Человек, собиравший осколки из рукописной книги Жи

                Очерк

       В сентябре тысяча девятьсот семидесятого года я покинул родной мне Ульяновск и по приглашению директора Кирово-Чепецкой музыкальной школы приступил к работе в качестве преподавателя по классу баяна-аккордеона и руководителя оркестра баянов. В течение короткого времени познакомился со многими музыкантами, художниками, журналистами и другими творческими личностями города: журналистом Виктором Метелкиным, поэтессой Валерией Ситниковой, директором художественной школы Леонидом Тимофеевичем Брылиным, художником Валерием Верстаковым…
       Мое знакомство с Алексеем Михайловичем Перевощиковым состоялось при следующих обстоятельствах.
      На встречу Нового тысяча девятьсот семьдесят первого года я был приглашен в городской Дом культуры «Дружба». Незадолго до полуночи я спускался со второго этажа Дома культуры со своим приятелем, а навстречу нам поднимался импозантный, седовласый мужчина лет шестидесяти-шестидесяти пяти. Мой товарищ поздоровался с ним, мы уже почти разминулись, как мой спутник остановился и предложил нам познакомиться. Меня он представил как нового преподавателя музыкальной школы, а мужчину – как знаменитого фотографа Алексея Перевощикова. Мы пожали друг другу руки и, как-то само собой, я пошел с Алексеем Михайловичем на второй этаж, мы разговорились.
       Оказалось, что Алексей Михайлович любит музыку, а в особенности произведения Рихарда Вагнера. Я сказал, что Вагнер мне тоже нравится и мой новый знакомый предложил мне навестить его и поговорить о музыке и Вагнере в частности. Я принял приглашение.
       Собираясь посетить Перевощикова мне не хотелось, как говорится, ударить в «грязь лицом» и я проштудировал биографию композитора в серии «Жизнь замечательных людей», однако, придя к нему, наш разговор пошел не о музыке и не о Вагнере, а о живописи, большими любителями которой мы были. Особенно много разговоров было о Ван Гоге и его письмах, которые были настольной книгой Алексея Михайловича.
       С «Письмами» Ван Гога я успел познакомиться еще в Ульяновске, поэтому разговор был предметным и эмоциональным. Мы рассматривали иллюстрации в книге, делились мнениями и впечатлениями.
       Как выяснилось позднее, Винсент Ван Гог был его любимым живописцем, а «Письма» - любимой книгой (зная об этой любви я подарил ему впоследствии красивый альбом А. Чегодаева «Импрессионисты», который стал его второй настольной книгой).
       В тот же день Алексей Михайлович показал мне много своих фотографий, рассказав о некоторых творческих приемах. Я внимательно и заинтересованно слушал, так как до этого несколько лет занимался любительской фотографией и многое мне было понятно в его творчестве, в том числе наложение негатива на негатив, применение цветных фильтров и тому подобное.
       После нашего знакомства и первой встречи я стал иногда навещать его. Мне льстило, что такой признанный фотомастер, интересный и эрудированный человек приглашает меня к себе, показывает фотографии, которые он называл «фотокартины». Разговоры, как правило, сопровождались небольшими «возлияниями», любителем которых он был, да и я в то время не был противником этого.
       Особой гордостью Алексея Михайловича была бронзовая медаль, полученная им в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году на Международном фотоконкурсе в Гааге за фотографию «Конек-горбунок», которая помещалась в специальном футляре. Он достал ее, дал мне в руки и сказал:
       - За рубежом меня признали, а на Родине – нет!
       Медаль была тяжелая, солидная и невольно ощущался в ней труд, мастерство и талант, которые привели его к этой награде и мировому признанию. Показывал Диплом, полученный с фотовыставки острова Цейлон.
       Часто он доставал свои ящики и мы подолгу рассматривали фотографии. Ящики были сделаны «в шип». Очень крепкие, надежные, с крышками и имели надписи: «Пейзаж», «Ивановское», «Женщины», «Поиск форм», «Автопортреты», «Животные» и так далее…
      Во время одного из моих визитов, будучи уже «подшофе» я, воодушевленный его фотографиями и комментариями по их созданию, спросил мастера, как говорится «в лоб»:
       - А не хотели бы Вы иметь ученика? – На что он сразу же ответил мне:
       - Завтра покупай фотоаппарат «Зенит» и приходи ко мне учиться. Все покажу и расскажу.
       К сожалению, я не последовал этому совету, о чем сегодня сожалею и мой путь в фотографию начался спустя двенадцать лет после этого предложения.
х х х
       В тысяча девятьсот семьдесят втором году я женился на преподавателе музыкальной школы Елене. После этого события как-то зашел к Алексею Михайловичу, рассказал об изменении в моей жизни. Посидели, поговорили, а перед моим уходом он подарил мне фотографию «Конек-Горбунок» размером пятьдесят на шестьдесят. Это, как я понял позднее, был «царский» подарок в честь моего бракосочетания.
       Семейная жизнь, рождение ребенка, семейные и иные проблемы отнимали время, я все реже и реже стал навещать А. М. Перевощикова.
       Осенью тысяча девятьсот семьдесят третьего года дом Алексея Михайловича и тети Липы попал под снос, они получили новую благоустроенную квартиру на улице Дзержинского, одну из комнат которой он сразу же затемнил и превратил в фотолабораторию.
       Хочу отметить следующий факт: при переезде в новую квартиру были выброшены за ненадобностью тысячи стеклянных пластин-негативов, а также часть пленок, которые были, на его взгляд, не очень удачными.
х х х
       В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году я с семьей переехал в Киров, поближе к родителям жены. Наши встречи прервались (в немалой степени на посещения повлияла и тяжелая затяжная болезнь Алексея Михайловича, которая ввергла его в депрессию, а порой и в детскую обидчивость) и новая полоса наших встреч и взаимоотношений началась с тысяча девятьсот восемьдесят второго года.
        В тысяча девятьсот восьмидесятом году вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О комплектовании органов внутренних дел лучшими представителями трудовых коллективов» и музыкальная школа номер три Кирова, в которой я преподавал, направила меня на работу в политический отдел Управления внутренних дел Кировского облисполкома, где я стал служить инструктором, курируя вопросы культуры, нравственности, эстетики и организации всевозможных конкурсов и выставок.
       В тысяча девятьсот восемьдесят втором году в связи со служебной необходимостью мне срочно пришлось осваивать фотографию для съемок различных заседаний, коллегий, наглядной агитации и репортажей в газеты. Сразу же встал вопрос о выполнении этой работы без ошибок и на высоком профессиональном уровне.
       Первым делом я обратился к фоторепортерам «Кировской правды» Николаю Григорьевичу Малышеву, Станиславу Петровичу Шаклеину, другим мастерам и основы качественной съемки были освоены мной достаточно быстро.
       Вскоре потребности только репортажной работы переросли в стремление овладеть художественной фотографией и вопрос консультаций в этой сфере деятельности само собой привел меня к Алексею Михайловичу, хотя талантливые Кировские фотографы Сергей Скляров, Станислав Шаклеин, Владимир Белозеров и некоторые другие не отказывали мне в помощи и советах.
       Взяв несколько своих наиболее удачных фотографий я поехал в Кирово-Чепецк. Он посмотрел мои фотографии, некоторые похвалил, другие покритиковал, а по некоторым дал рекомендации.
       Так на одном из зимних пейзажей я не мог пропечатать снег. Владимир Белозеров пытался мне помочь, но тоже не мог добиться хорошего результата и не мог понять: почему не получается? Когда я посетовал на это, Алексей Михайлович, едва взглянув на фото, сразу же сказал, что негатив очень плотный. Действительно, так и оказалось. А про летний пейзаж реки Великая я поинтересовался: как он относится к «переднему плану» в виде веток сосны? – И получил ответ, что не надо бояться переднего плана (даже такого), так как мода меняется (сегодня с «передним планом», завтра «без»), но все со временем встанет на свои места.
х х х
       Во время наших встреч А.М. Перевощиков не только консультировал меня и знакомил с приемами и методами художественной фотографии, но часто рассказывал о своей личной жизни. Я по возвращению домой стал записывать его высказывания и воспоминания. Как-то сказал ему об этом и получил согласие, при этом он заметил, что «из песни слово не выбросишь, пиши все». Далее я вставляю его рассказы, не претендуя на хронологическую точность. Пишу в том порядке, в каком они были поведаны мне.
х х х
       Алексей Михайлович Перевощиков родился 24 февраля тысяча девятьсот пятого года в селе Чепца в небольшом деревянном доме по левой стороне улицы, спускавшейся к реке Вятка. В тысяча девятьсот тринадцатом году начал посещать школу.
       В тысяча девятьсот шестнадцатом году отец отвез его в Вятку, где Алексей сдал экзамен в реальное училище для среднего сословия. Жил на частной квартире в доме на углу улицы Царевской (ныне Свободы).
      Закончил два года, заболел брюшным тифом и хотя к врачам не обращался, но как-то излечился сам. Затем училище было переведено в Чепцу. Как вспоминал Алексей Михайлович, в училище были хорошие учителя, богатое оборудование и в тысяча девятьсот двадцать третьем году он получил среднее образование.

                Однообразная пища для
                здоровья человека вредна.
                Ну, а одно направление в искусстве как?
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»
      
       Уже в школьном возрасте проявились его различные творческие способности: участвовал в драматическом кружке, играл в оркестре на гитаре, мандолине, скрипке, неплохо рисовал. Вообще был «заводилой» класса, что отмечала его школьная учительница.
       В шестнадцать лет увлекся охотой, а так как с патронами и, особенно порохом, было тяжело, то порох готовил сам. С Чепецкой фабрики спичек, директором которой был отец известного Кировского поэта Овидия Любовикова, рабочие приносили селитру, фосфор, серу и тому подобное, необходимое для приготовления пороха. Алексей все это смешивал, раскладывал на влажную бумагу, сушил.
       Однажды весной, в возрасте семнадцати лет, во дворе дома он готовил очередную партию пороха. Стал смешивать компоненты в граненом лафитничке, сунул в него вязальную спицу и… сильный взрыв! В доме выбило обе рамы, а Алексея в тяжелом состоянии на лодке, только что после ледохода, в Вятку, в больницу. В результате взрыва пострадали глаза, в обеих руках осколки стекла, порваны сухожилия на правой руке… С тех пор два пальца так и остались полусогнутыми.
       В тысяча девятьсот двадцать четвертом году А. М. Перевощиков поступает в Вятский художественно-промышленный техникум на художественное отделение. В этом же году вступил в брак с Олимпиадой Агафангеловной Селивановской. Работал «культурником» (так в то время называли культработника) в Красном уголке Кировской спичфабрики «Звезда». Руководил оркестром народных инструментов, играл на мандолине, гитаре, фортепиано; писал декорации к спектаклям, лозунги, плакаты; распространял в общежитии книги…
       На концертах Олимпиада часто аккомпанировала ему и другим участникам художественной самодеятельности на фортепиано (хотя оба не имели никакого музыкального образования). Работала она в эти годы библиотекарем при этой же фабрике, которая находилась в общежитии предприятия.
х х х
       Фотоаппарат попал в руки Алексея Михайловича случайно: сокурсник по училищу выиграл в лотерею примитивную камеру с раздвижным мехом и форматом кадра двенадцать с половиной на шестнадцать сантиметров. Диафрагма отсутствовала, была «дырка» в объективе и вставка вместо нее. Затвора нет, выдержка «от руки». Не заинтересовавшись ни камерой, ни фотографией, товарищ отдал ее Алексею. С нее в тысяча девятьсот двадцать пятом году и начался творческий путь выдающегося мастера.
       В училище Алексей постигал мастерство художника два года и по материальным соображениям (надо было кормить семью) бросил учебу. На спичфабрике они прожили и работали четыре года.
       Примечательный факт: после бракосочетания Алексей и Олимпиада как-то зашли сфотографироваться в фотоателье Сергея Лобовикова. Это была самая дорогая фотостудия из имеющихся в то время в Вятке (были ателье Лалетина, Долгушина, Шиляева, Сапожникова, Усольцева). В зал вышла супруга Сергея Александровича, усадила молодых и сделала снимок.
       В тысяча девятьсот двадцать шестом году сокурсники, уже окончившие художественно-промышленное училище, пригласили А. Перевощикова как профессионального фотографа с собой в Москву для съемок в Третьяковской галерее, Пушкинском музее, мастерской Фалька, во ВХУТЕМАСе. По его словам, задание он выполнил успешно.

                Документальную фотографию (репортаж)
               нахально насилуют. Заставляют ее быть и
                художественной фотографией. Пытаются
                смешать воду с маслом.
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»

       С тысяча девятьсот двадцать седьмого года Алексей Михайлович начинает сотрудничество в качестве фотокора в газете «Вятская правда», но так как не любил работу «от свистка до свистка», работал «пунктирно», то есть: приду-уйду, хотя и без конфликтов с редакцией. Редактором в те годы был Искин. Леонид Шишкин пришел в газету позже, но находился при редакции постоянно, что и позволило впоследствии считать его «первым» фотокорреспондентом газеты.
СПРАВКА: про себя Алексей говорил, что он «первый»    фотокор Вятки.
       В армию А. М. Перевощикова не призвали по причине «сердечной недостаточности».
х х х
       В начале тридцатых годов семья Перевощиковых переезжает в Чепцу. Материальное положение очень трудное. Здесь несколько лет он работает фотографом при швейной мастерской своего отца, как бы имея свой павильон.
       В тысяча девятьсот тридцать третьем-тридцать четвертом годах работал фотографом в Доме отдыха «Боровица». Уже в эти годы Алексей, по его словам, уже что-то стал «комбинировать», снимая рыбаков и пейзажи (от этого периода сохранился один снимок – «Урожай». Об истории его создания уже писал Сергей Иванов).
       Фотографировал «на стекло», то есть на стеклянные  пластины. Затем два года работал павильонным фотографом в Слободском, где трудились еще два фотографа.
       С началом войны в Киров был переведен Ленинградский госпиталь Военно-морской академии и как-то по просьбе одного из врачей этой академии А. М. Перевощиков что-то сфотографировал. Работа понравилась и его приняли служить лаборантом в звании «сержант», а фактически он был фотографом.
      После окончания войны Академию вновь перевели в Ленинград, а вместе с ней переехал и Алексей Михайлович, где вскоре демобилизовался.
х х х
        После переезда в Ленинград (тысяча девятьсот сорок пятый год), Алексей сразу же становится фотокорреспондентом ЛенТАСС в секторе городов Сланцы-Сестрорецк. Фотографировал шахтеров в шахтах, шалаш Ленина в Разливе и тому подобное. Из этих работ был издан большой плакат о Сланцах. По словам Алексея Михайловича, в эти годы он делал много «халтуры» для денег, так как сын Донат в это время учился в Ленинградском институте.
       Свободного времени было много, пил тоже много. На улице Садовой находились ТАСС и «Метрополь» (по словам самого Алексея Михайловича, «Метрополь – моя «вечерняя точка». Как-то спустя шесть лет, во время посещения Ленинграда, он зашел в ресторан и один из официантов даже узнал его).
       Хочу заметить, что он был, так сказать, «франт». В тысяча девятьсот сорок восьмом году, находясь в этом ресторане, он увидел Эдит Утесову и пригласил ее на танец. Она приняла приглашение.
       Однажды Алексей поехал в Сланцы отвезти «халтурные» фотографии (туда чемоданчик фотографий – обратно чемоданчик денег, - уточнил он). Продал фотографии, получил деньги. До поезда было много времени, пошел в ресторан. Посидел, угостился…
       Возвращаясь домой вышел в тамбур вагона покурить… очнулся через три дня в больнице. Его ударил по голове и сбросил с поезда какой-то знакомый. Деньги, естественно, украл. Милиция на заявление не отреагировала. После удара по голове начались эпилептические припадки. Пришлось вернуться домой в Чепецк (тысяча девятьсот сорок седьмой год). Донат остался учиться в Ленинграде.
       Приведу интересный факт. Однажды комиссия проверяла чистоту и порядок в общежитии, где проживал Донат, но в его комнате на чистоту не смотрели, а стали рассматривать фотографию «Кошки», которая висела на стене. Председатель комиссии стал уговаривать Доната продать ему эту фотографию, тот отказался, но впоследствии фотография все же пропала…
     Во время учебы Донат тоже занимался фотографией. Снимал студентов «Фотокором» на пластину: «на паспорт» и «на память». Пластинку при этом делил картонкой на четыре части и пока не отснимет четыре кадра не проявлял. Оплату получал «натурой», то есть картошкой, репой и другими продуктами. На мой вопрос: «Почему не стал фотографом?» - Донат ответил, что отец как-то не приобщал нас с братом к этому делу, не учил, не привлекал к работе вместе с собой.
        Так как эпилептические припадки продолжались и плохо отражались на здоровье, Алексей Михайлович обратился к Ленинградским профессорам Военно-Морской Академии, те рекомендовали принимать люминал. Припадки, к счастью, прекратились.
       В эти годы он любил посещать поселок Каринторф, где на торфяных разработках трудилось много девушек-мариек. Жили они, по рассказам Алексея Михайловича, скучно, ютились в бараках.
       Он приезжал к ним в воскресенье и для них это был своеобразный праздник. Марийки, позируя ему, надевали свои национальные костюмы и украшения. Позировали охотно. От того периода сохранилось несколько замечательных фотографий.
       Вспоминая поездки в Каринторф, мимоходом посетовал, что спирта и пива в поселке не было совсем, приходилось пить одеколон.
х х х
       Излюбленным местом зимних съемок было Ивановское озеро, в которое втекала теплая вода с ТЭЦ-3. Часть водного зеркала не замерзала, поднимался густой пар, который оседал в виде пышного инея на кустах, травинках, лодках и прочих предметах, придавая им то сказочный, то фантастический вид. Светофильтры еще больше усиливали это впечатление.
х х х
       Алексей Михайлович дважды встречался с Сергеем Александровичем Лобовиковым. Первая встреча произошла в помещении Кировского педагогического института, в котором в те годы работал Сергей Александрович. В лаборатории стоял мольберт, на котором находилась цветная репродукция какой-то картины, а перед ней фотоаппарат «Фохлендер» с форматом кадра шесть на девять сантиметров на штативе и несколько светофильтров для иллюстрации их работы со спектром света.
      Печатал фотографии у Сергея Александровича фотограф Ибрицкий, который часто сетовал Алексею Михайловичу на то, что С. Лобовиков периодически заходил в лабораторию, просматривал мокрые отпечатки и не понравившиеся ему рвал, но не говорил причину. Приходилось, как говорится, «доходить» самому.
       Вторая встреча состоялась в Ленинграде, недалеко от дома, в котором проживал С. Лобовиков. Они, беседуя, дошли до дома Сергея Александровича, зашли в подъезд. Лобовиков сел в лифт и уехал. К себе не пригласил.
СПРАВКА: в конце тридцатых годов в Вятке при секции «кино-фото» была создана комиссия по ликвидации архива С. А. Лобовикова. Большими коробками стеклянные негативы вывозили на свалку из здания педагогического института, в котором долгие годы работал Сергей Александрович.
       Алексей Михайлович был знаком и дружил, практически, со всеми Вятскими (Кировскими) фотографами. Часто встречался с Иваном Александровичем Крысовым, дважды был у него дома в Спасо-Талица. И.А. Крысов тоже однажды приезжал в Кирово-Чепецк к А. М. Перевощикову. Мнение о Крысове было сформулировано Алексеем Михайловичем так:       
       - Иван Александрович своеобразный человек. Говорил выспренно, писал в газету со свойственной ему манерой витиевато. В фотографии стремился к лиризму…
       В эти годы А. М. Перевощиков взял «патент» на частную работу и жил только фотографией. Много фотографировал для Кировского драматического театра. В тысяча девятьсот пятьдесят первом- пятьдесят втором годах работал в Кирове в фотоателье через дорогу от гостиницы «Центральная», продолжая сотрудничать с газетой «Кировская правда».
       У Леонида Шишкина и Николая Шилова в те годы при редакции были свои фотолаборатории, а так как Алексей Михайлович был «на договоре», а не в штате газеты, то ему в лаборатории отказали.
       В эти годы он много и часто встречался с Леонидом Шишкиным, бывшим в то время «официальным» фотокором «Кировской правды». Случались и стычки. Однажды редакция «Комсомольского племени» дала Алексею задание сфотографировать спортивное мероприятие. Пришел Леонид и, делая вид, что совсем не замечает коллегу, дважды столкнул его с места и несколько раз закрывал своим «задом» объектив Алексея Михайловича.
       Про одну из фотографий Перевощикова Леонид как-то критически съязвил, что «снег-то в жизни белый, а у тебя темный» (это было в тени), но Алексей Михайлович отзывался о Леониде очень тепло. Говорил, что «фотокор он великолепный, а труженик великий».
       Во время одной из таких встреч между ними возник спор: «Кто из них лучший фотограф?» Присутствующий при споре Николай Шилов разнял спорщиков. Договорились встретиться и показать свои фотографии через год.
       Спустя год встретились, показали свои работы. Леонид «без сопротивления» признал фотографии Алексея лучшими.
        - Этот спор и решил всю мою жизнь, - сказал мне Алексей Михайлович, - тут я и «заболел».
       После спора он прекратил пить, стал много заниматься пейзажем, так как пейзаж в те годы относился исключительно к сфере художественной фотографии.
       Пить прекратил таким образом: давал «зарок» не пить три недели, терпел, потом пил беспробудно несколько дней. Затем снова «зарок» на более длительный срок, опять терпел и… так до зарока на год. Во время запоев ходил по «злачным» местам, пил в долг, а долги возвращала супруга, которая спрашивала у буфетчиц: «Был ли Алексей?»…
       По словам самого Алексея Михайловича, в этот период он вполне искренне жалел трезвенников, ненавидел будильник, так как стрелки двигались очень медленно, а опохмелиться хотелось. После «зароков» пить перестал совсем и не пил двенадцать лет, даже на похоронах своего отца.
х х х
       С появлением первых фотоаппаратов «Зоркий» (начало пятидесятых годов) перешел на узкую пленку, а с появлением «Зенита» стал работать двумя камерами.
       В эти годы Алексей Михайлович много путешествует в поисках сюжетов по всей стране и Кировской области. Посетил Кунгур, Урал, Крым, Белое море (кстати, эта поездка была, по его словам, самой неудачной, так как погода была очень плохой, непрерывно лил дождь. Не то, что солнца, но и света нормального вообще не было, была совершенная «серятина». Так и уехал через несколько дней не сделав ни одного кадра).
       Еще два случая фотосъемок… Как-то снимал на стадионе мотокросс. Дело было после дождя, из-под колес мотоциклов летела грязь и брызги. Ему хотелось сфотографировать эти брызги. Недолго думая, в хорошем костюме и шляпе он лег в грязь, а мотоциклы пролетали над ним. Когда закончил съемку и встал то, естественно, был весь в грязи.
       Второй случай произошел на Ивановском озере летом около шести часов утра. Проплывающие на лодке рыбаки вдруг увидели сквозь туман в воде шляпу, присмотрелись…
       - Алексей Михайлович, что Вы там делаете? – удивились они.
       - Тише, - отвечает он им, - тише, я жду рассвет.
        С тысяча девятьсот пятьдесят пятого года А. М. Перевощиков стал печататься в различных журналах, а когда первый раз принес свои фотографии в ТАСС его сразу же приняли на работу фотокором. Произошло это таким образом. В Москве проходила Всесоюзная выставка фотографии, съехалось много фотографов со всего Советского Союза. На пресс конференции Абрам Петрович Штейнберг, организатор и куратор этой выставки, показал несколько фотографий А. М. Перевощикова. Зал зашумел, а затем попросил встать автора. Пришлось встать и представиться…
       Ночевать пошли к Штейнбергу, по пути зайдя в ресторан «Арагви», но Алексей Михайлович пил только воду.
       В эти годы стала издаваться «Иллюстрированная газета», в которой печатали только фотографии, он стал сотрудничать с ней.
       В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году Алексей Михайлович принимает участие в фотовыставке, организованной в Ленинградском Доме культуры промкооперации. Было представлено более четырехсот работ ста семи авторов, среди которых двадцать девять были его фотографии. Небывалый случай, но все награды во всех жанрах, а это три Диплома и три премии были присуждены Алексею Михайловичу. Его имя становится известным всей стране.

        СПРАВКА: качество печати фотографий было   таким, что в одной из Ленинградских газет по этому поводу было написано:
       «По словам Перевощикова отпечатаны с узкой пленки», - то есть, редакция газеты не поверила.
       Многие центральные издания начинают активно публиковать его фотографии, а год спустя работы А. М. Перевощикова впервые представлены на Международной выставке в Брюсселе. В книге «Советская художественная фотография» известный советский фото искусствовед Сергей Морозов ставит имя Перевощикова в один ряд с выдающимися мастерами художественной фотографии.
       Как-то Алексей Михайлович сказал мне, что его фотографии экспонируются во Франции, на Цейлоне, в Вашингтоне…
                - Я пошел «по миру» и в кавычках, и без…

       При встречах в Москве Сергей Морозов всегда шутливо спрашивал:

       - Ну, показывай, что в твоем ящике чудес?!
х х х
       В АПН он попал так. Обычно по приезду в Москву шел на Лубянку в редакцию журнала «Советское фото», затем по другим издательствам («Советская женщина», «Вокруг света», «Турист», «Огонек», и другие). Всеволод Тарасевич, просмотрев очередной «ящик чудес» с новыми фотографиями направил А.М. Перевощикова в АПН, дав свою служебную машину.
       В АПН сотрудники редакции, увидев фотографии, сразу же стали говорить о необходимости издания фотоальбома Перевощикова.
       - Издать, надо обязательно издать, - говорили они.
       И с этого времени начались невзгоды Алексея Михайловича.
       Издание альбома поручили главному художнику издательства Кирику Владимировичу Орлову, который отнесся к фотографиям Алексея Михайловича холодно. Он долго составлял план съемок, так как «старые» фотографии не взял совсем. Новый альбом условно был назван «Вятские богатыри», а это были ожидания, хождения… и так долгих два месяца, а потом просто отправили домой, но, к счастью, в АПН его «приютил» журнал «Soviet Life», который в двух номерах поместил по пять-семь фотографий (как сетовал Алексей Михайлович, в АПН признали то, что официально никем в его творчестве не признавалось).
       - Они испортили мне жизнь! – Воскликнул он как-то в отчаянии.
х х х
       С тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года А. М. Перевощиков снова пристрастился к спиртному. Начались новые приступы эпилептических припадков. Три раза попадал в Кирово-Чепецкий вытрезвитель, покидая который всегда писал слова благодарности работникам милиции:
       - Спасибо, что не дали умереть в канаве (или под забором)…
       В АПН договора, как такового, не было. Алексей посылал им контрольки, там отбирали и заказывали от трех до шести экземпляров с каждой. Бумагу присылали, по тем временам, очень хорошую. Это была венгерская «Форте», немецкая «Агфа» и других фирм. При этом на печать пяти-шести фотографий на брак давался только один лист. Условия были «жесткими».
       В эти годы Алексей Михайлович становится частым гостем фотоклубов страны. Проходят его многочисленные встречи с фотографами, творческой интеллигенцией. В городе Горький состоялась встреча в Союзе журналистов. Три областные газеты поместили анонс об этом событии. Посетителей набилось… Горьковское телевидение, под впечатлением этой встречи приглашает А. М. Перевощикова на передачу.
       Проходят встречи с поклонниками фотографии в Москве (АПН, Дом Дружбы народов). Интересна встреча с сотрудниками и членами фото клуба «Новатор». Встреча проходила в малом зале. Алексей Михайлович
рассказывает, что-то показывает из своих фотографий и вдруг слышит громкий крик:
       - Прекратите! Прекратите!
       Он остановил свое выступление и спрашивает:
       - В чем дело?
       Оказалось, что зал «битком» набит зрителями, часть не поместившихся стоят в коридоре и они просят его перейти в большой зал. Пришлось перейти…
       Дмитрий Бальтерманц организовал Алексею Михайловичу встречу в Доме Дружбы народов. Перед Перевощиковым выступал фотокорреспондент Птицын, когда же Алексей показал свои фотографии, про Птицына забыли. Публика бросилась обнимать его.
       Не менее интересна еще одна встреча «со зрителями». Редакция журнала «Soviet Life» отобрала для публикации шесть фотографий и из редакции он зашел в ближайший пивной бар выпить пива. Фотографии в большом пакете пятьдесят на шестьдесят сантиметров находились при нем. Когда он покидал бар, в спину ему кто-то презрительно бросил:
       - Фотограф…
       Алексей Михайлович повернулся и сказал:
       - Да, фотограф, - а затем разложил на столике фотографии. Посетители ахнули и сразу же стали просить продать. Некоторые пытались сунуть ему в руку деньги: кто пять, кто десять рублей… (по тем временам – хорошие деньги).
       Много встреч было в редакции журнала «Советское фото», газеты «Советская Россия».
       Как-то Лев Антонович, сотрудник «Советской России» взял Алексея ночевать к себе. По дороге зашли к С. Морозову и там Алексей Михайлович сильно поспорил с Сергеем, однако, Морозов пригласил Перевощикова на следующий день в редакцию «Советского фото», но предупредил редактора, что с Алексеем не так-то просто разговаривать, что он «вятский мужик», но отношения у них были самые хорошие и добрые, также как и с Всеволодом Тарасевичем, с которым спорили «до хрипоты», чуть ли не до драки. Тарасевич называл себя «фото публицист»:
       -  А ты кто? – Вопрошал он у Перевощикова.
       Во время одного посещения редакции «Советского фото» Алексей серьезно поспорил с Валерием Генде-Роте (редактором в то время был Кузовкин). В конце спора Генде-Роте сказал Алексею Михайловичу, что он «свернутый», на что получил ответ:
       - Да, но ты чиновник, а не фотограф!

                Ради Бога, не делайте все правильно.
                На «правильные» фотографии зритель
                смотрит «неправильно» - равнодушно.
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»
х х х
       Со второй половины шестидесятых годов работы Алексея Михайловича экспонируются во многих странах мира. Они восхищают зрителей Америки, Англии, Франции, Западной Германии, Румынии, Японии, Цейлона и других стран.
       В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году на Международном  конкурсе «World Press Photo» в Гааге (Нидерланды) фотография «Конек-Горбунок» получила бронзовую медаль.
       Позднее Михаил Альперт говорил Перевощикову:
       - У тебя должна быть корзина медалей. Если мне не веришь, то забери все мои фотографии.
       Сергей Морозов по поводу награждения медалью язвил:
       - Эту медаль Вам дала буржуазная критика (делая ударение на слове «буржуазная», - и далее добавил, - если Вы хотите увидеть настоящую художественную фотографию, то идите в библиотеку имени Ленина и посмотрите там зарубежные фотоальбомы.
        Как мне рассказывал Алексей Михайлович, он мог бы возразить С. Морозову и уличить его в непоследовательности, но не делал этого. Получался парадокс: по словам Морозова «западные фотографии и альбомы – хорошо, а то, что  медаль  дали  на  Западе – плохо.  Вообще с  Сергеем Морозовым  А.М. Перевощиков спорил, как он сам говорил, «крепко», но личные отношения оставались самыми добрыми.
       В тысяча девятьсот семьдесят первом году поступило предложение от Гунара Робертовича Биркманиса об организации персональных выставок Алексея Михайловича в Риге, Даугавпилсе и Вентспилсе (Биркманис руководил в те годы фото клубом при Рижском заводе ВЭФ).
       Выставки прошли с огромным успехом, о чем свидетельствует пресса тех лет, а статья Биркманиса была озаглавлена как «Дебют русской художественной фотографии в Риге» (между прочим, о фотографиях самого Гунара Алексей Михайлович отзывался не очень лестно, хотя ценил его как хорошего и надежного товарища).
       На пресс конференции в Риге кто-то задал вопрос:
       - Чем Вы проявляете пленки?
      Алексей Михайлович ответил:
       - Щепоть метола, горсть сульфита и ковш холодной воды… - ему не поверили, посчитав это отговоркой и уловкой мастера.
       Позже он дал мне совет:
       - Больше экспериментируй! – И добавил, - всему, что я достиг, я обязан ошибкам. Не бойся ошибок, попробуй, например, растворить химикаты не в теплой или горячей воде, как обычно, а в холодной. Результат будет иным.
       Следует добавить, что и проявитель для бумаги у него был столь же прост, но в него всегда добавлялась щелочь, любая. Как правило, это была обыкновенная пищевая сода. При этом ее количество было таким, что когда я заглядывал в ванночку, не полностью растворившаяся, избыточная сода была на дне. Это давало ему возможность повышать контрастность.
                «Правильный» художник – человек без тени.
                Только ошибки, ошибки – вот путь к открытию
           нового, неожиданного. Жизнь без ошибок – непростительная ошибка.
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»

       Приведу интересный факт: Николай Григорьевич Малышев, фотокорреспондент «Кировской правды», рассказал мне, что как-то был на съемках в деревне Утробино Кирово-Чепецкого района (это в четырех-пяти километрах от города) и решил навестить А.М. Перевощикова, а заодно и попытаться узнать его секрет проявления пленок.
       Закончив съемку, он пришел к Алексею Михайловичу… сидят, немного выпивают и тут Николай Григорьевич просит:
       - Ты бы, Леша, проявил мою пленку, а то я сижу у тебя, а завтра утром надо сдавать фотографии в газету.
       Алексей Михайлович сразу же «зарядил» пленку в бачок, залил проявитель и поставил в подвал под полом. Сидят, выпивают. Минут через пятнадцать Н. Малышев начал «ерзать» и говорит, что пора в закрепитель, но Алексей сказал, что рано. Еще минут через десять Малышев снова просит поместить пленку в закрепитель. Но в ответ снова слышит: «Рано!»
       Николай Григорьевич понимает, что пленка испорчена окончательно и строит план, что заночует у Алексея, а завтра очень рано должен снова идти на ферму в Утробино пять километров пешком, все переснять и если сделать это оперативно, то к обеду успеет отпечатать и сдать материал в редакцию.
       Когда прошло в общей сложности не менее сорока пяти- пятидесяти минут, Алексей зафиксировал пленку и показал ее Малышеву. Николай Григорьевич не поверил своим глазам: негативы были проработаны великолепно. Эту пленку Малышев (как он сказал мне) держал перед глазами в лаборатории несколько лет как эталон.
       С огромным успехом прошла персональная выставка Алексея Михайловича в Минске, которая по сравнению с Прибалтикой, была дополнена еще несколькими десятками фотографий. Большой показ организовало и Минское телевидение. Один из корреспондентов республиканской газеты спросил Алексея Михайловича:
       - Как Вам Минск? – На что получил ответ:
       - Минск экзамен выдержал! Этот ответ был напечатан в газете «Вечерний Минск».
       Когда Алексей Михайлович вспоминал о выставках в Прибалтике и Минске он коснулся «Книг отзывов» с этих выставок и на глазах у него выступили слезы, а затем он сказал, что читать их спокойно нельзя.
       - Это трагедия, трагедия… трагедия! – (Сам произнес трижды).
х х х
       Решающее столкновение Алексея Михайловича с чиновниками произошло после Риги. Прибалтийский триумф поставил вопрос об организации персональной выставки в Москве.
       Как-то зайдя в очередной раз на Лубянку (еще во время Рижской выставки) ему сказали, что после Риги сразу же выставка в Москве. Однако, время шло, но выставка все откладывалась, хотя работы уже были перевезены в Москву.
       Когда Биркманис поинтересовался у Бугаевой о сроках ее открытия она спросила:
       - А что? Разве он так хорош?
       По словам Алексея Михайловича, это был «коварный удар ножом в спину». Он забрал фотографии, но при этом у него украли одиннадцать работ.
       В это время в прессе появляется ряд статей о творчестве Кирово-Чепецкого мастера и хотя общий тон публикаций был как бы положительный, но явно звучали критические нотки, ему пеняли на то, что он подражает живописи. Это очень его раздражало.
        Он писал статьи в «Советское фото» и пытался высказать свое мнение по этому вопросу, но статьи не печатали. В одной из этих статей было написано, что «никаким Морозовым не заморозить фотографию», а в статье о живописи и фотографии (как ответ на очередную журнальную публикацию с критикой на подражание его фотографий живописи) восклицал:

                - Живопись – старшая сестра фотографии,
                но неужели она так неприлична,
                что на нее нельзя быть похожей?
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»

       Вмешательство в творческий процесс и создание художественной фотографии считал делом не только возможным, но и необходимым, а на термин «формотворчество», которым его однажды «наградили» сказал, что «это слово в их устах как ругательство какое, подобное «трюкачеству» что ли». При этом он приводил примеры с фотографиями Сергея Лобовикова, Андреева, Еремина, которые вмешивались в фотографический процесс и руками и кистью.
       Про знаменитый «Зимний пейзаж с санями» С. Лобовикова сказал, что оригинал негатива из себя ничего не представляет, а прием «гумми» создал сильную метель, вдохнул в него жизнь. При этом он пошутил в адрес Бориса Васильевича Садырина, который как-то обронил фразу:
       - Где бы найти такого фотографа, который с негативов С. Лобовикова, хранящихся в Кировском краеведческом музее, мог бы отпечатать новые фотографии как автор?
       Алексей Михайлович хотел подчеркнуть этой фразой, что Борис Васильевич не понимает ни суть фотографии, ни того, какая бумага и техника печати были в то время.
       Спорил он и с Эдуардом Вартановым, который не признавал его творчество (это мол и не искусство и не фотография. Глядя на человека и не поймешь, какая у него одежда и что в то или иное время носили?)
       А. М. Перевощиков возражал:
       - А что носили во времена Микеланджело или Венеры Милосской? Они вообще не одеты…
х х х
       Творческое кредо Алексей Михайлович сам обозначил такими словами:
       - Меньше деталей, конкретности. Больше внимания настроению, характеру и состоянию сюжета или портретируемого.
       Или такой его афоризм:
       - Лучше прекрасная ошибка, чем точная праведность. – Для этого он использовал в увеличителе молочное стекло, а также различные рассеиватели и «маски». Часто в увеличитель вместо объектива вставлял четырехкратную линзу и печатал «моноклем», добиваясь сокращения деталей и размытости изображения.
       Чтобы «потерять» ненужные ему детали поступал, например, так: при съемке пейзажа с водой замер экспозиции делал по солнечному блику на воде. В этом случае для всего остального получалась «недодержка» и деталипропадали, а недодержка при применении красного светофильтра создавала на позитиве эффект «под ночь» (я повторил этот прием – получилось).
       Алексей Михайлович любил простор, поэтому в большинстве его пейзажей много неба. Штатный объектив «полтинник» не удовлетворял его и только с приобретением «Руссара», который был сродни его собственному углу зрения пейзажи приобрели свойственный А. М. Перевощикову простор.

                Я фотограф, а не фактограф…
                Писать светом… писать, а не описывать
           все как есть. «Чистая» фотография – голая фотография.
                Не все голое – прекрасно.
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»
       Применял он и различные светофильтры, но самым любимым был оранжевый и дополнявший его красный, которые «съедали» многие детали. Он часто повторял, что существуют две фотографии: документальная и художественная. Я признаю обе. Обе важны и нужны, но у каждой из них свои цели и задачи, «свой язык» и свои средства выражения.
       Споры о фотоискусстве происходили не только с чиновниками от фотографии, но и со своими собратьями- фотографами. Не все воспринимали и понимали достижения Алексея Михайловича, а некоторые просто завидовали его таланту.
       Николай Шилов отзывался о работах Перевощикова с явной завистью:
       - Это ты, - говорил он, - Леша, «печешь булочки», а мы «печем» черный хлеб, так как народу ежедневно нужен черный хлеб.
         Про свою работу Николай Александрович говорил высокопарно:
       - Что я создаю? Шедевры… шедевры людей, которые делают историю. – В то же время Н. Шилов любил повторять (я сам не раз слышал от него), что «мы Вятская школа», напоминая тем самым известную статью В. М. Пескова,
86
 в которой он назвал пять «родоначальников» Вятской художественной фотографии: С. Лобовикова, А. Скурихина, Арк. Шишкина, А. Перевощикова и самого Н. Шилова.
       Позволю себе небольшое отступление: Шилов Николай Александрович, с которым я был хорошо знаком, отличный фотограф-журналист. Сотрудничал с кировскими областными газетами. Несколько лет работал в газете «Советская Россия». Объездил почти весь Советский Союз, но в художественной фотографии не особо блистал. Имея доступ к партийным чинам различного ранга смог «пробить» и напечатать альбом своих фотографий, об издании которого так мечтал Алексей Михайлович.
х х х
       В конце семидесятых годов у Алексея Михайловича начались проблемы со здоровьем, начали сказываться и возраст, и травма головы, и конфликты с чиновниками. Стало быстро прогрессировать заболевание глаз. Несмотря на очень сильные линзы очков, Алексей Михайлович видел плохо, из-за чего сильно страдал.
       В этот же период начались разногласия с Кирово-Чепецким фото клубом «Двуречье», которые позже переросли в глухую стену непонимания. Эти разногласия он переживал очень тяжело и часто спрашивал меня в отчаянии:
      - Почему? Они на самом деле не понимают меня или только делают вид?
       О Валентине Царькове говорил так (цитирую):
       - Он не признает и не хочет признавать ничье мнение. Судит обо всем категорично и не всегда верно… Имеет большое самомнение, высокомерен. От членов клуба «Двуречье» только и слышишь: «Валентин Георгиевич сказал… Царьков считает…», хотя он хороший организатор и много сделал для клуба и для меня лично в период болезни тысяча девятьсот восемьдесят второго- восемьдесят третьего года, да и раньше…
        Некоторые члены клуба (не без влияния Валентина Георгиевича) открыто говорили, что созданное Алексеем Михайловичем и не творчество вовсе, а ремесло: «Подсунуть растр под увеличитель – разве это искусство?»
       Эти разговоры становились достоянием общественности и доходили до него, глубоко раня старого мастера. Как-то он с горечью заметил:
      - У них глухая зависть ко мне. О себе они говорят: «Мы снимаем для выставок! Мы готовимся к выставке!»
       Вся цель у них – попасть на выставку, а у меня в жизни были другие цели. Мы творили, мы говорили о творчестве, а когда накапливался материал – устраивали выставки.
       Иногда он называл «Двуречье» «гремучий клуб», намекая на язвительность и желчность членов клуба по отношению к нему.

                Кому повем тоску мою?
              Некому мне стало показывать свои «новации».
                Или полное равнодушие, непонимание
                или – «трюкачество»…
                А. Перевощиков «осколки мыслей»

       В связи с этими разногласиями перестал, практически, совсем участвовать в выставках, а с тысяча девятьсот восемьдесят второго года стал относиться к ним вообще болезненно. Причиной этому послужило то, что для очередной выставки фотоклуба «Двуречье» В. Г. Царьков из предложенных Алексеем Михайловичем ста шестидесяти работ отобрал только пять, даже не показав какие. Выбрал самые (по словам А. М.) слабые. При этом в клубе Валентин Георгиевич сослался на то, что он, якобы, выбирал из десяти фотографий, чем очень обидел как самого Алексея Михайловича, так и тетю Липу ( и он, и она сетовали мне на «некорректное» поведение Царькова).
       После этого А. М. Перевощиков не мог даже слышать об открытии какой-либо выставки с его участием. Его «убивал» отбор фотографий:
       - Это надо… Это нет! – Члены клуба стали называть Перевощикова «капризным»…
       Такие «отборы» доводили его до припадков, поэтому, когда кто-то заводил речь о выставке он говорил, что плохо себя чувствует, ложился в постель, замыкался. Иногда даже хитрил: при звонке в квартиру сразу же
ложился в постель и смотрел – кто пришел? Если гость был желанный, то вставал, оживлялся, даже шутил, а если визитер был не совсем приятен или чувствовал, что пришли просить фотографии, то не вставал, говорил, что плохо себя чувствует и просил оставить его (так было, например, с Федоровским).
       Я тоже раза два попадался на эту «удочку». Увидев его в постели хотел уйти, но меня останавливали, а потом тетя Липа сообщила мне об этом «секрете».
       Однако у меня в УВД участие в фотовыставке принял, хотя дал не самые лучшие работы. В. Царьков, узнав об этом, даже обиделся…
       Сильно расстраивало Алексея Михайловича и то, что многие находки члены клуба без зазрения совести присваивали себе и приводил примеры.
       Так Юрий Киселев долго и упорно пытался сделать что-либо с фотографией старика с большой бородой, но получалось невыразительно, обыденно. Он пришел к Алексею Михайловичу и попросил рассказать о приеме «импресс». Получив консультацию Юрий выпросил рифленое стекло, пошел домой, обработал его, согласно рекомендации, глицерином, отпечатал старика и выдал за свое изобретение и новшество (эту «сказку» про его «изобретение» этого приема Юра рассказывал в помещении художественной школы на праздновании столетия со дня рождения мастера в феврале две тысячи пятого года).
       Такое отношение очень обижало старого и больного человека. Не случайно, давая автограф в книге «Радуга над Вяткой», где помещена фотография Алексея Михайловича с членами клуба «Двуречье» и подписью под ней: «А.М. Перевощиков с учениками», он написал мне:
       - Тут ошибка, парни не признают мои поучения, я для них только «ремесленник» 19.08.86 г. Автограф.
       В тоже время Алексей Михайлович ценил труд «братьев» фотографов. Так однажды, в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году Станислав Шаклеин, фотокор «Кировской правды», не знакомый в то время с Перевощиковым, попросил меня съездить в Кирово-Чепецк и познакомить с Алексеем Михайловичем. Приехали, я познакомил их и мы попросили старого мастера попозировать нам для фотографии в газету. Алексей Михайлович охотно и профессионально позировал нам на фоне своих работ. У меня сохранился хороший снимок, который был опубликован в «Кировской правде» в рубрике «Конкурс «Кировской правды».
х х х
       В период депрессии он создал ряд карикатур на своих хулителей и гонителей. (Бугаеву и некоторых других), при этом с надрывом, с сильной душевной болью говорил мне:
       - Они меня догоняют, загоняли совсем, - и показывал на каждого пальцем, называя только по фамилиям.
       К этому несчастью прибавилось новое. В феврале тысяча девятьсот восемьдесят второго года он упал и сильно ушиб левую половину тела, руку и ключицу. От ушиба тело посинел, произошел ушиб и отек легкого. Положили в больницу, а там новое несчастье: уронил пузырек с лекарством на пол, пузырек разбился… когда вставал с постели наступил на торчащие осколки, сильно и глубоко поранил пятку. Не мог ходить.
       Когда немного оправился от этой раны врачи на рентгене обнаружили затемнение легкого, признали туберкулез. Снова больница, лекарства… Алексей Михайлович нервно истощился. Началась депрессия, неврозы, бессонница (по его просьбе я возил ему димедрол, люминал и другие подобные препараты). Наконец один из врачей догадался, что это не туберкулез, а синяк от падения и ушиба. Из больницы выписали, но он очень ослаб, не мог выйти на улицу. Сердце тоже ослабло. Для поддержания его сердца я в течении многих месяцев привозил ему лекарство «карбоксилаза». Постепенно силы возвращались, а с ними и настроение. Появились мысли о творчестве. Он стал перебирать архив и готовить его к печати (сил на съемку и походы уже не было, а работать хотелось).
х х х
       В один из моих приездов в начале тысяча девятьсот восемьдесят шестого года Алексей Михайлович с грустной улыбкой сообщил мне, что в Англии вышел фотоальбом «Выдающиеся фотографы мира», в который вошли пять его работ и одна Гунара Бинде. С одной стороны, это радовало, но с другой стороны и огорчало. Огорчало то, что в альбом вошли всего пять работ («Купание солнца», «Конек-горбунок» и другие). Со слезами на глазах он спросил меня:
       - Ну почему только пять? Разве у меня только пять хороших фотографий?
       Я утешал его тем, что в альбом не вошли многие известные фотографы (Родченко, Наппельбаум, Альперт и другие).
       После нашей встречи из Прибалтики ему был звонок, что в Министерство культуры в Москве для него послано четыре или пять авторских экземпляров, однако, он так и не получил их. Очевидно чиновники Министерства «прихватизировали» эти экземпляры.
       Кстати, у меня был подобный случай. В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году я принял участие во Всероссийском конкурсе фотолюбителей и занял третье место. Оргкомитет прислал мне Диплом и в подарок прекрасный фотоальбом о народных промыслах СССР с соответствующей надписью, подписью председателя конкурса и печатью оргкомитета, а через год, при таких же обстоятельствах, мне уже вручили Диплом и альбом о Великой Отечественной войне, которые пылились много лет в каждом книжном киоске, без надписи, без печати… то есть кто-то позарился и на мой подарок.
       Как-то летом тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года я спросил старого мастера:
       - Когда Вы последний раз фотографировали? – И получил ответ, что последний раз он держал фотоаппарат в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, но позже был автопортрет «с пола», то есть аппарат в руках не держал.
       Огромную роль в творческой судьбе сыграло то, что прошла удачно операция на одном глазе (ее сделал врач областной больницы Э. Джантемиров по просьбе Бориса Иосифовича Гуревича). Глаз стал видеть хорошо, что дало ему повод шутить, что одним глазом он видит лучше, чем раньше двумя и это была не только шутка.
       Как-то Алексей Михайлович показывал мне негативы, при этом он так легко и быстро ориентировался в них, что я (двумя хорошо видящими глазами) не успевал следить и рассмотреть их.
       Появилась возможность читать. Одной из любимых книг были «Письма Ван Гога». Видя с каким желанием и удовольствием он читает эту книгу, а так же зная его пристрастие к импрессионизму, я подарил ему альбом А. Чегодаева «Импрессионисты».
       Справка: негативы хранились им, я бы сказал, небрежно, хотя были разрезаны на кусочки по четыре-пять кадров. Они безжалостно царапались как один о другой, так и о стол и даже о пол. Как правило несколько десятков таких полосок были перетянуты резинкой и лежали в ящике стола с другими предметами (ножницами, швейными иглами, плоскогубцами и тому подобное), далеко не мягкими.
       Однажды такой отрезок негатива упал на пол. Я хотел аккуратно его поднять, но Алексей Михайлович меня опередил и поцарапав его как следует о пол, наконец поднял. Я посетовал на то, что он пострадал…
       - При печати через молочное стекло все царапины пропадут, - ответил он и это было действительно так, хотя на некоторых отпечатках все же были дефекты и ретушь требовалась.
       Как оказалось, в архиве были тысячи негативов, которые «не видели» света и не печатались. Алексей Михайлович начал перебирать их, обдумывать сюжеты и готовить к печати.
х х х
       Однажды, когда я навестил его в очередной раз, тетя Липа «перехватила» меня и на кухне рассказала, что «старик» спятил с ума и чтобы я его не слушал и не воспринимал разговор всерьез. Я не понял в чем суть, но он все разъяснил мне:
       - Хочу напечатать новые фотокартины…
       Первоначально он задумал напечатать сто фотографий (как всегда пятьдесят на шестьдесят сантиметров). Естественно, встала проблема с бумагой: где взять такое количество? При этом обязательно «картон» и только «нормальный или контрастный».
       Позволю отступление. Кто жил в семидесятые-восьмидесятые годы хорошо помнят пустые прилавки как продовольственных, так и промтоварных магазинов. Купить было нечего, все «доставалось» по знакомству и связям.
       Я обещал Алексею Михайловичу помочь с приобретением ста листов и хорошо помню, как приехав в очередной раз тетя Липа сразу же отвела меня в другую комнату и предупредила, что «старик» совсем выжил из ума (это ее точное выражение) и хочет напечатать уже не сто, а пятьсот фотографий.
        - Ты его не слушай и не воспринимай серьезно, - сказала она.
       Я вошел в комнату Алексея Михайловича и он сразу же стал с воодушевлением рассказывать о новых замыслах и необходимости напечатать не менее пятисот фотографий.
       Я растерялся, так как не был готов к такому повороту дела, но все же пообещал помочь в приобретении. Позже я понял, что тетя Липа таким ходом как бы «подготавливала» меня к такому повороту событий.
       Используя свои связи и связи моих друзей (объяснив им на какие цели необходимо такое количество) я начал привозить бумагу. Сначала привез стометровый рулон шириной один метр, затем три упаковки (не пачки, а именно упаковки) семь по двадцать пять листов. Далее был восьмидесяти метровый рулон шириной пятьдесят сантиметров, а потом, к большой радости мастера, пять пачек венгерской «Форте» по двадцать пять листов. Напоследок было двенадцать пачек по двадцать пять листов форматом тридцать на сорок, которая тоже понравилась, так как была «тисненая».
       О том, что бумагу привозил я он никому не говорил и об этом факте стало известно лишь на встрече в «мраморном» зале музея братьев Васнецовых спустя несколько лет. Даже Олег Синица не знал об этом.
       Подготовка к печати длилась около полутора лет. В этот период Алексей Михайлович много контратипировал на фотопленке ФТ и часто использовал прием «соляризация», делая порой десятки контратипов с одного негатива и в дни моего приезда показывал все новые дубли, поясняя для чего и с какой целью он это делал.
       Перед тем как начать печатать как-то сказал мне, что «прежде чем меня закопают и съедят черви, я еще скажу свое последнее слово», а несколько позже добавил, что «некоторые фотографы за всю жизнь создадут сотню стоящих работ и все, а у меня проблема: как при уже созданных за мою жизнь тысячах, уместиться еще в пятьсот». В данном случае он не лицемерил и не позерствовал, так как прекрасно понимал и знал себе «цену». ( В разговоре он часто называл себя «фотоГрафом», намекая на свою значимость в фотоискусстве и «отЧаянным» человеком, так как очень любил чай).
       Печатать начал в конце тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Я часто навещал его в этот период, так как мне было очень интересно увидеть результат его работы. По мере того как он печатал, показывал фотографии, но не все и не сразу. Некоторые «отлеживались» неделями и только потом показывал их, а некоторые показывал еще в воде, во время промывки (то есть те, которые особенно ему нравились). В такие моменты он приходил в возбуждение, рассказывал «что и как» делал. Жестикулировал руками, извинялся почему-то за это и продолжал жестикулировать дальше.
       При расставании Алексей Михайлович часто доставал пачку из-под бумаги, протягивал мне и просил открыть дома. Этим он благодарил меня за помощь, которую я оказывал ему в различных вопросах. Таким образом у меня оказалось более семидесяти фотографий форматом пятьдесят на шестьдесят и тридцать на сорок сантиметров.
       Интересна история приобретения мной еще двенадцати его фотографий. В Первой музыкальной школе Кирова, где я работал настройщиком фортепиано, в концертном зале висел стенд с фрагментами нот «Времена года» П. И. Чайковского, которые иллюстрировались фотографиями времен года помесячно. Я сразу узнал манеру Перевощикова. Как-то разговаривая с бывшим директором этой школы Георгием Константиновичем Кобельковым, я спросил его:
       - Откуда эти фотографии?, - И он поведал их историю.
       Будучи хорошо знаком с Алексеем Михайловичем он в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году встретил его около музыкальной школы и, между прочим, рассказал о том, что для концертного зала школы готовится стенд, посвященный Петру Ильичу. Услышав это, Перевощиков сам предложил дополнить этот стенд «живыми» фотографиями природы. Георгий Константинович с удовольствием принял это предложение… 
       Шли годы, менялись руководители школы. Однажды, зайдя в кладовку завхоза, я обнаружил стенды с фотографиями, которые пылились в дальнем углу, некоторые были уже поцарапаны.
       Я сразу же пошел к завучу и поинтересовался их дальнейшей судьбой. Как выяснилось, они уже «устарели» и никому не нужны. Я попросил их и получил положительный ответ. Моя коллекция таким образом пополнилась еще двенадцатью фотографиями Перевощикова.
       Алексей Михайлович много печатал с двух, трех, четырех и более негативов и контратипов, называя их «композициями», а иногда «формотворчеством». Использовал различные маски, растры и тому подобное.
       В одну из встреч, показывая новые работы, сравнил свое творчество с творчеством Ю. Хартвига (достал статью в журнале «Советское фото» со статьей о нем, дал тут же прочитать) и сказал, что «мы одинаково выстрадали свои фотографии, но у Хартвига издано четырнадцать альбомов, а у меня не издано и два (он почему-то сказал именно о двух альбомах). Где они?» При этом не забыл «лягнуть» Бугаеву – виновницу его невзгод и бед (парадокс: под ходатайством о назначении Алексею Михайловичу персональной пенсии стоит и подпись Бугаевой с формулировкой «за большой вклад в дело развития отечественной фотографии).

        «Моя жизнь прошла. Оставил ли я «след» или только «наследил»?
      Была весна, моя последняя весна. И сделал я так много и так мало…
                Как мало одной жизни…»
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»
      Следует сказать, что о фотоальбоме он мечтал всю свою жизнь и, надеясь, что это осуществится при его жизни, напечатал четыре альбома фотографий форматом десять на пятнадцать сантиметров и поместил их в «семейные» альбомы с «Медным всадником» на обложке.
       В моей коллекции имеется один такой из этих альбомов, в котором сто девятнадцать фотографий. Судьба остальных альбомов неизвестна. Алексей Михайлович сказал как-то, что один из них он подарил А. И. Лобанову, второй – Я. И. Терещенко и еще кому-то из журналистов.
       Я однажды позвонил Анатолию Ивановичу Лобанову, бывшему в семидесятые годы «главой» Кирово-Чепецка и спросил об этом альбоме, но Анатолий Иванович ответил, что не получал такой альбом и не слышал об этом, после чего добавил:
       - Может быть Алексей Михайлович хотел подарить мне альбом, но я не получал такой подарок. – Так что судьба остальных загадочна, но я не думаю, что будучи в здравом уме и твердой памяти А. М. Перевощиков что-то перепутал.
       В этот период и я, воодушевленный его работами и поощряемый советами, тоже много работал творчески. Во время визитов привозил что-то новое из своих работ и показывал их.
       Как-то привез фотографию «Кузнец», которая ему сразу понравилась и он несколько раз сказал мне:
       - Вот это кузнец, вот это кузнец, - сравнивая ее с недавно опубликованной фотографией в газете «Правда» под таким же названием афганского мастера и получившую третье место на фотоконкурсе этой газеты.
х х х
       В некоторых сюжетах объектив «полтинник» не давал нужный мне результат, я захотел попробовать снимать «Руссаром», который взял для пробы в экспертно-криминалистическом отделе УВД. Результат понравился и я заказал знакомым по всей области этот объектив.
       В очередной приезд в Чепецк Алексей Михайлович, со свойственной ему манерой, шутливо сказал, что он слышал, что Валерий Буров, якобы, ищет «Руссар». Я, подыгрывая ему, сказал, что тоже об этом слышал от кого-то и тогда он достал из комода свой знаменитый «Руссар» и подарил мне, рассказав такую историю, указав на рамку видоискателя, которая выпадала из окна:
       - Причина этого в следующем.
       Как-то осенью. В конце октября я возвращался вечером изрядно «подшофе» с очередной съемки из пригорода Чепецка. Фотоаппарат висел на шее, а видоискатель в гнезде фотоаппарата.
       Дождь. Грязь… В один из моментов меня стал нагонять грузовик. Я стал отходить на обочину, поскользнулся, упал машина в нескольких сантиметрах от меня проехала не задев.
       Когда встал то обнаружил, что видоискателя нет. Начал поиски и с трудом нашел его в грязи, побывавшим под колесами машины. С тех пор рамка и выпадает (я хотел приклеить ее как следует, но потом решил оставить как есть, тем более, что при аккуратном обращении она выпадает очень редко. Прим. автора).
       Последний творческий период Алексея Михайловича завершился в мае тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Незадолго до этого он попросил меня помочь с изготовлением дополнительных ящиков для хранения фотографий.
       Так как при УВД был свой отдел капитального строительства, для меня это не было проблемой и были изготовлены пять ящиков форматом пятьдесят на шестьдесят. Ящики не были изготовлены «в шип», что несколько разочаровало его.
х х х
       В феврале тысяча девятьсот восемьдесят пятого года наиболее близкие друзья и коллеги собрались на восьмидесятилетний юбилей мастера. Из Кирова приехали Татьяна Дедова, Станислав Шаклеин, Сергей Скляров (кстати, уже в те годы Алексей Михайлович называл его своим преемником в фотоискусстве и говорил, что спокойно может идти на покой, так как его дело в надежных руках) и я.
         «Ходил, ходил, ходил я по лугам, лесам, по горам и в финале
          – хождение по мукам… Путь художника – хождение по мукам».
                А. М. Перевощиков «Осколки мыслей»
        Юбиляр был в отличном настроении, много шутил, от души радовался и самому событию и собравшимся. К этой знаменательной дате я специально заказал мастерице дымковской игрушки Татьяне Разумовой для него подарок, который отражал бы и профессию, и страсть, и дело всей жизни Алексея Михайловича.
        Татьяна изготовила игрушку в виде старого фотографа, стоящего у камеры обскура и обращенного лицом к воображаемым портретируемым со шляпой в руке, как это делали фотографы в начале двадцатого века.
       Мой подарок ему понравился, правда не знаю его дальнейшую судьбу: где он?.. у кого?
       Пятого июня А. М. Перевощиков сказал мне, что убрал свой знаменитый красный бумажный фонарь, аппаратуру и больше печатать не будет, а будет только вирировать часть напечатанного материала и часть старого. При этом посетовал, что раньше кроме сернистого натра никаких виражей не было (при разговоре о вирировании говорил, что цвет для него не средство, а форма.
       Передо мной встала новая задача: обеспечить его большим количеством различных виражей. Я стал возить по два-три десятка пакетов каждого: синего, зеленого, красно-коричневого и других.
       Началась полоса творческих поисков, которые он назвал «колоризация», добавляя при этом без патетики, что «есть «соляризация» – эффект Сабатье, а есть «колоризация» - эффект Перевощикова».
       Занимаясь вирированием, он снова экспериментировал. Помещал отпечатки в ослабитель Фармера и в виражи на различное время и добивался удивительных результатов. Он рассказывал:
       - Если поместить отпечаток в красно-коричневый вираж до полного завершения процесса, то цвет будет очень «тяжелый», а если обработать ослабителем, то он приобретает приятный красноватый цвет.
       Такой же результат при синем вираже. При этом появляется эффект «соляризации».
       Про красно-фиолетовый вираж говорил, что цвет противный, ослабитель не действует. Надо помещать в вираж ненадолго… тогда приобретается слегка «тепловатый» тон и без Фармера сразу в воду.
х х х
       Закончив вирирование А. М. Перевощиков не мог сидеть без дела и нашел себе новое занятие – флористику, создание картин из листьев деревьев и лепестков цветов. В этот период все друзья и знакомые приносили различный материал для этих работ, что очень его радовало.
       В семидесятые годы Алексей Михайлович свои воспоминания о прожитых годах, о встречах, их философском осмыслении, а также понравившиеся изречения об искусстве, о творчестве стал заносить на бумагу. Эти записи получили название «Осколки мыслей», которых накопилось около двух тысяч листов. Записывал как свои мысли (в основном), так и изречения и мысли многих знаменитых людей: писателей, музыкантов, философов и конечно живописцев, чьи взгляды были ему близки.
х х х
       Следует отметить, что, не смотря на всемирную известность и даже славу, Алексей Михайлович жил очень бедно, особенно в последние годы. Кто был близок к нему тот знает в какой бедности провели они с Олимпиадой Агафангеловной последние годы жизни. По этому поводу он с горечью шутил:

         - На Западе художники умирают в бедности от безвестности,
                а я – от мирового признания.
               Почему талант должен, обязан быть нищим?
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»
 
       Одежда, которую он носил, была сильно изношена и многократно штопана, особенно рукава. У меня сердце невольно сжималось от боли. Зная о гостеприимстве Алексея Михайловича и тети Липы я всегда привозил с собой к чаю какую-либо выпечку или фрукты, дабы не вводить их в дополнительные расходы, а также как-то порадовать их чем-то вкусным.
       Многие друзья, в том числе и я приносили свои несколько поношенные, но еще крепкие вещи: рубашки, майки, брюки, которые он потом донашивал.
х х х
        Хорошо зная Алексея Михайловича и тетю Липу. Общаясь с обоими, я не могу не высказать своего мнения по поводу статьи Бориса Королева «Черное и белое», в которой автор пишет, что Олимпиада Агафангеловна «не разделяет и не понимает увлечение этого старого человека». Это не соответствует истине. Она не только ценила и понимала его творчество, а порой и «чудачества», но и поддерживала его в этих поисках как могла, стараясь сохранить его душевный покой, оградить от жизненных неурядиц и огорчений.
       Я помню, как восьмого апреля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года она посетовала мне, что с четырнадцати и до девятнадцати часов тридцати минут стиснув зубы и уйдя в другую комнату, стонала от болей в суставах до слез. Не помогли ни пять принятых таблеток, ни натирания мазью и йодом.
       - Я закрою дверь и рыдаю, чтобы Леша не слышал, - призналась она мне.
       Сам Алексей Михайлович неоднократно называл ее своим ОТК – отделом технического контроля своего творчества.
х х х
       Последний раз я видел Алексея Михайловича девятого декабря за десять дней до ухода из жизни. Он и тетя Липа пригласили меня на очередную годовщину их супружества. Из приглашенных был я и Олег Синица. Олег еще заострил внимание на дате и сказал:
       - Запомни хорошо, а лучше запиши, так как на следующий год будем отмечать их шестидесяти пятилетний юбилей.
       К сожалению, печальное событие не позволило этому осуществиться.
       Умер Алексей Михайлович девятнадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. За четыре дня до этого ему стало плохо, на следующий день произошел левосторонний инсульт. Речь стала невнятной, мучили сильные боли. Лекарства почти не помогали.
       Я приехал сразу, как только мне позвонила тетя Липа. Состояние его было плохим, но супруга надеялась на благополучный исход, так как отец Алексея Михайловича в такой же ситуации смог «выкарабкаться» и частично восстановиться, однако желаемое улучшение не наступило.
       За четыре часа до исхода он стал что-то просить у супруги и Олега. Они с трудом разобрали, что он просит конверт. Подали, но как оказалось, он просил не просто конверт, а конверт с негативами. Получив требуемое начал рассматривать их, что-то еще обдумывать…
       Как-то ранее, в шутку он сказал мне, что доживет «до самой смерти». Так, практически, и произошло: жил, то есть работал, до последнего часа, осуществив заветную мечту французского философа Мишеля Монтеня, который писал, что хотел бы, чтобы смерть застала его посреди трудов.
              «Не поймут современники – поймут потомки.
                Не все «потемки…»
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»
        На печальное событие съехались все известные фотографы, писатели, журналисты, художники и те, кто любил и ценил Алексея Михайловича. На траурном митинге выступили Лев Лубнин, Николай Шилов, Леонид Брылин, Олег Синица, я и другие. Все искренно плакали. Сергей Скляров сказал, что «ушел из жизни так и не оцененный по достоинству, вкладу и месту в фотоискусстве выдающийся фотограф всех времен и народов», а я подумал, что при его жизни не был издан ни один фотоальбом, не написана ни одна монография… полное забвение со стороны официальных кругов, хотя во многих странах мира не только известны его фамилия и замечательные фотографии, но и советское фотоискусство частично отождествляется с этим именем.
       Закрыта последняя страница жизни и творчества выдающегося мастера художественной фотографии Алексея Михайловича Перевощикова, но хочется верить, что дело и имя его будут жить дальше, а эта книга – далеко не последняя страница, посвященная замечательному человеку и творцу.
              «Мои фотографии – самые современные,
             только они оказались несвоевременными.
                Видимо я забежал вперед,
             ибо того, что я наделал, позади нет»
                А. Перевощиков «Осколки мыслей»
Вятка
2014