что есть истина

Глава 6
«Что есть истина»
Среди летней жары на холстах, которыми были увешаны стены дома художника Богомолова, редки были зимние пейзажи. Зимние городские пейзажи Арсений Богомолов писал редко. На снежных пейзажах всегда солнечный день и яркие тени: голубые, синие, фиолетовые и даже красные. А само зимнее солнце отражалось в окнах домов, в ледяной глади детского катка, в лобовых стеклах автомобилей. И в двух темных винных бутылках на высоком пне. Разноцветные, красивые тени от стволов деревьев на снегу, как клавиши рояля, и зрителю предлагалось походить по ним, извлечь вместе с автором мелодию старого двора. Неба совсем не было, были только дворы пятиэтажек с очень живописными тенями. И люди с высоко поднятыми воротниками, с яркими, живописными шарфами до глаз. И все люди сегодня уже давно крикнули друг другу: «Привет»! И все люди восторгались яркими тенями и не хотели убегать домой от холода.
Когда-то, давным-давно, зимой, под Новый год, в морозный день, Арсений на большом холсте, замерзая с самого начала, стал писать шатер летнего цирка, который почему-то не разобрали и не увезли и на котором уже лежал глубокий снег. Шатер цирка стоял в старом городском парке, поэтому казалось, что он стоит в вековом лесу, с яркими афишами добрых клоунов, прыгающих через огненные кольца львов, золотыми монетами, из которых была выложена пирамида. И вокруг не было ни единого человека, ни единого следа человека. Художник совсем не задумывался о смысле своей будущей картины, он просто переносил на холст этот сюжет далекого прошлого или далекого будущего, показанного ему сегодня. Пальцы замерзали, замерзал нос, без движения замерзала спина, но краски смешивались на палитре легко, без долгих подборов. Холод. Холод. Нет людей, нет жизни. Вместо голени левой ноги у гипсового горниста-пионера была толстая проволока, но горнист продолжал зазывно трубить на всю округу, опираясь на эту, почти невидимую, железку. И кто-то его еще слышал, поэтому он и не падал. Горнист стоял вдалеке, но Арсений его передвинул ближе к входу в цирк. Горнист был в шортах и в теплой меховой шапке из снега на голове. С детских лет Арсений помнил выражение лица этого горниста, всегда шел за ним, всегда отдавал ему при встрече салют.
Последующие три дня Арсений приходил на то же место и в то же время, но без кистей. Руки его были спрятаны в карманы очень теплого пальто. Он смотрел на шатер, на холст, на палитру, он смешивал краски, клал их на холст и все запоминал. А дома он дописывал картину, переводя свой взгляд с холста на горячий чайник, и разговаривал с горнистом, который просил его вместо проволоки дописать ногу… И Арсений уступил.
Еще студентом Арсений вырезал из журнала иллюстрацию картины Никола Ге «Что есть истина» и повесил ее на стену. Яркий солнечный свет освещал каменный пол, на котором стояли Пилат и Христос. И они говорили друг другу… И смысл картины как бы сразу был понятен: у каждого своя истина. Иногда, в суете дня, эта маленькая иллюстрация перекрывалась принесенным с реки только что записанным холстом. Перекрывалась на несколько лет. Пока виноградарь не снимал ее со стены в обмен на большую бутыль вина.
; Арсений, тут у тебя какие-то мужики о чем-то разговаривают.
Виноградарь был человеком образованным и деликатным и часто подшучивал над улыбающимся по делу и без блаженной улыбкой художником.
; А я все думаю: где и что я забыл. Кисти все проверяю, холсты. Нашлась пропажа…
Но через какое-то время Пилат и Христос завешивались сушеной рыбой. Потом подаренной ему благодарным покупателем большой соломенной шляпой, потом едва начатым холстом…
Иногда Арсений подходил к иллюстрации вплотную, чтоб послушать через связку сушеной рыбы, о чем говорят Пилат и Христос. Да слышал только то, что читал в критических статьях. И повторял самому себе: «Смотрю в книгу, а вижу фигу».
Месяц назад Арсений решился поговорить с ними о жизни и о смысле этой самой жизни. Он снял со стены иллюстрацию и написал Понтия Пилата и Христа прямо на стене, на обоях в натуральную величину. Вот чтобы вместе с ними стоять, слушать их и говорить им. Хоть Арсений и пытался перенести на стену тех самых Пилата и Христа, все же у него получились они какие-то современные и даже узнаваемые. Арсению все время казалось, что этих двоих он совсем недавно где-то видел. По одному и даже вместе вдвоем: один из них ловко стучал по высокому, круглому гранитному столу пересохшей воблой, крепко держа ее за хвост в пивной «Волна», а другой внимательно, но с иронией смотрел в раскрытый журнал «Вопросы философии» и такую же сушеную воблу за тем же столом резал острым ножом…
Да, да, да! У каждого своя истина. Вот Понтий Пилат сейчас выйдет на улицу в дорогой, расшитой золотом одежде, и его встретят просители. Они склонят головы перед ним до земли, они протянут к нему руки: «Спаси, дай, помоги». Просители протянут к нему руки как к богу: «Измени мою жизнь к лучшему». И Пилат подзовет пальцем к себе просителя, и исполнит его просьбы, и сделает его жизнь лучше, о чем даже проситель не мечтал… Нет, мечтал, просил Бога об этом… И вот свершилось. Один из толпы станет жить лучше… А Христа распнут на кресте. Вот они только стояли вдвоем… Зло и Добро в каждом человеке. Николай Ге – гений. Арсений очень долго смотрел на этих двоих… Очень долго. И ему стало казаться, что эти два разных человека – и есть один человек. И к месту пришлись недавно прочитанные строки: «И бил и бит за дело и за так» (Михаил Харитонов).
В ресторане Марина раздавала много автографов студентам, много шутила над молодежью, целовалась с бородатыми художниками, пила вино, даже спела песенку с эстрады про себя, написанную ее вторым мужем, всем улыбалась и уверяла всех, что все еще впереди: «У всех еще все впереди».
Марина все же решила встретить на реке Богомолова. Она отправилась вверх по течению реки и села на теплоход «Счастливый граф».