Зап-ки сл-ля. Кн3. Горьк хлеб сл-ля. Хабаровск 4

Моя «приморская командировка» была посвящена другому начальнику участка из привлечённых мной - капитану Смирнову М.Е. Особых усилий для его «раскалывания» не потребовалось. Подробно написал сам, когда, на какую сумму, как и с кем воровал.
А вот когда трибунал над делом «надругался», Миша «дрогнул». Нет, не он писал на меня гадкие жалобы. Его отец. Но не думаю, что совсем уж без согласования с сыном. Стержень не тот у человека. Это явно не Дмитриев, не Родичев, не Афонский. Те умели проигрывать.

Начало августа в 1984 году на Дальнем Востоке выдалось очень дождливым. Все речки вздулись и превратились в реки. В реки же превратились и все дороги. Уровень воды в Амуре поднялся на несколько метров. В Благовещенске вода дошла до уровня самой набережной, а она довольно высоко над водой.
В это время я прибыл в город Сковородино. Меня там встретил мой будущий начальник по Главной военной прокуратуре, а тогда заместитель военного прокурора местного гарнизона майор Яковлев Ю.П. Жаловался мне, как представителю вышестоящей организации, на своего начальника подполковника Чернова В.Г. А в выходной день организовал мне поездку в древнюю столицу амурских казаков город Албазино (85 км от Сковородино). Там мне экскурсию проводила хранитель местного музея. Я ходил по сохранившимся валам казачьей крепости и удивлялся, как могут местные жители устраивать на историческом объекте футбольное поле.

Албазино – первое русское поселение на Амуре. В 1651 году Ерофей Хабаров занял укрепленное селение даурского князька Албазы на Амуре недалеко от слияния рек Шилки и Аргуни, напротив устья реки Албазихи. Позднее (в 1665 году) здесь обосновались русские казаки, промысловики и крестьяне. В 1682 году было образовано Албазинское воеводство, в которое вошло Приамурье по обоим берегам от слияния рек Шилки и Аргуни.

 
Эти фотографии сделаны мной по пути из Сковородино в Албазино. На них видно, как дороги превратились в реки.
 
А на этих фотографиях я уже в Албазино. Осматриваю то, что осталось от казачьей крепости 17-го века.
Кочуя всё лето по гарнизонам, и заглядывая там в магазины, я приобретал жене и детям что-то красивое из одежды, обуви, игрушки и украшения. Расходовал на это свои суточные, которые мне выдавались на питание. Экономил на себе. В столовую заходил только на обед. Утром и вечером кушал в номере. Покупал булку хлеба, помидоры и что-то к чаю. Зато к приезду семьи из Махачкалы каждому из них были многочисленные и хорошие подарки. Как они этому радовались!
Почему я сейчас об этом вспомнил? Как-то у меня на даче сложилась критическая ситуация. Выяснилось, что крышу на бане мне сделали с нарушением технологии. Её надо было срочно переделать, не прекращая других работ. Потребовалась очень большая сумма (450 тыс. руб.). 100 тыс. рублей надо было где-то одолжить. Не без колебаний обратился к сыну Денису (с дочерью Натальей у нас уже который год общения совсем нет). Не безвозмездно просил, а в долг и всего на месяц. И не сию минуту, через три недели. И сумма, в общем-то была для сына не неподъёмной (у него зарплата 160 тыс. рублей в месяц), но сын мне «с порога» отказал: «Мне надо машину на ТО (техобслуживание) ставить. А потом мы собирались съездить к тёще в Белоруссию в отпуск». Никаких вариантов (дать хотя бы часть требуемой суммы) не предложил. Как-то не подумал, что раз уж отец обратился за помощью (и это впервые!), то, значит, сам решить проблему не может, и кому, как не сыну ему помочь. Нет! Постарался перевести разговор на другую тему и попрощаться: «Ну, ладно, папуль. Пока!»
Это тем более «не смотрится» на фоне того человека, который согласился мне помочь. Совершенно чужой. Я даже фамилии его не знаю. Знаю, что зовут его Эльнур, и он из Азербайджана. Несколько лет назад он снимал у Галки квартиру. Встречаясь после этого с ним в магазине, здоровались, разговаривали на ничего не значащие темы.
После отказа Дениса, обратился к Эльнуру. Больше, и правда, было не к кому: «Русские отказали, может азербайджанец даст». И он не отказал: «Я подумаю, где можно взять, и постараюсь дать Вам всю требуемую сумму». Чужой человек взялся «подумать, где можно взять» (ему, а не мне). У родного сына такой мысли не возникло. Получается, дурно я его воспитал.

Специально для сыночки, если он будет это всё читать (запись в дневнике):
Завтра (07.10.2017 г.) мне надо рассчитаться за работы на даче. У меня две недели давление стабильно держалось 150-160/90 (это утром-то!), так переживал (смогу ли рассчитаться). Вчера поздно вечером Эльнур с женой вызвали меня на улицу, чтобы передать одалживаемые мне деньги. Там были и доллары, и рубли (в основном, тысячными купюрами).
- Вы не удивляйтесь. Нам пришлось брать деньги отовсюду, чтобы собрать требуемую сумму.
Кто-то скажет, что мне просто повезло встретить такого человека. А как бы мне хотелось, чтобы мне «повезло с сыном»!

К началу сентября 1984 года моя семья возвратилась из Махачкалы. Денис у нас шёл в школу (в первый класс). Повели его в школу всей семьёй.

 
На этом снимке мы забираем его из школы после занятий.

Моё письмо в Развильное (27.09.84 г.):
Здравствуйте, мои родные!
У нас сейчас горячая пора, Деня пошёл в школу, а Таня – на курсы кройки и шитья. Трудно, конечно, тем более, что Деня в подготовительную группу в садике не ходил, читать и писать не умеет, в отличие от других детей. С ним надо заниматься, а он гулять хочет. Но, тем не менее, уже узнал много нового и, по-моему, втягивается в учёбу.
У Наташи лезут зубы, и она тоже капризничает. За день они с Деней так Татьяну намучают, что жалко её. Прихожу домой, беру Наташу и хожу с ней. пока не подойдёт время ей спать. Но и Наташка лучше себя ведёт, чем первое время после приезда.
С Таней и детьми приезжал Василь со своим другом, жили у нас две с половиной недели, пока не закончился отпуск. Хабаровск им очень понравился, не хотели уезжать.
Получили мы уже посылку с развиленской картошкой. С большим аппетитом я ел наш болгарский перец. Соскучился уже, но работа пока не позволяет идти в отпуск, да и Деня пошёл в школу. Разве только получится в конце декабря.
До свидания.
Толик
 
 
 
 
 


Присмотрись: твоя путеводная звезда может оказаться и на папином погоне.
(армейская мудрость)
 
Вот иллюстрация слов из письма Татьяны, о том, что у нас в ДВО часто проводили учения и подпимали ночью по тревоге. В один из таких «тревожных» дней я забежал домой, и Татьяна сфотографировала меня с детьми в полевой форме. Деня нацепил мой парадный китель и был «почти, как папа». Он в то время, как обезьянка, всё копировал меня.
Да, и не удитительно: отца он тогда любил, даже более того – боготворил, жил среди военных и общался в их кругу.
Потом, правда, Татьяна вытравила в нём любовь к отцу и всякое подражание армейскому и отцовской службе:
- Не нужна ему армия! Да, и школа не нужна! – орала она в Махачкале во время наших ссор из-за того, что Денис не учится. – Василь из Израиля пришлёт вызов, уедем туда, Денис будет работать в ресторане поваром. Вот так будем жить! (пальцем показывала «до горла»).
И Деничка молчал. Соглашался. Он во всём тогда с матерью соглашался. Лишь бы работать и учиться не заставляли.
Я как мог противился этому. Я был уверен, что Денису могу помочь в определении на жизненном пути только я. И сделать это я могу только, если он будет в армии, где я располагаю каким-то авторитетом.
Когда в той же Махачкале я узнал, что призывная комиссия признала сына негодным к венной службе, я (в то время я служил в военкомате республики) тут же выехал туда, на глазах у членой комиссии разорвал призывную карту и потребовал провести обследование заново:
- Мой сын должен служить в армии! Пусть не в режимных частях, куда не подходит по состоянию здоровья! Да, хоть в стройбате! Иначе грош цена моим призывам к молодым дагестанам о необходимости отдать Родине свой долг! А как будут расцениваться после этого мои действия по привлечению ответственности уколоняющихся от призыва?!
Это была правда, но не вся. Я знал, что если сейчас сына «отобьют» от армии, я ему ничем не смогу помочь в получении образования, да и потом в службе.
Всё произошло, как я и «загадал». Сына призвали в армию. Пусть в стройбат, но оттуда я «поступил» его в военный университет на следственный факультет. Мой авторитет не позволил отчислить его с учёбы на первых порах из-за невыполнения им спортивных нормативов (у него с детства из-за недоношенности была атрофия мышц, и он не мог прыгать, бегал слабо и т.д.). Сын окончил университет в 2002 году, пока я ещё служил. Я был на его выпуске на Подлонной горе. Красивый из него офицер получился.
Татьяна благодарила: «Спасибо за сына!». О своих бредовых идеях об Израиле и работе там в ресторане при этом не вспоминала. Конечно, никто никакого вызова им туда не прислал.
 
На верхних снимках сын на Поклонной горе в Москве во время выпуска. На нижней фотографии я с сыном в его кабинете в ВП Сертоловского гарнизона (ЛенВО). Пока я служил, я дважды навещал его там. Он, как когда-то и его отец, был признан лучшим молодым следователем округа.
Правда, что обидно мне было, на рабочем столе в кабинете сына стояла не фотография того человека, который дал ему «путёвку в эту жизнь» - полковника юстиции из Главной военной прокуратуры, а прапорщика внутренней службы – матери, которая чуть было не загубила его жизнь «на корню».
Потом он связь с отцом прервал, и служба у него покатилась «под откос». Его переводили из гарнизона в гарнизон. Со старшего следователя он скакился опять на просто следователя. Ему перестали давать ответственную работу и стали просто гонять «батраком» в другие прокуратуры. То есть он просто деградировал, рассорился с руководством. Поддерживай он со мной контакты, такого бы не было. Я бы своевременно предпринял должные меры, чтобы исправить ситуацию.
Татьяна и Наталья в разговорах со мной осуждали Дениса за неправильное поведение, а надо было просто направить его к отцу. Татьяна, правда, старалась, предлагала ему «советоваться» с отцом по расследуемым делам и, вообще, во всём стараться походить на отца («Какой он аккуратный во всём! Как убедительно может говорить! Как готовит документы!»). Прозрела, наконец.
И вот, наконец, сына из ВП Новгородского гарнизона направили «батраком» в Главное военно-следственное управление, и он позвонил отцу. Я тут же ухватился за мысль добиться его перевода в Главное военно-следственное управление. Денису эта мысль тоже понравилась. Он давно уже «перехаживал» срок на присвоение звания «подполковник юстиции», а должность в Новгороде у него была «майорская». Вместе мы и принялись «пробивать штробу». Я позвонил своим сослуживцам: начальнику следственного управления генерал-майору юстиции Барсукову С.Г. и старшему следователю по особо важным делам Данилову В.В. с просьбой поддержать перевод. Оба согласмились помочь и своё слово сдержали. Всё руковордство военно-следственного комитета было уже «чужим» (выходцы из ФСБ РФ), надо было найти «выходы» на них. По этому поводу обратился к бывшему ФСБ-шнику, который занимал важный пост советника при руководителе Федерации профсоюзов всей страны Шмакове. Он звонил, просил, зондировал обстановку. Не хочу сказать, что состоявшийся перевод сына в Москву, тем более с повышением, был делом только моих рук. Но, безусловно, мой вклад там есть. Я выполнил своё предназначение.
Сын сейчас служит в ГВСУ СК РФ, на хорошем счёту у руководства, получил звание «подполковника». Отаётся мечтать, чтобы получил и «полковника».
Короче, звезда на отцовском погоне, стала для сына, действительно,  путеводной звездой. И он заявляет: «Мой сын будет только офицером - военным следователем!»  Дай-то Бог!

В октябре (15-19.12.84 г.) я 5 дней провёл в Улан-Удэ. Очень интересный город. Побывал здесь в театре, буддийском храме (дацане). Покушал позы (местные пельмени), попил местный солёный и жирный, но очень питательный, чай на молоке. Короче, составил представление об этом городе и Бурятии в целом.
А вообще-то я приезжал проводить обыски и допросы в Ставке Верховного главномандования ВС СССР по Сибири и Дальнему Востоку. Она километрах 20-30-ти от города в прекрасном сосновом бору.
 
На этом снимке Наташе не больше годика, то есть снимок сделан осенью-зимой 1984 года.

Моё письмо в Развильное (15.11.84 г.):
Здравстивуйте, мои родные! Я близко от вас, но приехать не могу, не позволячет время. Я в Башкирии: был в Уфе, теперь вот приехал в Стерлитамак. А в понедельник у меня самолёт на Хабаровск. Всё время на колёсах (или на крыльях), одним словом – в пути. Прошли ноябрьские праздники. Слава богу, я не дежурил, отдежурил до праздников. Все дни провалялся дома. Простыл и я, и вся моя семья. У нас в этом году плохо работает отопление, а уже холода. Кстати, пролетал Иркутск, там минул 28, в Томске – минус 20, в Уфе – до минус пятнадцати.
Через месяц - в отпуск. Говорил об этом сам прокурор. Правда, агитировал за то, чтобы проводил отпуск неподалеку от Хабаровска. Я ему сказал, что хочу поехать в санаторий в район Кавминвод. Он мне ничего на это не сказал, но теперь надо добыть путёвки, что далеко не просто.
Дома всё по-прежнему. Таня воюет с детьми и очень устала. Денька стал грубить, огрызается – это отрицательные результаты того, что пошёл в школу, перенял от товарищей худшее. Наташка уже стоит и делает первые шаги.
На 7-е вспоминал, как приезжал из университета на этот праздник, как, сидя за столом, смотрел с тобой и папой парад. Здесь и парад-то московский передают только вечером. Соскучился по вас, по дому.
На 7-е у нас был праздничный салют. Всей семьёй выходили смотреть его на набережную. Наташка впервые видела его осознанно. И интересно было видеть её реакцию: как она улыбалась, как вслед за другими людьми кричала что-то навроде «ура».
Пока у меня всё. До свидания. Толик.
 
 
Во второй половине декабря меня отправили в отпуск. С 19 декабря 1984 года по 13 января 1985 года у меня с Татьяной была путёвка в Ессентукский военный санаторий.

Новый (1985-й) год мы с Татьяной встретили в Ессентукском военном санатории. Невесело, скучно. Пошли в какой-то санаторий, но… Лучше бы в своём номере (а у нас он был отдельный, правда, в старом корпусе, без удобств) посидели вдвоём. И вообще, в это время там делать было нечего. Серо, сыро. В своём армейскгом полушубке, в котором на Дальнем Востоке я не чувствовал холода, здесь я мёрз. Сырость заползала в меня отовсюду.
И тем не менее это был отпуск. Отдых от детей (мы их оставили у моих родных). Это знакомство с новым для нас обоих регионом. Я записался на все экскурсии, объездил все курорты региона и всё интерсное в окрестности.

 
На фото я снят на фоне Эльбруса

 
А на этом фото мы там же с вдвоём с Татьяной.

Мы много гуляли, ходили в кино. Фильм «Любовь и голуби» впервые посмотрели именно там в кинотеатре неподалеку от санатория.

Через двадцать семь с лишним лет я приеду сюда снова, вначале один (ноябрь 2012 года), потом (в августе 2013 года) уже с новой семьёй, и буду икать «места» из своего первого посещения курорта. Но того корпуса уже не будет (его снесут), а кинотеатр, где смотрели фильм «Любовь и голуби», переоборудуют в магазин обуви. Но осталось от прошлого что-то тёплое. Тем более на фоне безобразного поведения Галки. С Татьяной мы здесь жили душа в душу.
Отпуск у меня был большой. Помимо санатория и Развильного, мы побывали и в Махачкале. Тянуло в родные места.

Возвращение в Хабаровск из отпуска было тяжёлым. И в моральном плане (отрывали себя от «родного», чтобы лететь на неставший ещё родным Дальний Восток), и в чисто физическом. Наташка в дороге чем-то отравилась, и уже в автобусе до Минеральных вод её стало рвать.  В Мин.Водах вынуждены были обратиться в горбольницу. Наташку хотели положить там в больницу. Одну – нельзя, ребёнку чуть больше года. Остаться с ней Татьяне – где и на что она будет там жить (из отпуска возвращались без денег). Отбились от медиков, а тут рейс наш задерживают. Ребёнок больной, как с ним в переполненном зале?! Дали нам с трудом маленький номер в аэропортовской гостинице, один на всех, как-то перекантовались до полёта. А в самолёте у Наташки открылся понос.

На работе меня ждал аврал. Собственно, начиналось всё напряжённо, но прогнозируемо напряжённо. Я понимал, какой объём работы мне ещё предстоит выполнить, поэтому всячески старался избегать кого-то из виновных заключать под стражу, хотя от меня это активно требовало руководство. Но «срок стражи» – это не срок следствия. Срок следствия по делу можно продлять сколько угодно долго, а вот срок стражи имеет свои жёсткие рамки, и продлять его очень и очень сложно.
Не сумев меня взять «мытьём», руководство взяло меня «катанием» и поступило при этом подло. О неразумности я не говорю. Какая к чёрту разумность, если никто из руководства прокуратуры следователем, по настоящему, не работал и не представлял, что эта работа из себя представляет. Дела моего тоже никто не знал. Все старались всячески уйти от его изучения. Это долго, нудно, не интересно и, если ты дело прочёл, то тогда к тебе и впредь по этому поводу будут обращаться. Надо будет принимать решения, отвечать за них, а вот с этим (с ответственнотью) было туго. За такое дело никто отвечать не хотел. Но, тем не менее, лезли в дело, чтобы ход следствия «интенсифицировать». Не создать мощную следственную группу, оказать ей необходимую организационную поддержку, а заставить того следователя, который есть, работать в нештатном режиме. Никто не задумывался, что я при этом просто «упаду». Вообще никто ни о чём глобально не думал.

Я такого не ожидал и работал в том режиме, который был запланирован на этот год. В конце февраля я выехал в командировку во Львов и Самбор (родину Родичева С.Ф.). Я должен был там завершить отработку всего, что касалось личности Родичева С.Ф., провести обыски у его матери и др. По возвращении с Украины вылетел в Москву. Там тоже надо было провести обыски. И вот в это время (28 марта) старший помощник начальника следственного отдела ВП СКВО подполковник Мешко по приказу прокурора округа Субочева И.Ф. арестовал обвиняемого Родичева С.Ф.
Этого вообще делать было не надо. Родичев уже был осужден по предыдущему делу на 15 лет, то есть он и так «был под стражей». Почему мои «доброжелатели» выбрали именно Родичева С.Ф., объясняется очень просто. Рисковать не хотели. Он «уже сидел», то есть вопроса о том, что «арестовали невиновного» в принципе не могло быть. А вот с любым другим обвиняемым могли быть проблемы (а вдруг его вина доказана недостаточно). Дела-то никто не знал.
И хотя арест Родичева С.Ф. был простой формальностью, срок стражи теперь «побежал» реально. До трёх месяцев мог продлить сам военный прокурор ДВО. Ещё по три месяца могли «дать» Главный военный прокурор и Генеральный прокурор СССР. То есть, к концу года, максимум начале следующего, дело должно было быть следствием завершено и направлено в суд.
Я всегда много и напряжённо работал, но этот период был особенно тяжёлым. В одном из своих писем родным я признавался, что «работать приходится так, как никогда ещё не работал… Работать приходится до поздна, порой – до полуночи».
В другом письме (13.09.1985 г.) другое признания о том же: «На работе я теперь до 21-22 часов каждый день, в том числе и в субботу».
Нагрузка идёт по нарастающей. В третьем письме (13.11.12985 г.) я уже пишу, что выходных у меня вообще нет:«У меня теперь работа и в будни, и в выходные с утра и до упора».
В этом (1985 году) у меня впервые отпуск был запланирован на лето (июль). Теперь отпуск исключался вообще.

Я попытался имеющиеся средства расходовать более рационально. Выделил капитану Косыгину С.В. отдельный участок работы (свою группу эпизодов), по которым он должен всё делать сам. И он было взялся с энтузиазмом, захотелось копировать меня. Предоставление помощникам разумной самостоятельности – риск контролируемый, а потому и оправданный.
Но… после первого же визита Косыгина С.В. к прокурору округа за санкцией на обыск, прокурор вызвал к себе меня и потребовал, чтобы «такого больше не было». Чтобы я к нему «больше не посылал неответственных лиц», что все бумаги, которые идут к нему на подпись или за санкцией, должен подписывать я сам.
Ему так было проще. Чисто по армейски:
Начальник штаба должен знать обстановку на любой момент, а командир в любой момент должен знать, где находится начальник штаба.
Прокурор округа тем самым признал, что на таком важном деле в группу дан один, и тот «неответственный» помощник и, подстараховываясь, по-существу, культивировал безответствсенность.

Как стерильность среды подавляет иммунитет, так и подобная тотальная регламентация работы в следственной группе, когда постоянное присутствие риска при полном отсутствии защиты от его последствий достаётся только мне, подавляла творческую активность моих помощников, вела к падению их профессионализма. И о какой «взаимной страховке» тогда может идти речь?! Последующие события только подтвердили эту «азбучную» истину.

Субочев И.Ф. позднее вообще приказал, чтобы все документы, которые исходят по делу из прокуратуры округа, подписывал я (в том числе отдельные поручения, запросы, справки и т.д.) Я должен был всё это читать, проверять обоснованность. А у меня и без этого голова кругом шла, как успеть выполнить наиболее ответственную работы по делу.
Я должен был планировать работу по делу в целом и по отдельным эпизодам и лицам. Анализировать ход расследования, составлять для прокурора округа кучу разных справок, заключений, запросов, готовить ответы на жалобы и запросы, а также производить наиболее важные допросы, обыски и даже ездить на задержание.
Последнее – вообще стыдобище. Когда поступила информация о том, что один из фигурантов дела Забудский скрывается где-то в Одесской области, прокурор направил туда задерживать преступника меня с дознавателем. Вот мы его в наручниках и везли с пересадкой в Ростове-на-Дону и с остановками во многих других аэропортах. А в Ростове-на-Дону между рейсами надо было где-то переночевать в гостинице. Хорошо, что у меня оставались какие-то связи в этом городе. Ведь, по идее, везли мы Забудского в наручниках незаконно. Санкции о его аресте прокурор не дал («Я должен с ним побеседовать»), а мне как-то надо было объясняться. Заори Забудский, что его лишают свободы незаконно, без должного основания, был бы крупный скандал. Надо было «поработать», чтобы он этого не сделал.
Короче, опять «кино и немцы».

И в 1985 году мне приходилось делать «далёкие» концы: Львов, Одесса, Москва, Новосибирск, Мыс Шмидта, Анадырь, Угольные Копи, Лесозаводск и т.д. В общей сложности около двух месяцев я был в разъездах.
В моё отсутствие контроль за ходом расследования и за действиями Косыгина С.В. никто не осуществлял. Приезжая из командировок, я видел, что данные мною задания не выполнены или выполнены не полностью. Претензии предъявлять было некому: «Твоё дело, ты и смотри!»
Какой-либо помощи от руководства в расследовании дела не было. Дело всё-также никто не читал. Когда я сам пытался подойти к тому или иному лицу, все старались уйти в строну. Никто в дело не хотел вникать. Его прочтёт перед завершением дела (через год) подполковник Чешулько. Но что-либо реально сделать по его замечаниям уже было некогда.
Сменивший Крята А.А. Меренков И.Я., пока был в общем надзоре, был прекрасный человек и мило со мной «ворковал». Но как только его назначили начследодом, он сразу изменился. Шипел на меня и всячески избегал встречь и каких-то разговоров по делу. Это будет, правда, несколько позднее. Но сейчас я показываю общий фон той обстановки, в которой мне приходилось работать.
Мне не только не давали помощников, меня самого отвлекали на расследование других дел.
С 04.04.1985 г. по 25.05.1985 года я расследовал дело в отношении подполковника Кузькина (ч. 1 ст. 196 и ст. 201 УК РСФСР). Кто такой Кузькин и что это за дело было, уже не помню. Хотя я даже в командировку по этому делу (8 дней) ездил (куда, не помню).
А вот если бы, хоть кто-то, дело моё прочёл, он увидел бы, что меня не только нельзя отрывать от расследования «своего» дела, а наоборот надо всячески помогать и усиливать меня.

Зимой 1985 года произошли и первые конфликты с Татьяной, которые сопровождались рукоприкладством с её стороны, и я не решился дать ей должный отпор.
Чем вызваны были оба этих конфликта, до сих пор не знаю.
Помню, первый из них. Примерно февраль. Суббота. Я после обеда убежал домой. Шёл пешком. На улице Карла Маркса, проходя магазин «Цветы», купил Татьяне красивые белые орхидеи. От полноты чувств, от хорошего настроения. Но не хватило ума их тщательно завернуть во что-то. Дома, в тепле они сразу «сникли» и пожелтели: замёрзли, пока я шёл до дому.
Цветы Татьяна взяла, молча. Я обратил внимание, что она «на взводе», но никак не отнёс это к себе: ну, устала с детьми.
Скандал она начала с претензий по поводу неисправности крана в ванной.
- Ну, вызови дежурного сантехника! Пусть починит! Домоуправление-то через улицу! – посоветовал я ей.
- У меня для этого муж есть! – Был ответ.
- Я достаточно получаю, чтобы самому с кранами, замками и т.д. не возиться.
А дальше пошёл примитивный скандал. Она ходила за мной и выкрикивала свои претензии. Унять её не было никакой возможности, и я решил просто уйти из дому. Стал одеваться. Она забежала в прихожую, закрыла дверь на ключ. Меня это не остановило. Я продолжал одеваться. А когда нагнулся, чтобы зашнуровать ботинки, она налетела на меня и сбила с ног. Но и после этого у меня рука на неё не поднялась. А надо было. Это многое бы предотвратило в будущем.
Мою мягкость она восприняла как слабость. И через непродолжительное время повторила такую же безобразную сцену. И опять вопрос касался какой-то мелкой работе по дому, и она дежурного плотника (или слесаря) из домоуправления вызывать не пожелала. И опять были толкания и сбивания с ног, и опять я не решился повоздействовать на неё физически. Так, видимо, и закрепилось в её голове мысль, что со мной нужно поступать именно так – дерзко, нагло, что мной можно командовать.
Не удивительно, что когда в мае следующего года ей сообщат, что мать попала в аварию, и находится в больнице, она тут же заорала «на весь дом»: «Толя, когда я могу вылететь в Махачкалу?!» То есть, когда ты мне это организуешь.

Нет, это не был ещё конец. Из Махачкалы в 1986 году она будет писать мне тёплые письма, писать часто. Годом началом «спада» в наших отношениях станет 1987 г. Чувство благодарности ко мне за всё, что я сделал для неё, становилось всё меньше. Всё более разрасталось желания командовать и осознание своей «собственной» важности и значимости. К моменту окончательного разрыва (это Махачкала, когда я устроил её на службу в армию) ничего позитивного за мной уже «не числилось»: и делом я занимался не тем, и говорил не так и «вообще ты какой-то не такой» (то есть «не как все» в худшем смысле этого слова). И детей «подмяла» под себя и сделала своим орудием воздействия на меня, предварительно разрушив авторитет их отца.

Опять приводить отца в пример она будет сыну, только когда у того начнутся проблемы со службой: вот отец и то-то прекрасно делал, и это замечательно, и всегда аккуратно одет, и может строить отношения с людьми.
Но, что сделано, то сделано. И жизнь обратно не вернёшь. Её не перелистаешь обратно, как календарь.

 

 

 
Лирическое отступление в связи с помещенными выше письмами Татьяны моим родным:
Фраза из письма «Толик работает, а мы сидим дома и ждём, как только позвонит, тут же бежим» всколыхнула тёплые воспоминания. Так это и было. Меня ждали, меня любили. Это грело и давало силы для преодоления трудностей. До сих пор это время в далеком и холодном Хабаровске окрашено «теми эмоциями» и не потеряло своей магической силы.
В мае 2023 года в очередной отпуск взял путевку в Хабаровский военный санаторий. Бродил по тем улочкам, дворам, другим значимым для меня объектам: наш двор, Денисова школа, родильный дом, где появилась на свет доча, обе прокуратуры, штаб округа, набережная…
Каждый раз (и туда, и обратно) автобус проезжал мимо "моего" первого дома в Хабаровске (на Калинина и Серышева). Одно окно квартиры выходит на перекресток. Я видел его, и я каждый раз как бы хотел заглянуть в него. И увидеть хотелось то же, что было тогда. В этой комнате у нас стояли две кровати, одежный шкаф с антресолью, а напротив во всю стену висел яркий ковер (2 х 3 метра). Мы его называли Наташкин телевизор. Она любила разглядывать его.
А однажды администрация санатория организовала нам поездку по ночному городу к музыкальным фонтанам на Уссурийском бульваре. Всё было замечательно! Но ночной город смотрится как-то интимнее. Я так погрузился в воспоминания, что на минуту показалось, что я в "том времени". И когда проезжали "мою" остановку, чуть было не поднялся, чтобы выходить. Захотелось выскочить из автобуса и побежать домой, к семье, где меня любили, ждали, несмотря на позднее время, и где никто ещё не оспаривал моего лидерства. Как здорово, что я сам себе смог организовать эту поездку в свою молодость.

 
Моё письмо в Развильное (05.04.85 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Лариса, Саша, Сергей и Володя со своими домочадцами!
Вчера только прилетел из Москвы. Там был полторы недели. Думал написать оттуда, но так и не получилось.
Незадолго до отлёта в Москву получили мы твои посылки. Спасибо. Семечки ещё лузгаем. А повидло всё использовали в первые несколько дней: варили кисель, пекли пироги, пили чай. Соскучились, поэтому быстро пошло. Я, правда, ожидал в каждой из посылок по трёхлитровой банке абрикосового и вишнёвого компота. Их больше всего хочется. Поскольку не получили, я из Москвы вёз домой 5 банок абрикосового сока. Там повезло купить. Таня на радостях после получения посылок сшила тебе халат и собиралась выслать его в посылке вместе с Денькиными рубашечками, другой одеждой, из которой он уже вырос, но которая сгодится Сашку. Однако, я уехал, а Таня, возвращаясь с занятий, попала в яму и сломала ногу. Ей наложили по колено гипс, и она вообще еле ходила, так что было не до посылки. Да, и до сих пор она еле ходит. А тут ещё учительница избила Дениса линейкой по голове. Пришёл домой с шишкой и синяком. Таня пыталась поднять шум. Но та отказалась, заявила, что она Дениса не била, и тот с шишкой и синяком пришёл из дому. Дети, естественно, молчат, так как боятся учительницу. Она боится, что скажу я, когда приеду и узнаю обо всём. А я боюсь идти к ней ругаться, так как потом Дениса придётся забирать из школы. Она же стала лебезить, то Тане заявляла, что оставит его на второй год, а то вдруг стала хвалить и заявляет, что во втором классе он уже будет учиться хорошо. Не знаю, как и быть.
И жалко Дениса, и уж очень он неусидчивый и ленивый, только бы играл и играл. Таня уже замучилась с ним за учёбу. Уроки они готовят вдвоём, иначе он наготовит.
Работы невпроворот. Конца делу не видно, а жаль – на лето был запланирован отпуск, в кои-то веки. Но да что поделаешь.
По-моему, мы достали шубку для сына Сергея. Знакомым прислали шубу из Архангельска, а они уже купили себе. Согласны продать за ту же цену, только плюс 5 рублей за пересылку из Архангельска в Хабаровск. Шубка овчинная, светло-коричневая, 24 размера (но не мутоновая, а обычная). Сепараторов пока не было. Об этом обо всём Таня сама подробно написала Лене, а потом вышлет шубу, если удастся её купить.
Вот пока и всё.
До свидания.
Толик

 

 

 

 

 
В командировках я по-прежнему пытался расширить свой кругозор. Вот и в Москве по завершении работы я съездил со старшим офицером-ревизором 17 (дорожного) отдела бригады (в/ч 28630) Филатовым Евгением Павловичем в Абрамцево. У него был свой автомобиль, он и предложил совершить поездку туда. Знал, что мне это будет интересно.
Мы познакомились с ним в связи с расследованием дела. Какие-то материалы по Родичеву С.Ф. он мне передавал. Но как-то так получилось, что наши отношения не ограничились службой. Мы с ним переписывались. Даже когда он по службе был направлен в Афганистан, то писал мне и оттуда. У меня сохранился его подарок – трёхтомник воспоминаний Г.К. Жукова. В то время это был жуткий дефицит.

Когда летел в Москву, в самолёте выиграл приз в викторине, посвящённой ожидаемой 40-вой годовщине Победы в Великой Отечественной войне.
Всем пассажирам раздали вопросы и предложили ответить на них. Вопросы в той или иной степени касались той войны. Всех уже не помню. Помню только, что один из вопросов касался монумента «Родина-Мать» на Мамаевом кургане в Волгограде.
Я был единственный, кто правильно ответил на все вопросы.  Мне вручили набор открыток о Дальнем Востоке.
 
Что привело меня в приморские города Дальнереченск и Лесозаводск, уже не помню. Что-то не столь объёмное, ибо был я там «мельком» (всего несколько дней). Кажется, обыски.
Началась командировка в г.Дальнереченске. Об этом городе в 1969 году узнала вся страна в связи с событиями на острове Даманский на реке Уссури (китайцы пытались его захватить силой). Тогда город назывался Иман, и в городе располагался пограничный отряд, одна из застав которого и приняла на себя удар китайцев. Несколько десятков наших солдат и офицеров погибло тогда. Я был на этой заставе, подходил прямо к срезу воды, и китайский наблюдатель, наверняка, зафиксировал визит на границу «старшего» офицера - «непограничника». Даманский на тот момент был уже официально китайским.

Из г.Дальнереченска в г.Лесозаводск я ехал вместе с прокурором местного гарнизона. В пути у нас прямо на ходу отвалилось переднее левое колесо, и машину снесло с дороги влево в кювет. Нам повезло, что ни встречных, ни попутных автомобилей на тот момент не оказалось на месте аварии. И прокурор, молодец, не растерялся:
- Спокойно, не паникуй! Сбавляй газ и держи руль!
Такое распоряжение он прокричал водителю. Мы благополучно, не опрокинувшись и не перевернувшись, съехали с высокого дорожного полотна в кювет и "ткнулись" во что-то. Я больно ударился левым коленом в кресло водителя впереди себя. Похромал-похромал несколько дней и успокоился, в поликлинику не пошёл. Не до того было. Лишь сейчас, когда порой во время подъёма по лестнице у меня в левом колене что-то «шибает», как током, вспоминаю Дальний Восток. Не исключено, что это последствия той аварии.

Поездка за Забудским в Одесскую область (10.06-19.06.85) была чистой авантюрой. Не оперативник я. Да и не так это делается по закону. Но… Субочев приказал, и я спорить не стал. Взял с собой дознавателя и полетел. И ведь привезли беглеца! Мог я работать с людьми и убеждать! Заодно Одессу и Белгород-Днестровский посмотрел. Красивый город Одесса и интересная крепость в Белгороде-Днестровском. И родной Ростов-на-Дону навестил на обратном пути.

В памяти о Новосибирске остался только прекрасный театр оперы и балета. На представлении не был, но театр посмотрел. Днём зашел и убедил-таки показать мне театр. Показали мне и большой, и малый залы. Рассказали, как строился театр. Кому сейчас расскажи, что мне оказывали такие почести, - не поверят.
А ведь это было! Какую-то симпатию ко мне испытывали совсем не знакомые мне люди.

В июле-августе (30.07. -12.08.1985 г.) мне пришлось повторно побывать на Чукотке: Анадырь и Угольные копи, Мыс Шмидта и Билибино. Угольные копи – это посёлок по другую сторону залива от столицы Чукотки города Анадырь. Ехал туда с радостью. Понравилось там. После первой поездки туда я в книжном магазине выменял на какую-то дефицитную книгу (была тогда в магазинах такая функция) роман Шундика «Белый шаман». Теперь уже более пристально смотрел на всё.
Мечтал увидеть что-то новое и увидел.
Ребята из местной прокуратуры пригласили меня на рыбалку. Это когда кета идёт «валом». Её только выхватывай из воды. Чуть ли не голыми руками. Тут же на костре её и жарили.
Анадырь мне очень понравился. Маленький, но уютный и какой-то весёлый, дома раскрашены в яркие краски. Город красиво лежит на берегу величественного залива. Когда переправлялись через этот залив, огромные белухи всплывали из воды прямо у парома. И ещё: здесь я обнаружил прекрасный водно-оздоровительный комплекс (бани, сауны с комнатами отдыха, кафе, тренажёрами). В больших городах такого не видел.
Угольные копи никакого впечатления не произвели. И всё-таки в то время это был большой гарнизон. Там всё, что надо, было. Но в девяностых годах войска оттуда ушли, и посёлок «погиб». Грустно было увидеть в интернете, что от него осталось теперь.
 
А потом прочёл книгу Владимира Богомолова (автора романа "В августе сорок четвертого", она же "Момент истины"), «Жизнь моя, иль ты приснилась мне». В ней описывается, как сразу после войны этот гарнизон создавался. Была опасность захвата территории американцами, и сюда, практически в голую тундру бросили в зиму целую дивизия. Как они, бедные, пережили её в землянках?! Мысленно представлял себе ситуацию. Да, нельзя гарнизон, доставшийся такой ценой, бросать!

На Мыс Шмидта я приехал, как к своему знакомому. Год назад был здесь, нового ничего не увидел. Была просто работа.

Следующей моей остановкой (на один день) после Мыса Шмидта был посёлок Билибино. Мне он был интересен ещё со школы тем, что здесь построена самая восточная в нашей стране (и единственная в мире в зоне вечной мерзлоты) атомная станция. Меня здесь встречал и «опекал» командир расположенной в посёлке роты военных строителей. Он организовал для меня экскурсию на атомную станцию (единственная атомная станция, где мне удалось побывать). Мне выдали там свою обувь, комбинезон и головной убор, провели по станции, рассказали о ней. В принципе, я ничего особенного и не увидел. Осталось в памяти, что всё там очень чисто.
В то время в посёлке проживало почти 16 000 человек. Они добывали руду и золото, работали на атомной станции. В посёлке был свой плавательный бассейн, кинотеатр. Север снабжался тогда, как надо, в магазинах все было.

Радость от поездки, от увиденного нового омрачалась тем, что перед отъездом меня в командировку попал в больницу с менингитом Денис.
Он дважды в Хабаровске переболеет менингитом, разными какими-то его видами. Слабенький был, поэтому, наверное, всё к нему и «клеилось».
Прямо мистика какая-то была. До сих пор в холод бросает. Помню, сидим мы в воскресенье на кухне, пьём чай. Денис берёт стакан, и тот у него в руках с треском разлетается на мелкие куски. Он, бедненький, так испугался! Признаюсь, и я оторопел от неожиданности. Потом постарался сына успокоить, отвлечь от негативных мыслей. А на следующий день у него обнаружили менингит и положили в больницу.

Моё письмо в Развильное (30.07.85 г.): Здравствуйте, мама, папа, Лара, Саша! Я в Анадыре, это Чукотка. Собственно, не в самом Анадыре. А по другую сторону Анадырьского залива в пос. Угольные копи. Завтра думаю поехать в Анадырь. Потом – Мыс Шмидта и Билибино. Извините, что долго не писал. Во-1-х. дело близится к концу, а, следовательно, усиливается нервозность. Работать приходится так, как никогда ещё не работал. Одна за другой следуют командировки. Я уже был в Дальнереченске (раньше назывался Иман). известен событиями на острове Даманском, Одессе, Новосибирске. Да, и когда я в Хабаровске, работать приходится допоздна, порой до полуночи: сил мало. а сделать надо много. К тому же всё лето болеют дети: то один, то другой. Сейчас в больнице лежит Денис. Хабаровск ведь, особенно в это время, кладезь всяких болезней. Сейчас парит. Влажность 100%, мухотва. Взрослым и то тяжело, что там детворе. Из-за болезни детей Тане пришлось уволиться с работы. Садика ведь Наташке нет, да и к Деньке надо ходить в больницу. Поэтому она никак не может выслать тебе уже сшитый, готовый халат, забросила занятия на курсах кройки и шитья. Одним словом, не судите нас строго. На Амуре были всего два раза за всё лето. Столько же раз, наверное, были и в кино. У меня в июле должен был быть отпуск, но дай бог его получить в декабре (если закончу дело). Некогда поинтересоваться в магазине, появились ли сепараторы для Сергея: после работы в инфекционную больницу к Деньке. Домой приходим в десятом часу, пока приготовим кушать, то да сё – полночь, так что раньше часа редко усыпаем, а подъём в 7 часов. Кстати. от Сергея что-то нет сообщения. получил ли шубу. Знал бы я. что мне придётся ехать сюда, я бы ему купил шубу здесь и отсюда бы выслал. Здесь их много. Разных. Очень скучаем по дому. Все бы с удовольствием полакомились фруктами. В магазинах у нас несколько раз были помидоры (да и то неважные), огурцы (паршивые). На рынке Таня несколько раз брала смородину, яблоки, нашу дальневосточную вишню, один раз малину, но это дорого. У меня в кармане завалялся пропуск на трибуну на 1-е мая, мы в этот раз были на трибуне. Высылаю вам, может, будет интересно. Буду, наверное, укладываться спать. Уже поздно, хотя на улице светло. Здесь недавно солнце стало заходить за горизонт, да и то ненадолго, всё время светло. Извините за сумбурное письмо – ночь, не спал в дороге. Пиши, мам, как дела у вас. Всего вам хорошего. До свидания. Толик