софья андреевна

Софья Андреевна

Голубое небо, солнце, облака, небольшие тучки и даже совсем небольшой теплый дождь, который едва долетал до земли, чтоб люди с восторгом подняли взгляд вверх и воскликнули: «Да откуда он?! Ах, какое красивое небо!» А другая половина на той же палубе теплохода, которой не досталось дождя, взымала руки к небу и просила: «И мы хотим!» Легкий ветер был попутный и чуть подгонял всех, кто просто спускался по течению реки.
Маленький пароходик «Землепашец Толстой» и большой теплоход «Чудесный граф» медленно шли рядом.
В огромной глади воды отражалось голубое небо, на котором сверкающий белый теплоход был огромным легким облаком, и это облако само плыло по течению реки. Легкий джаз легким ветром разносился во все стороны… Нет, ни ветром, а легкими танцевальными движениями счастливых пассажиров на палубе. На теплоходе вдруг все пассажиры начали танцевать под легкий джаз, и даже те, кто сначала просто переставлял ноги под музыку, сидя в кресле с красочными журналами в руках, встали и начали разгонять джаз во все стороны. Долго, тихо, красиво… Будто этот теплоход отчалил от одного континента с танцующими и счастливыми пассажирами через океан к другому континенту и совсем, совсем никуда не спешил.
С невысоких бортов «Землепашца Толстого» в обе стороны торчали длинные ветки орешника с привязанной к ним леской и поплавками из винных пробок и гусиных перьев в долгом ожидании клева. Но вот и поплавки на волнах тоже стали покачиваться в ритме легкого джаза.
Лев Николаевич в шляпе и без шляпы ходил босиком по съемочной площадке, по палубе, жестикулировал, внимательно смотрел на небо, стоя, что-то записывал. Паша решил во время съемок писать небольшой рассказ – самому быть писателем. Он легко садился на серую, красивую лошадь, обнимал и целовал ее. Но с какой-то горькой обреченностью смотрел в объектив на зрителя. И все упрекали Пашу за этот его взгляд: «Паша, где вера Льва Николаевича в счастливое будущее потомков?» Осветители даже пробовали, прячась за лошадь, щекотать тонкой веточкой Пашины босые стопы.
Молоденький рыбак в маленькой деревянной лодке недалеко от берега уже долго крепко держал удилище в обеих руках. Вот сейчас он должен был вытянуть из воды огромную рыбину. Рано утром родители отправляли его за большим уловом – отец усмехался, а мать говорила всем, что рыбина будет и большая, и красивая, и она поделится ею с соседями. Рыбак даже привязал удилище к лодке, чтоб огромная, красивая рыбина не смогла уйти от него. Он всегда помнил рассказ своего деда о том, что тот пятиклассником поймал очень большую рыбу, и после этого все взрослые мужики стали называть его по имени отчеству. А вот он уже перешел в восьмой класс…
Ах, как чайки иногда точно повторяют перекличку между судами и несут ее по всей реке:
 – «Землепашец Толстой», принимай гостей – два человека. Актрисы. Мама с дочерью. И торт от нашего стола и от чистого сердца.
– «Чудесный граф», дам примем – за торт спасибо, ответим живой щукой…
– «Землепашец Толстой», через час верните дам обратно в целости и сохранности. Сегодня спешим.
– «Чудесный граф», у нас обед по расписанию…
На пароходике все выстроились для встречи гостей. Ироничные, внимательные взгляды совсем не смущали двух женщин в дорогой, стильной одежде для отдыха на огромном комфортабельном теплоходе. Вот как будто они только что сошли с беговой дорожки в элитном фитнес-клубе и ждут похвалы от своего тренера: «Голубушки, как хороши!» И цвет губной помады, и красивый загар со следами от снятых дорогих украшений, и неотразимые улыбки чайкам и людям, да все равно кому, и готовность расцеловаться со всеми-всеми… Все это повисло в тишине. Потому что никаких актрис на «Землепашце Толстом» не ждали. Особенно с «Чудесного графа».
Захар Григорьевич усадил дам за стол, налил в граненые стаканы чай из самовара, долго улыбался им, сам шумно пил чай из блюдца, ел торт, а потом очень ласково, как мог, сказал женщинам, что Софья Андреевна в кадре не появляется. Что только совсем небольшая фотография ее висит на стене, и показана она мельком. Вокруг никого не было, и женщины стали упрашивать Захара Григорьевича дописать сценарий, не лишать зрителей удовольствия видеть молодую, красивую, восхитительную Софью Андреевну. Ведь только благодаря ей, очаровательному человеку, ангелу, он смог творить. Невозможно было не творить! Она красивая… Уже есть договоренность взять платья в музее, чтоб сшить точно такие же. И есть художник, который сделает очень красивые афиши. Они, мама и дочь, сыграют Софью Андреевну в разных возрастах. На теплоходе «Счастливый граф» все хотят увидеть фильм с их участием, их уже поздравляют с прекрасным исполнением ролей, фотографируются с ними и берут у них интервью.
– Для нас небо стало выше, все люди стали добрее, счастье у каждого совсем рядом, оно уже обнимает каждого. Да поймите вы – это святой человек! – мать крутила дочь перед смутившимся Захаром Григорьевичем. – Это красивый, святой человек! Зритель обязательно должен ее увидеть, зритель обязательно ее полюбит! – Дочь была усажена на стул. – А сколько мук пришлось претерпеть Софье Андреевне! Бедной, святой Софье Андреевне! Софья Андреевна святая! Только благодаря ей он написал романы. Она святая. Сейчас все только об этом и пишут.
– Мама, это не режиссер.
– Вы кто?
– Моторист.
– А где ваш главный? Где режиссер?
Паша подошел к ним в гриме и стал внимательно рассматривать обеих. Мать и дочь были похожи друг на друга. Паша, Лев Николаевич, стал объяснять им, что в сценарии Софьи Андреевны нет… И возмущению актрис не было предела. Солнце, солнце очень ласково светило… А в мире столько несправедливости. Сколько же в мире несправедливости! Вот Лев Николаевич, совсем как настоящий, стоял перед ними и отказывал им. И зачем он всегда засовывает свои руки за пояс?! Не поцеловал дамам руки, не похвалил их фигуры, не спросил, как их зовут! Совсем не восторгается ими.
– В сценарии фильма Софьи Андреевны нет?!
– Нет.
– Софьи Андреевны нет?!
– Нет.
Тогда мамаша вцепилась в дорогую бороду Льва Николаевича и начала так громко кричать, что выбежали все: и на пароходике, и с теплохода очень внимательно стали смотреть вниз на палубу пароходика.
– Тиран! Тиран! Ты делал ее жизнь невыносимой! Я тебя ненавижу! Я всегда тебя ненавидела, еще со школы!
Мамаша с Пашей в пылу борьбы повалились и стали кататься по палубе.
 На «Чудесном графе» устали от джаза. Все столпились у борта и с интересом наблюдали потасовку Льва Николаевича с их пассажиркой из каюты № 5, Элен. Даже стали аплодировать, делать ставки, комментировать погоню, предположив, что пробы идут очень удачно и фильм должен получиться не скучным. Поддержка зрителей Элен в погоне за Львом Николаевичем придавала ей еще больше справедливого гнева, она сначала почти не отставала от него и еще раз пыталась вцепиться в его бороду, будто это могло породнить их и решить все проблемы. Но Лев Николаевич, ловко убегая от преследовательницы по лестницам, большим бочкам, натянутым канатам, через какое-то время погони стал издеваться над преследовательницей: перепрыгивая с бочки на бочку, он доел торт и допил чай из горячего самовара, подбросив туда несколько огненных углей, а потом принялся за работу, когда Элен долго не могла перелезть через большой ящик, он стал дошивать левый сапог… Но когда погоня закончилась, он первый поднес ей стакан холодной воды.
Болельщики погони на теплоходе разделились поровну, и обе стороны жалели Элен:
– Ленка всегда была дурой.
– Елена Альбертовна всего добилась сама. Ее четвертый муж очень известный архитектор…
– И на десять лет моложе ее.
– Он обещает любить ее всегда.
– Да?!
– Красиво обещает… Все недочеты своих проектов он «гениально» обвивает плющом и цветами! Ха-ха-ха!
; А что еще надо, когда все есть.
Но с тех пор сближение огромного теплохода и маленького пароходика могло проходить очень эмоционально. В сторону «Землепашца Толстого» с «Чудесного графа» летели помидоры, яблоки и даже яйца от актрис и почитателей их таланта с очень громкими оскорблениями. С «Землепашца» каштаны едва долетали до высокого борта теплохода и дробью стучали «тра-та-та-та» по сверкающей обшивке. Но на теплоходе были и сочувствующие «Землепашцу» метатели, они прицельно закидывали в огромную, плетеную из лозы корзину на борту «Землепашца» кольца копченой колбасы и пироги с луком и получали за это три очка. Все же одно крупное куриное яйцо прилетело в голову Авроре Марковне… Потом она рассказывала, что у этого яйца были крылышки, и оно на удивление очень медленно и красиво летело, она никогда не надевала солнцезащитные очки, а солнце светило ярко, поэтому не могла точно определить траекторию полета приближающегося объекта, да и вообще всей картины этой баталии, она улыбалась приближающемуся красивому ядру, сделала несколько шагов навстречу. И даже хотела мягко его поймать. Свежее яйцо из холодильника было с печатью фермерского хозяйства «Фаберже», и оно как-то сумело перенести синюю печать на лоб знатока русской литературы. Тонкая скорлупа совсем не повредила кожу. Холодный желток моментально превратился в глазунью на разглаженном, светлом лбу… И все кричали восторженно, чтоб успокоить раненую Аврору, что это третий глаз, а яйцо, судя по печати, сегодняшнее, без цыпленка. И подносили ей зеркало. Аврора Марковна была в восторге. Она стояла в тельняшке… Она, как всегда, защитила русскую литературу: «Так стою и стоять буду». Все обещали наградить ее…
Битые яйцами и помидорами Филипп и Тимур, самые активные и бесстрашные участники этой небольшой войны, выходили на поклон под аплодисменты с обеих сторон. И к общему временному примирению обе стороны пели одну и ту же песню с чувством, громко, беречь силы уже было незачем: «Если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера»…
Потом пароходик отставал от теплохода, чтоб своим дымом не мешать пассажирам на теплоходе наслаждаться послевкусием победы. Вино, кофе, хруст французской булки… Ха-ха-ха! Победу отмечали на обоих судах. Колбасу и пироги на «Землепашце» делили поровну с аптекарской точностью. Вредные работы на пароходике были у всех.
Уголь на «Землепашце» экономили и паруса, главным из которых был экран кинотеатра «Родина», не снимали и удивлялись долгому, легкому попутному ветру.
 
Погоню Элен за Толстым снимали несколько профессиональных камер при очень хорошем солнечном свете. Ах, как Паша, Лев Николаевич, перелетал над камерами, он превращался в птицу… Поэтому ночной просмотр отснятого материала проходил шумно и очень эмоционально:
– Паша, Паша, ты гений! Вот если бы Лев Николаевич сам взглянул на эти кадры! Ты был ловок, элегантен, иглой ни разу не уколол себе палец, мы восхищаемся тобой и верим в тебя.
Элен с дочерью стали искать спонсора… Уговаривали долго знаменитого режиссера снять фильм про Софью Андреевну. И тот согласился…
А три дня назад на пароходик сели пассажирами-туристами для близкого знакомства между собой четыре человека: невеста с женихом лет по двадцать пять и их отцы. Невеста с женихом несколько лет общались друг с другом через Интернет именно как «жених» и «невеста»… Несколько лет – десять лет и один день! Они в шутку так себя назвали с самого начала общения, чтоб утвердительно отвечать всем на надоевший вопрос о женихе и невесте... Время шло, общение им было в радость, взаимные симпатии росли, но фотография на экране была только одна – та, единственная, десятилетней давности: «Мой жених – Глеб». «Моя невеста – София»… Так они договорились когда-то. Совсем небольшие фотографии. Они уже давно любили друг друга, но… Но так хотелось рассмотреть внимательно друг друга очень близко, потрогать друг друга, обнять друг друга, поцеловать друг друга… И отправиться в свой долгий путь.
Невеста с папой жили в Германии, а жених с папой – в Москве. И вот случилось: невеста со своим папой прилетела в Москву, чтоб увидеться и познакомиться воочию. Десять лет мечтаний о встрече! Все волновались в аэропорту. Вот как-то до сих пор была устроена их жизнь: спокойная, без разочарований, родитель не спеша вел свое чадо по ступенькам к пониманию жизни, и никто ему в этом не мешал. В Германии папа один воспитывал свою любимую и единственную дочь – в Москве папа один воспитывал своего любимого и единственного сына.
Ах, как теплый ветерок всех обнимал в аэропорту! Ах, как медленно они шли навстречу друг к другу, ах, как внимательно они смотрели друг на друга издалека… Остановились все, и даже самолеты, которые уже летели. Папы отвернулись и стали внимательно рассматривать облака и не знали, когда им повернуться обратно, и что они увидят, и что они хотят увидеть. Вот ведь могут жених и невеста не дойти друг до друга, постоять и разойтись навсегда, так и не коснувшись друг друга. Ах, а что такое первое объятие молодых людей?! Это все – это самое главное в жизни. Это как заново родиться или умереть. Или сочинить и спеть песню, которую будешь потом петь всю жизнь. Да, и эту песню будут слушать другие, и восхищаться ею. Или всего этого может не случиться. Потому что звезды не сошлись. Не сегодня… За что?! Глупый вопрос. Все это произошло уже когда-то давно, до вашего рождения, эх, за сто лет до вашего рождения. Папы воспитывали свои чада и были счастливы. Но вот пришла пора подниматься еще на одну ступеньку. Пора – не пора. Одинокие папы уже очень долго стояли и смотрели на облака и восхищались ими, да разве могут быть облака неинтересными?!. А потом наступила какая-то тишина: пассажиры давно разошлись, самолеты улетели, облака остановились, сильно сжатые цветы в руках пап завяли. А их никто не звал…
Две фигуры слились в одну. Минута, другая, третья, четвертая… Их объехала поливальная машина и скрылась из виду. А они обнимали и целовали друг друга… Как будто это клятва на долгую жизнь. На долгую их жизнь, вот какой бы она ни была. Да кто-то уже давно написал на стене: «Глеб + София = любовь».
Счастливые папы шли друг к другу и совсем уже не смотрели на обнявшуюся парочку. Каждый был уверен, что с этим человеком, которого он сейчас крепко обнимет, будет выпито много вина и будут долгие, интересные разговоры, задушевные разговоры, а с кем еще так долго говорить о жизни. Вино обоими было приготовлено, чтоб выпить в аэропорту всем вместе за «любовь и за дружбу».
На широком поле, среди огромных железных птиц Господь с трудом разомкнул их объятия, и они стали называть друг друга мужем и женой. Вот когда-то жених и невеста… Потому что уже не могли жить друг без друга, и им надоело уже называть друг друга женихом и невестой. И теперь на них никто не обращал никакого внимания. Да как много в аэропорту таких молодых, красивых, влюбленных! Папы катили за собой чемоданы на колесах, спорили по-детски, чье вино лучше, артистично, по-доброму, со смехом коверкали русскую и немецкую речь и даже не следили, как за ними поспевают их чада. Генрих и Митя сошлись на том, чтоб плыть по Волге. А потом, когда-нибудь, будут плыть по Рейну. Молодым было все равно куда плыть – они крепко держали друг друга за руки.
Паша в гриме Толстого и с радостью Толстого встретил в назначенное время своего друга Митю с его компанией на берегу. С высокого берега Паша, Митя, Генрих, Глеб и София смотрели на широкую реку, маленький пароходик «Землепашец Толстой» и весь мир. Паша долго рассказывал им, почему съемки затянулись, почему нет самой главной картины фильма – «Пашни». Нет, график соблюдается… Как и какое поле пашет Толстой. Уже стали перегорать… Каждый день все в фильме хотелось усложнить и упростить… Все усложнить и упростить одновременно. Кажется, что все уже снято, а потом кажется, что ничего еще не снято. Ха-ха-ха! Снять красивый фильм не просто… Митя полез в карман, когда понял, что деньги у Паши совсем закончились. Но вытащил из кармана записку-напоминание… И спросил у Генриха, как зовут его жену, маму Софии, и где она сейчас? На этот вопрос легко было ответить Льву Николаевичу. И Генрих ответил Льву Николаевичу: «Она поступила неправильно – она неправильно полюбила другого человека. И мы о ней ничего не знаем. Вот совсем никакого сюжета. Так захотели обе стороны».
На пароходе очень тепло встретили эту четверку.
На носу пароходика из ненужных декораций соорудили «шалаш» для Глеба и Софии с коврами и подушечками… И им шалаш понравился. Да как он мог не понравиться… Три дня и три ночи Глеб и София ходили босиком по звездному небу, по облакам, обходили горячее солнце; плавали в реке и боялись акул, которые могут откусить ногу любимого человека.
Аврора Марковна с Захаром Григорьевичем останавливали тех, кто из благих побуждений пытался нарушить идиллию Софии и Глеба и звать их в общий хоровод.
– Как только вокруг меня собирались люди, Захар Григорьевич, то я начинала их учить жизни. Вытаскивала свой нос из книги и учила их жить. Вот была у меня такая обязанность, миссия. И если кто-то невнимательно слушал меня, то я своей длинной указкой и под присмотром строгих взглядов великих писателей возвращала его на тропу справедливости и доброты. И я это делала без каких-либо внутренних возражений… Ха-ха-ха! Да кто со мной мог поспорить, когда у меня за спиной они! А теперь я молчу или спорю и долго выслушиваю оппонента. И совсем не уверена, что возьму над ним верх. Дома, в одиночестве я готовилась вразумлять людей: как надо жить. И в залах музея я вразумляла их. И все было понятно и им, и мне. В музейной прохладе, в музейном тепле и безветрии… А на улице палит солнце, льет дождь, трещит мороз… Пролетают дорогие лимузины по лужам… Ароматно пахнет кофе… Кто-то предлагает кому-то купить загородный замок… Взять в долг и стать богатым или банкротом…
; А у меня, Аврора Марковна, есть большой дачный участок в красивом месте. Двадцать лет тому назад я его купил и посадил там яблони. И с тех пор я там не был. Он весь зарос. Но яблони, которые я посадил двадцать лет назад, выросли и дают плоды. Я свои красивые яблоки видел через спутник. Ха-ха-ха! И когда я ем яблоко, то сравниваю его со своим и всегда в пользу своего. Ха-ха-ха!
; Это преступление…
; Я, Аврора Марковна, только вам об этом сказал. Духу хватило. Перед всем миром стыдно. Мне адвокат нужен, чтоб поехать в свой сад… В наш сад.
; Хорошо. Я варенье из яблок буду варить…

На душистом сене, приготовленном для Букета, лежали Дмитрий и Генрих и смотрели на небо. Они совсем не хотели разлучаться. Проплывали облака, как фотографии их жизни в семейном альбоме, и они по очереди рассказывали о себе. Рассказывали о себе не чужому человеку, а родному, с которым долго-долго не виделись: «Вот видишь облако – это мой дядя, мамин брат…» Появились звезды – несбывшиеся мечты, и про них тоже надо было рассказать. Они засыпали, просыпались и все говорили, говорили…
С берега владелец парохода обращался уже к Захару Григорьевичу и грозил ему тюрьмой, если он не развернет пароход. И что он его не пускает дальше. И Захар Григорьевич отвечал по всей глади реки словами Пьера Безухова: «Ха-ха-ха! Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня – мою бессмертную душу! Ха-ха-ха!»
Под утро Букет пришел на свое место, мирно растолкал Митю и Генриха и лег посередине. Митя и Генрих спросили друг у друга: «Ты где?» – и, услышав в ответ: «Я здесь, здесь», – продолжили сопеть уже втроем.