Сэконд

Вышли небольшие дети гурьбой с ивовыми лукошками из леса сибирского на опушку и решили немножко передохнуть, да онучики свои просушить после блужданий по лесным чащобам.
И ещё удумали слегка почистить грибы, собранные специальными ножичками для подрезания.
     А на опушке из холмиков везде торчат какие-то ветки высохшие и мешают ребятишкам поудобнее устроиться – топорщатся во все стороны, как руки костяные и норовят как-то уколоть или прицепиться к чему-нибудь...
Поэтому детки с холмиков-то эти веточки немножечко пообломали и устроились как следует, чтобы сидеть было поудобнее.
– А скажи-ка, Аксиньюшка, ты рыжиков-то достаточно насобирала? А то барин серчать начнёт, да и выпорет нас всех плёткой или пошлёт на конюшню.
– Угу, Ерофеич, насобирала совершенно достаточно, как было велено – я ещё и масляток на тропиночке встретила – и их насобирала тоже, как следует, для красоты и полезной питательности.
– Молодец ты у нас, Аксиньюшка, всегда отыщешь что-нибудь этакое интересное.
– Спасибо тебе, Иван Фёдорович, на добром слове, а ты чего всё молчишь, Николенька?
     А имена у этих деток, неизвестно почему, были какие-то мудрёные: Иван Фёдорович, Ерофеич да Николенька с Аксиньюшкой.
Отчего так – совершенно непонятно, а ведь это обычные славные местные детишки примерно одного возраста.
Наверное, эти странности для нас странные, а в тех сибирских краях к таким казусам население уже совсем привыкшее и поэтому не удивляется, если пятилетнего малыша там запросто называют каким-нибудь Олимпием Сильвестровичем.
Так что ничего, как-нибудь потихоньку и вы привыкнете, я думаю.
     Чистят ребятки ножки грибковые и ведут между собой беседу неторопливую.
– Вот скажи-ка ты мне, Иван Фёдорович, а смог бы ты пожить две недели в Америке на всём готовом?
– Никак нет, Ерофеич, не смог бы.
– А чего так?
– А потому что для этого нужно знать, в какой именно Америке проживание будет – в Северной или Южной, а так, если не знаешь, то очень туго тебе придётся с такими условиями неопределённости.
– Ну, хорошо, хорошо, тогда скажу уточнение – в Северной Америке смог бы?
– И снова мой ответ – нет! Потому что именно там, в Северной Америке, все граждане уж очень любят нюхать друг друга и чуть что говорят: – "Нужно тебе, товарищ, душ принять посрочнее", а я так не могу. У меня потом от этого даже душа вся чешется по-чёрному.
– А ты что скажешь на это, Аксиньюшка?
– При всём моём уважении к тебе, дорогой Ерофеич, я считаю, что лучше надеть что-то посконное, даже не глаженое, но чистое и опрятное. Тогда и нюхать будут веселее и здороваться будут издалека как следует.
– А вот ты чего всё молчишь, Николенька?
– Я то-то? Да вот, Ерофеич, всё думаю про царька одного непутёвого. Прочитал недавно сказочку про царя пожилого и Конька-горбунка, который дела всякие проворачивал насчёт Царь-девицы молоденькой.
– Ну так и нам расскажи тоже, мы очень любим всякие истории про царей и проворачивания интригующие.
Даже Аксиньюшка подвинулась поближе к Николеньке – стало и ей любопытно – что же там такое, интересно, поучительное напечатали.
– Ну, ладно, только чур – не перебивайте, а то я и так плоховато помню:
Тара-ра-ра, тара-ра-ра!
Эх-ма, тра-та-та!
Царь-Девица говорит:
Должен челядь ты заставить
Три котла больших поставить
И костры под них сложить.
Первый надобно налить
До краев водой студеной,
А второй — водой вареной,
А последний — молоком,
Вскипятя его ключом.
Вот, коль хочешь ты жениться
И красавцем учиниться —
Ты без платья, налегке,
Искупайся в молоке;
Тут побудь в воде вареной,
А потом еще в студеной,
И скажу тебе, отец,
Будешь знатный молодец!»
Тара-ра-ра, тара-ра-ра!
Эх-ма, тра-та-та!
Царь велел себя раздеть,
Два раза; перекрестился,
Бух в котел — и там сварился!
Вот так-то, братцы – царёк этот всё про себя, да про себя только и заботился, про всякие свои хотения, а про народец и не думал вовсе. Вот и достукался до такой своей мучительной погибели.
– Это же надо такое учинить себе мучительство – в котёл с кипятком прыгнуть совсем без порток!
     И тут же где-то совсем рядышком, какой-то глухой стон послышался – "Ох, душно мне! Ох, тошно мне!".
Переглянулись ребятишки на это и даже поёжились немножко из-за мурашек, которые на коже высыпали.
Открылся вдруг холмик, тот, что как раз посерёдке опушки, со скрежетом и дымком табачным и оттуда показался чей-то совершенно лысый череп, но с бородой как у дедушки Мазая какого-нибудь, и в красивом вязаном колпаке с небольшим помпончиком.
Вылез черепок этот наружу и подмигнул деткам своей правой черепной глазницей, и даже помахал левой костяной рукой в знак приветствия, потому что у него правая рука была совершенно обломана.
– А я как раз и есть тот "царёк", которого вы тут ненароком вспомнили.
Полежал я тут, во глубине сибирских руд, с разными гражданами пообщался и понял простую Истину: нужно было не гоняться за всякими шемаханскими красотками, а заботься о простых людях и заботы их выполнять как подобает, со всем своим царским усердием.
– Какой у тебя, царь, славный колпачок, это ты сам, что ли, связал в свободное время?
– Ааааа, это мне один коллега, тоже сосланный, подарил недавно с оказией, сказал, что забежал в "Секонд" полюбопытствовать, а там как раз получили партию товарную то ли из Нидерландов, то ли из далёкой Австралии.
Ну, ему там и всучили по дешёвке вот такой тёплый колпачок хорошего качества.
Хочешь пощупать, Аксиньюшка?
– Ух ты, какой помпончик мягонький!
– Ну да, я и говорю – отличное качество, из настоящей шерсти очищенной и цена приемлемая.
Чпок – и снова в холмик по-быстрому закопался. Даже никакого простого "гудбая" не сказал.
И опять сидят ребятки одни и снова грибы свои очищают от всякого мха и слизняков грибных забавных двухрожковых.
Каждый что-то думает своё, очень нужное и полезное.
И Николенька очень крепко призадумался – всё никак не идёт у него из головы это название чудное – "Секонд", где тебе ненароком могут всучить какую-нибудь вещицу удивительную.
— Вот вырасту побольше и обязательно зайду в "Секонд" за каким-нибудь совершенно качественным предметом первой необходимости, а то наши онучи всё дорогу потеют и портятся.
А через 3 года заменили все слова иностранные на наши исконные -– переименовали "Секонд" в «Утиль», и Николенька теперь уже никогда не сможет найти себе что-то удивительное и полезное для употребления.