с лиловым отливом. Где-то заиграло радио, но на частоте, где передавали только помехи и голоса мертвых космонавтов.

Мне нужно было идти. Или не нужно? Зачем? Куда? В мою однокомнатную берлогу, где пахнет старыми носками и одиночеством? К телевизору, который показывает только новости о конце света?

Она встала. Поправила платье.

— Мне пора, — сказала она.

— Я провожу, — вскочил я, как мальчишка.

— Не надо, — она коснулась пальцами моей щеки. — Ты не пройдешь.

Она пошла к двери. Не к той, через которую вошел я, а к другой, в глубине зала, заставленной книгами. Она толкнула створки, и я увидел за ней не улицу, а звездное небо. Бесконечное, холодное, прекрасное.

— Я вернусь, — крикнул я. — Завтра.

Она обернулась. Улыбнулась.

— Завтра — это когда? Ты же в «Коте Шрёдингера». Здесь нет завтра. Есть только сейчас. И сейчас, когда тебя нет.

Дверь за ней закрылась. Я рванулся за ней, отодвинул створки... Там была стена. Старая, кирпичная, влажная стена, на которой кто-то коряво нацарапал: «Не будите кота».

Я обернулся к бару. Лу протирал чашку. За столиком у камина сидела девушка в сером платье, пила чай и курила. Это была другая девушка, каких много. А кот снова сидел на шкафу, смотрел на меня и, кажется, улыбался. Уголки его рта были приподняты, как у Чеширского кота, который только что съел канарейку.

— Лу, — позвал я. — Кофе.

Он налил мне черного. Я сел за тот же столик. Пепельница была пуста - Лу забывает покормить кота, но не забывает про обязанности бармена. Книга «Процесс» закрыта. Я открыл её. Там была моя история. Про человека, который пятьдесят лет ждал, вошел, увидел огонь, влюбился и... вышел обратно под дождь, чтобы искать дверь, которой нет.

Я допил кофе. Он обжег горло. За окном догорал лиловый рассвет. Я знал, что вернусь сюда завтра. И послезавтра. И всегда. Потому что она сказала «сейчас». И я выбрал это «сейчас» — бесконечное ожидание в баре с привкусом дыма и старой бумаги.

Я закурил последнюю сигарету, глядя на огонь, и впервые за пятьдесят лет мне не хотелось умирать. Мне хотелось просто сидеть здесь, слушать джаз и ждать, когда кот снова чихнет и время пойдет вспять.