Гагарин

          Г А Г А Р И Н

        чистый вымысел

 
           Интродукция

    — Кё фэр?.. Фэр-то кё?  *
    Гулко и отчётливо прозвучали непривычные и странные для русского уха слова эти в хрустальной тишине двора знаменитой на весь міръ Петро-Павловской крепости ранним-ранним утром одного из удивительно-тёплых дней удивительно-тёплого сентября тысяча девятьсот девяносто девятого года от Рождества Христова.
    Произнёс странные слова эти некий молодой человек, обращаясь к бронзовому призраку императора Петра Великаго, сидящему в бронзовом кресле.
    Молодой человек этот... впрочем, не столь уж и молодой, как могло показаться вначале — довольно высокий, худощавый и длинноволосый — был похож на актёра, играющего Гамлета, принца датского, поэтому следующие слова его уже; вряд ли покажутся кому-нибудь странными:
    — Скажи мне, государь,
    зачем? сюда, к могилам —
    своей, своих потомков, слуг своих —
    явился ты?
    Зачем? себя унизив,
    ты взгромоздился здесь —
    на этом стуле?
    Нелепейшем в сем достохвальном месте?
    Какой? приём должны мы оказать
    тебе? как основателю твердыни?
    Ты!, Мощный Славянин! — гроза народов!,
    Как? дал себя в игрушку превратить?
    Запанибрата быть, полировать
    твою макушку и другие части тела
    позволил ты зачем?! потомкам плебса,
    ничтожествам...
    А? Государь?
    Скажи;, мы что — на карнавале?
    ...
    Люст Эйланд — островок весёлый ...


* " — Кё фэр?" — Что делать?  — транскрипция с французского.
( — Кё фэр? Фэр-то кё? — фраза взята главным героем из сочинения Надежды Тэффи ).


                *     *     *

    А накануне, где-то на Петроградской стороне, в некоем коридоре, у окна с видом на двор, заасфальтированный под корень — домов и пока ещё зелёных тополей, под звуки всем известной и многими любимой песни: "...в послеэээднюю ооосень,.. в послеэээднюю ооосень...", — можно было услышать такой разговор:
    — В каком городе жил Александр Сергеевич в свою последнюю осень? Я имею в виду, так сказать, декорации — архитектуру — Вы ведь на архитектурном учились, кажетца?
    — Учился, да; — пять лет. Всё в книжках есть, целиком и полностью. А если вкратце... — то весь классицизм был и фсё, што до; нево. Вы кино о; Пушкине снимать собрались? Так позно уже; — юбилей-то — тю-тю.
    — Нет, не собираюсь. Так, што-то вдруг подумалось. Я в "Улицы эр эф" решил пойти. Деньги нужны. Да,.. и уровень надо... настоящий... им... показать. Как думаешь?
    — Надо...
    — Сам-то, што бы хотел зделать? Есть планы? Или секрет?
    — Исакиевский в лесах стоял... И купола ещё не было...
    — Аааа... Ну ладно — секрет так секрет...
    — Нет секрета. План есть. "Преступление и наказание"... "Братья Карамазовы", "Бесы", "Идиот", "Анна Каренина", "Тарас Бульба"...
    — Фсё?
    — "Што делать".
    — Што делать? Оддохнуть тебе надо. Как следует... Пару-тройку месяцеф... а лучше — год. Или... в театр пойди поработай — я слышал, он помогает... ... ...  Не фсем, правда.
    — Театр?


                *     *     *

    Через год, в одном из театров Санкт-Петербурга, на репетиции, новый главный режиссёр громко сказал:
    — Стоооп!! Перерыф! Десять... Нет, дватцать минут! И... попрошу всех... куда-нибудь... уйти. Мне надо подумать.
    ...
    "Дааа... Это какой-то кошмар..."
    "Откуда они все взялись — недоучки эти?"
    "И... главное — одновременно,.. и в Моём театре!"
    "Клоуны!! Все — клоуны! Просто цирк какой-то!"
    "Што делать?"
    ...Шёпот сзади был неожиданным:
    — Извините... Вы с Ольгой Бахаревой не хотели бы встретитца? Она...
    — Нет. Ещё поживу,.. если Господь позволит, — обернулся я...
    "Ааа... — костюмерша... Или реквизиторша — как там её?.."
    — Ей хочется с Вами поговорить.
    — И каким же образом, осмелюсь спросить — спиритическим?
    Она молчала.
    Я пристально посмотрел ей в глазаи очень мягко, даже нежно, сказал:
    — Эээ... Анна... кажетца... эээ...
    — Просто — Анна.
    — Просто-Анна, послушайте,.. у меня нет ни времени, ни сил, ни желания... заниматца такими вещами. Я очень ценю Ольгу Бахареву — большую актрису, ооочень большую, ооочень... Не говорю — великую, только потому, што в этой профессии великих быть не может по определению — она фторична по самой своей сути. И покончим с этим — Бахарева умерла... И Вы сами прекрасно это знаете. Бывали на её могиле? Я был.
    — Там похоронен другой человек,.. другая.
    — ...Ну-у, да, фамилия другая — Петрова. Так, я слышал, это по мужу фамилия, по паспорту. "Зачем я этот дурацкий разговор продолжаю? Делать мне больше нечево?"
    — Она не умерла, это другая Ольга Петрова умерла. В общем, сами у неё спросите. Она просила передать Вам её адрес — вот, — и Просто-Анна протянула мне сложенный вдвое листок бумаги.
    Я взял его как заворожённый.
    — А телефона у неё нет што ли? — бросил я вдогонку, уходившей по проходу костюмерше, придя в себя.
    — По телефону нельзя, надо — глаза в глаза, — обернувшись, поучительно проговорила, ничуть не замедлив шаг, Просто-Анна. Во взгляде её читалось торжество.
    ...Хотя, может быть, показалось.

 
    Ч А С Т Ь   П Е Р В А Я

             Т Е А Т Р

            глава первая
        ...НАЧИНАЕТСЯ

    Знал бы кто — куда я еду... Не эти семеро в маршрутке, а все — все, кто есть на земле... "Люди, львы, орлы..."
    Никто не знает.
    А еду я — в мечту, еду на самой что ни на есть — настоящей машине времени.
    Только не знаю куда — назад в прошлое... или вперёд — в будущее.
    ...
    Ничего себе! — Бахарева воскресла!
    ...
    Вообще-то, в моей жизни и это было.
    Один раз уже; было.
    И всё равно — это чудо!
    И тогда, и сейчас.
    ...
    Итак, Ольга Бахарева воскресла... Для меня воскресла. Кумир моей юности. 
    А дальше что? Ну, проговорим...
    По словам совсем непростой Просто-Анны: "Бахарева — человек-театр... Она может мне помочь". А чем она может мне помочь? Мало я актрис что ли видел в своей жизни? Или актёров? О чём с ними говорить? Я говорю — они слушают. И только так. Нет,.. Бахарева — не то. Ей равных нет, она мой кумир. Только... я ничего не слышал о том, что она была режиссёром. Или преподавала где-то актёрское мастерство... Не допускаю я, чтобы актёр или актриса могли бы мне что-то открыть в режиссуре. Нет.
    Да, но это в кино. А в театре я первый месяц. Бахарева же — была больше театральной актрисой и наверняка всё знает об этих маленьких мірочках, об их устройстве и ещё о чём-то таком, чему я даже названия не знаю.
    Она остаётся и до сих пор, в моём понимании — единственной безупречной актрисой, настоящей волшебницей. Жаль, мало я видел её в театре, да и молод был тогда и глуп. Зато, в более поздние времена, разсказали мне много такого, чего не слыхивал я больше ни о ком.
    К примеру, роль свою она всякий раз исполняла по-иному. Нет, это не то, что вы подумали. Это были не те мелкие отличия, которые есть всегда. Это были радикальные изменения в трактовке роли, её прочтении. А за ней преображались и другие персонажи, видимо, не без участия Бахаревой. То есть, она меняла всю постановку на свой лад.
    Поначалу режиссёры были просто в ярости, но поделать с популярной актрисой ничего не могли. Потом все смирились с её своеволием, а некоторые даже начали его использовать. Почитатели же таланта Ольги Бахаревой стали ходить на все спектакли,.. если смогли достать билеты.
    Да, и кстати, она была очень красивой женщиной. А голос какой!

                *     *     *

    Но кто Ольга Бахарева сегодня для киношного и театрального истеблишмента? Полагаю, — никто — ноль. Записей спектаклей нет, есть три с половиной фильма в достаточно далёком прошлом... и; — всё. Половина — это роль второго плана в заурядном киноизделии начала семидесятых.  Зато, три — это три главных роли в фильмах Арсения Ива;нова! А больше он ничего и не снял. То есть, нет, снял, и много, но всё это кинографика — мой термин для неигрового кино. Ну, а игровые фильмы у меня, соответственно — киноживопись. Многовато же у нас хреновой этой живописи произвели на свет! Да, и графики тоже.
    Слава Богу, фильмы Иванова дошли до нас, хоть и с опозданием — в Перестройку. Первые два были показаны в шестидесятых, но очень малым экраном. Я их тогда не видел — ребёнком был. Это очень стильные экранизации классики. Теперь они снова куда-то запропастились. А третий фильм произвёл на меня мощное впечатление своим киноязыком даже спустя двадцать лет после его съёмки. Но всё-таки и он был как бы уже не ко времени, запоздал на наш экран. Хорошо, что вообще сохранился. История его сотворения — это самый настоящий триллер.
    Весь материал был снят целиком в шестьдесят восьмом и тогда же частично озвучен, а затем... исчез — не стало его в наличии. Был якобы какой-то пожар и якобы какая-то кража, с порчей плёнки и тэдэ — следствию ничего не удалось доподлинно установить.
    Через год-полтора Арсения Иванова выдворили из страны.
    А ещё через год "вражеские голоса" сообщили, что работа над фильмом "Однажды на Дальнем Востоке" в их "свободном міре" режиссёром возобновлена.
    Затем, он был там показан, но большого успеха не имел — о нас их интересовало в те годы совсем другое. Кое-кто считает, что фильм был бы успешнее, если бы получилось его здесь спокойно закончить. Какое там — "закончить"! Хорошо, что Арсению Иванову удалось его спасти от уничтожения.
    Вспомнил всё это я, скорее, для себя — кому интересно, тот и так давно знает.


                *     *     *

    Город наш, хоть и стал давным-давно несуразно большим, вдруг — кончился. Маршрутка, покряхтывая на ухабах, развернулась... и остановилась. Раньше, тоже очень давно — в детстве, отрочестве, юности и молодости — любил я окраины... — трамвайные кольца всякие там.., заросшие бурьяном.., домишки, заборы деревянные, тополя запылённые... и всё такое... Теперь-то уже ничего этого, изумительно живописного, да и просто живого, на наших окраинах больше нет. А жаль — нравилось мне всё это, красиво было...
    Не обнаружив никакой кучи деревянных домишек и никаких трамвайных колец, заросших бурьяном, словом, ничего романтического — одни только многоэтажки страшной совецкой наружности восьмидесятых годов и скопище разномастных ларьков новых времён, захотелось было мне призадуматься.. — на тему: "Как же вы Миллениум встречать собираетесь, товарищи дорогие россияне?". Но я не стал.

                *     *     *

    А вот и она... дверь в неизвестное...
    С виду совсем обыкновенная, слишком обыкновенная.., что-то тут не так, не может быть всё так просто... А я вот просто возьму и позвоню.
    Дверь открыли, не спрашивая — "кто?". И это была — ОНА. ОЛЬГА БАХАРЕВА. ОНА! ТА САМАЯ! Живёхонькая!.. И... гораздо моложе, чем я её себе представлял.
    — Здраствуйте.., Оль...
    — Зовите меня Еленой, Герман. Здраствуйте, — перебила меня... Оль... хозяйка квартиры.
    ...
    Некоторое время спустя мы сидели с Ольгой Бахаревой за небольшим антикварным столиком на антикварных стульях, замечательно нарисованных, как я успел заметить, в удивительно симпатичной комнате, и делали вид, что пьём чай.
    Стараясь глядеть на неё не всё время, я слегка отвлекался взглядом на картины, во множестве висевшие на стенах. 
    — Это картины моево отца, а квартира — матери. Она сейчас в больнице, и просила, штобы я пока здесь пожила.
    — Картины написаны в двадцатых-тридцатых?
    — Да. А знаете, Герман, я давно хотела с Вами познакомитца... Я Ваша поклонница — с первово же фильма. Думаю, што Вы — гений, — она улыбнулась.
    Я потёр кончиками пальцев левой руки лоб, как бы разгладив машинально пока ещё только намечающиеся морщины — и, как бы скромно, ответил:
    — Пока,.. кроме меня самово,.. вроде бы, никто так не щщитает...
    — Не верю! — Бахарева засмеялась... — И я знаю ещё нескольких человек!
    — Што ш, я рад. , если серьёзно, гением я себя не щщитал и не щщитаю. Просто я очень любил кино... То есть,.. любил работать над своими фильмами. Ещё настоящих гениев любил — Таркофсково, Иванова... Других художникоф любил, хотя бы фрагментами, выборочно..,  не це-ли-ком.
    ... Меньше всего я ожидал, что она скажет это:
    — Арсений Иваноф не гений. Таркофский, возможно, Иванов — нет. Он — Мастер, хороший мастер. А почему Вы говорите о себе ф кино — ф прошедшем времени?
    — Потому-што... теперь я люблю театр, — растягивая слова, значительно произнёс я, — а почему Вы;... перестали быть актрисой Ольгой Бахаревой?
    — Потому, што вышла замуж,.. и взяла фамилию мужа.
    — Не верю. Как Станислафский... — имя Елена — откуда?
    — Это долгая история...
    — Расскажете?
    — Вам.., наверное, да. Но не севодня... Может, завтра.
    — А мы и завтра можем с Вами встретитца? Это очень здорово! В одинадцать у меня ф театре репетиция... с моими.., но я их пораньше отпущу,.. — часа в два освобожусь,.. ну,.. и... могу сюда, к Вам,..
    Бахарева перебила меня:
    — Нет, не сюда, а на Каменноостровский... Я там живу... обычно. Мне это удобнее.
    — Как скажете.
    — Герман, а што у Вас с артистами не так? Я слышала — не очень ладите.
    — Не со всеми. Я труппу поделил надвое и репетирую по очереди — то "Гамлета", то "Чайку". И это совсем не значит, што они войдут в репертуар. Это вообще ничево не значит,.. кроме просмотра моих цирковых.
    — А ведь я знаю всех ваших актёроф. И спектакли видела — фсе двенадцать.
    — И што скажете?
    — Плохо... Но это не их вина.
    — Режиссёра? Точнее, шестерых... — я запнулся, не находя подходящего для них слова...
    — Предшественникоф Ваших, — улыбка Бахаревой, при этих словах, была мне непонятна — к кому или чему она относится? К ним? Или.., наоборот, ко мне, — самоуверенному и наивному начинающему театральному режиссёру.
    Видимо, выглядел я в этот момент воплощением вопросительного знака и она высказалась:
    — Думаю, Герман, дело совсем не в том, плохи или хороши у Вас актёры. В первую очередь, им важно знать в какую игру они играют. Фильм или спектакль — это же дверь в некое пространство, творимое режиссёром, в другой міръ,.. Вы согласны?
    Я кивнул, хотя слушал только звук её голоса. Бахарева продолжила:
    — Он запускает их в это пространство, ради ему одному известной цели. Насколько посвящены в правила игры, в её смысл, остальные участники действа — решать автору. А если это классика, ставившаяся много-много раз? То доля авторства режиссёра становитца чрезвычайно мала, а габариты правил игры узки. Никто может даже не заметить ничего новово в прочтении. Плохо для зрителей и хорошо для вас, режиссёроф, што прежние прочтения, как правило — поверхностны. Вот я, например, думаю, што даже афторы текстов великих произведений, или просто очень хороших, знали далеко не фсё о своих собственных созданиях.
    — То есть, Вы хотите сказать, што афтор пьесы или романа не понимает до конца то, што он пишет?
    — Полагаю, да..
    Пока я обдумывал ответ,  она добавила:
    — И ещё... Ему могут помогать... или мешать — поэты лучше всех это знают.
    Я молча ожидал следующей порции открытий, хотя и возникло некоторое раздражение от преподавательского тона артистки Бахаревой. Давненько я лекций не слушал.
    Она продолжила:
    — Прежде всего, мне кажется надо забыть фсё, што извесно об этом произведении, об афторе, о ево времени — сосредоточившись на проблематике, на главной — внутренней фабуле, на душевных движениях персонажей. Но даже и этого мало. Важнее понять, што же для нашево времени являетца наиважнейшим, а затем и для будущево, даже и достаточно отдалённово. Это я к тому, што фсе наши современные изделия смогут дожить до Конца Истории — носители уже позволяют. Если, конешно, не будут уничтожены... Впрочем, это слишком далеко от нашей цели. 
    — Ну да, Антихрист... Понимаю.., Вы говорите об ответственности, о том, што многое понадобитца когда-то...
    — Многое нужно уже сейчас, — с каким-то скорбным надрывом проговорила Бахарева, — многое нужно было вчера;! По;завчера! А что делали Ваши коллеги в семидесятых? Пели гимны плотской любви или решали какие-то мелкие нравственные арифметические задачки. Это не касаетца лишь работ неполново десятка серьёзно думавших людей... А в восьмидесятых!? Сейчас все говорят, как тогда было тяжело ставить, снимать, пробивать.., а я вижу, што большинство фильмоф — просто обычная режиссёрская халтура. Как и актёрская. Были, конешно, и приличные, коммерческие, изделия с неплохой актёрской отдачей. Были очень старательно сделанные, искренние фильмы.., но без полёта... — так и не достигшие искусства.
    Она замолчала.
    Мне неохота было продолжать эту тему. Я всё это и без неё знаю. Но я решил высказаться:
    — Вы могли бы написать целую книгу с разбором полётоф отечественново кинематографа, судя по фсему... Не пытались? У Вас веть много свободново времени?
    — Так я и думала, Герман, — Вы обиделись.
    — Нисколько, я сам такой.
    — Какой — такой?
    — Живу недавно полученными импульсами и всем говорю о них... И так продолжаетца,.. пока они не выдохнутца и их место не займут другие. Как-то так,.. Елена...
    — Нет, я совсем не такая, Герман. А почему я позволила себе так долго злоупотреблять Вашим вниманием, да потому, што я человек другово поколения, веть сниматься в кино я начала в конце войны, совсем маленькой девочкой. Многих режиссёров, о которых Вы только в чьих-то воспоминаниях могли читать, я знала лично. А вашево поколения я совершенно не знаю. Хотя, один раз, три года назад, снялась в сериале, в небольшой роли — и фсё. Видели "Провинциальные истории"?
    — Видел. Ужасно. Правда, есть в нём отдельные места, которые вполне удались. Вы там играли? Ково? И... как Вы там оказались? — ещё только спрашивая, я нутром уже почуял — какую именно роль сыграла в нём Актриса.
    — По протекции. Чиновника одново. Взяли меня на эпизод, как актрису-любительницу, по ево рекомендации. Такая была придумана легенда. Старуху играла. Сначала маленькая ролишка была, потом дописали ещё пять эпизодоф.
    — Так это Вы самогоньщицу играли?! Но это же великолепно! Так я и знал! Вы же одна мне только и запомнились... и все сцены с Вами! Без Вас там и смотреть-то нечево! Первые три серии, где её ещё нет, вообще никудышные, а как она появились, так и все другие персонажи ожили. Это надо же!.. А роль-то не такая уж и маленькая.
    — Дописали. Понравилась я им в первом эпизоде — добавили ещё пяток. И денег подкинули! — она засмеялась, — для пеньсионерки даже много... — она снова засмеялась, — потом были звонки с предложениями — одних старух. Я отказывалась,.. звонить перестали.
    — Фантастика! И што же, никто Вас... — не узнал?! Не-е-верю-у-у...
    Бахарева отрицательно помотала головой. И что самое интересное, — она осталась совершенно спокойной, в глазах её... даже тени торжества не мелькнуло. Я подумал: актриса играет безразличное отношение к моему искреннему восторгу. Или это что-то другое? Спрошу прямо — и спросил:
    — Вы што, к славе равнодушны? Совсем?
    — Да. Теперь уже — да.
    Я привык быстро соображать. И на площадке, и в жизни. Мог быстро читать... и почти всё запоминать, как-то,.. скорее, — зрительно. Зрительное восприятие, вообще, — мой конёк, моё преимущество, как я понял из своей прошлой жизни. И я тоже умею держать паузу. Буду смотреть, наблюдать... Когда я на площадке, все должны быть побеждены мною, все должны подчиниться, потому что... — я режиссёр!
    Пауза затянулась. Мы молчали.
    Первой её прервала она:
    — Теперь, Герман, я Ваша... подчинённая, если Вы готовы взять меня на работу в качестве... — она помедлив, добавила, — соратника,.. помошника,.. актрисы.
    — Давайте попробуем. Через пару дней... Мне надо обдумать детали нашево... т... деловово... союза.
    Успел я заметить, что она несколько удивлена моим столь стремительным согласием. Но моя актриса мгновенно замела все следы и кивнула мне, с самым невозмутимым видом. 
    Ну, нет, будем развивать успех:
    — По такому случаю, скажите мне, — почему Вы ушли ф какой-то момент из профессии? Я што-то читал про это, но давно, ф Перестройку, когда об Иванове фспомнили и ево фильмы показали. Кажетца, Вы так и не дали ответа журналистам?
    — Верно, не дала. А причина проста — вышла замуж и ушла, не захотела больше работать, неинтересно стало.
    — Так, вроде бы, не бывает...
    — Бывали случаи... Мужья запирали дома некоторых. А я сама не хотела больше играть. Муж был намного старше, фактически, он меня удочерил. Мы вместе ходили по театрам, по выстафкам... Он был крупным учёным в секретной области, в оборонке, так што фсе мои запросы могли быть полностью удовлетворены. После отъезда Ива;нова, я была почти диссиденткой, а могла бы и стать ею по-настоящему, если б хотела. Как Вы, может быть, помните, меня перестали снимать и ф театре нормальных ролей больше не давали — я и ушла.
    При этом разсказе лицо её оставалось совершенно спокойным. Отболело или игра большой актрисы?..
    Нет, тут что-то другое. Что же? Интересно...
    — А скажите, Ольга...
    — Елена, — поправила меня Петрова-Бахарева.
    — Да, хорошо... Скажите, неужели не тянуло на сцену.., на съёмки — веть это ш отрава, зависимость. Ка-Эс-Эс.
    — Што, простите?
    — Каэсэс — Константин Сергеевич Станислафский — НЕ ВЕРЮ!
    Она разсмеялась, потом ответила:
    — Да я же не играю перед Вами. Вы человек умный,.. но и актёр, актриса,.. тоже могут быть достаточно неглупы, штобы задумываться о смысле жизни. Вот я и задумалась. И решила... Это в молодости мне казалось, што актрисой быть важно, што это хорошо. Почему, тогда я не знала — я начала играть ф кино с четырёх лет.
    — Ну, да, где-то об этом писали. Только играли Вы маленькие роли и фамилия была другая, довольно забавная, необычная... — Рабочая, верно?
    — Да, Оля Рабочая, ф титрах так везде и написано, — каким-то посуровевшим тоном проговорила Бахарева. — Это была фамилия моево отца... Ну, и моя.
    Я молча ожидал продолжения.
    — Бахарева — фамилия моей мамы... приёмной. Она тоже была актрисой, но малоизвесной, маленькие роли ей доставались, внешностью не вышла. Фамилию её я в шеснадцать лет взяла, а до этого лет пять уже не снималась, не хотела больше быть на фторых ролях. Герман, Вам ещё не надоел мой монолог?
    — Нет, нет, очень интересно, — продолжайте!
    — В детстве я была целиком и полностью довольна своей жизнью. Потом, не очень — мне хотелось быть первой, блистать в главных ролях, но у меня, невзрачной девочки-подростка, их не было. После — была учёба... И вот, наконец-то, она — моя первая главная роль! Пусть у никому не извесново режиссёра Арсения Иванова, ну и што?! Зато, — сама Катерина! В "Грозе"!
    — "Грозе в Калинове"! — это же восторг! Лучшая экранизация Островсково в нашем кино! И потом... почему именно Катерина? А Кабаниха? Она прекрасна!
    Произнёс всё это я в состоянии полного упоения от нахлынувших воспоминаний об очень сильных эмоциях, вызванных в своё время этим фильмом. 
    Бахарева просияла и по-своему отреагировала:
    — А слышали Вы, Герман, сколько было грязи вылито на фильм и на всех, кто в нём участвовал? Иванов сразу стал подвергатца всевозможным гонениям. И нам, актёрам, тоже досталось. Даже художнику за... забыла формулирофку... а, за — приукрашивание Царской России.., как-то так. Хотели уголовное дело завести за растрату,.. — обошлось. Мы веть сами, правда, вместе с жителями, и даже при помощи властей, покрасили и отреставрировали целый кусок города, где снималась картина. А уж то, што Тихона и Бориса играл один артист и я сразу две роли — это было просто вне закона. Как Иванову дальше дали работать с клеймом... чуть ли не антисоветчика — совершенно непонятно... Это самый настоящий политический триллер...
    — Для меня здесь главное — неоспоримые художественные достоинства фильма. Арсений Иванов создал произведение более объёмное, чем сама пьеса, на мой взгляд, гораздо более многогранное. У нево совершенно другие героини и герои, сложные... не столь однозначные, как в пьесе. И дух этой истории — иной. Хотя... это и без меня понятно.
    — Да, Арсений очень не любил Катерину и Бориса, и наоборот, симпатизировал русским купцам... Так и снял, как хотелось ему, а не тогдашним идеологам.
    — Это заметно! — разсмеялся я от удовольствия, — особенно... в полном отходе от оригинала! Ни тебе луча света, ни тебе тёмново царства — одно сплошное мракобесие!.. — снова засмеялся я, от неизвестно с чего, вдруг охватившей меня радости.
    — А позволили снимать новую "Грозу", наоборот, в угаре борьбы с религией... В итоге — получили кукиш! Это их просто взбесило!
    Теперь Ольга и я — смеялись уже в два голоса, да так, как будто все эти события произошли вчера, а где-то неподалёку от нас и сам Арсений Иванов... Происходило нечто неординарное... Я вдруг почувствовал, что Бахарева — мне родная, она моя сестра, старшая сестра...

                *     *     *

    Мы договорились увидеться завтра, чтобы обсудить детали нашего сотрудничества и... просто,.. чтобы снова увидеться.

                *     *     *

    Назавтра, ровно в три тридцать, я стоял перед дверью дома на Каменноостровском и нажимал кнопки домофона. Незнакомый голос спросил из него:
    — Вам ково?
    — Мне-э... Оль... Елену... Петрову.
    — Входите.
    Замок щёлкнул — и за этой, окрашенной коричневой краской, страшной металлической дверью, открывавшейся с немалым трудом, взору моему предстала великолепная парадная лестница! Надо ли описывать, замечательно нарисованные, наши столичные лестницы начала века! Все видели их! Подниматься по ним всегда было для меня большим удовольствием, при условии их хорошей сохранности. Как правило, витражи громадных лестничных окон утрачены, но здесь они присутствовали, хотя и не все... Во времена моего архитектурного студенчества бывал я в этой парадной, как, впрочем, и во многих других. Витражей было существенно больше тогда.
    Дверь на втором этаже уже была приоткрыта — и я вошёл.
    В прихожей меня встречала незнакомая немолодая женщина. Она попросила вытереть ноги и проходить в гостиную — прямо и налево, что я и сделал.
    За те несколько мгновений, которые были потрачены на преодоление четырёх метров до неё, я успел в полной мере оценить тонкое великолепие этой, другой, квартиры Бахаревой. Прихожая, коридор, двери, паркет, стены, мебель — были замечательны. В каком времени я оказался? Где? У кого?.. В начале века? В квартире видных представителей художественной элиты?
    А в просторной гостиной меня уже встречала сама Ольга Бахарева, ослепительная и удивительно помолодевшая за те пятнадцать часов, которые прошли со времени нашей вчерашней встречи. Улыбка её добила меня окончательно — я застыл как вкопанный. 
    — Добрый день, Герман! Какие чудесные цветы!
    Она взяла у меня из рук букет и позвала:
    — Антонина, Тоня! Возьми, пожалуста, цветы, поставь в воду! Познакомься, это Герман, мой главный режиссёр... Герман, — это Антонина, моя подруга и помошница.
    Пока происходило действо с цветами, я успел слегка оглядеть комнату. Картины, висевшие в ней, можно было смело включать в экспозицию Русского Музея. Мебель, посуда, статуэтки — были на том же уровне.
    — Чаю? Кофе? Вина? — спросила Бахарева, и добавила, — скоро будем обедать.
    — Если несложно,.. немного вина, сухово, — чуть хрипловато ответил я, всё ещё не вполне придя в себя, но даже и при этой некоторой моей огорошенности, успел заметить лёгкий оттенок удовольствия на лице хозяйки.
    ...
    Сделав пару глотков вина, я обрёл достаточное спокойствие и заговорил:
    — Я всё время думаю о нас с Вами, о вчера. Всё это так необычно, как-то нереально даже. Мне не с чем сравнивать. Только с кино. Как будто мы с Вами в кино — на экране, то есть, за экраном,.. и там живём... Вам так не кажетца?
    — Похоже, — она снова засияла своей неповторимой улыбкой, — и похоже,.. я заболеваю... актёрской болезнью — хочу играть,.. не знаю што, не знаю ф чём, но знаю — што только у Вас.
    Я слегка опешил от этого, можно сказать, — признания в любви. В переносном смысле, конечно. И ляпнул:
    — Надо што-то делать с театром.
    Я не это хотел сказать... А что?.. Не знаю что...
    — С Вашим? Или... — вообще? — серьёзно спросила Бахарева.
    — Пока с моим, — выдавил я.
    Она вздохнула и сказала:
    — Я постараюсь Вам помочь, чем смогу, если возьмёте меня к себе... в театр. Только я — Елена Петрова, художник-декоратор — в давнем прошлом... и по диплому. Но Вам открою один секрет — я рисовать не умею... И диплом этот не мой, а другой Елены Петровой, бывшей хозяйки этих картин и всего-всего остальново, што Вы здесь видите, ф том числе, и самой этой квартиры.
    Что я мог сказать по этому поводу — не знаю... Поэтому сказал:
    — Вы Бахарева, Ольга Бахарева. Мне нужен Ваш Дар. Я... для Вас сделаю Театр.., если смогу, если Вы мне поможете. Вы же нужны. Всем.
    Повисло молчание. Думаю, так принято говорить в таких ситуациях. В это время в дверь постучали.
    — Лена! Можно? — послышался голос из-за неё.
    — Да, Тоня, входи! — бросила в сторону двери Елена Петрова и, повернувшись ко мне, добавила, — сейчас будем обедать, Герман.

                *     *     *

    "Обед прошёл в тёплой, дружественной атмосфере", как говорили при прежней власти. Во время него мы втроём беседовали о всякой всячине, причём, довольно значительное внимание было уделено Антонине, оказавшейся, кстати, весьма интересной собеседницей. Когда же она удалилась на кухню, мы с Еленой... или Ольгой — вернулись к темам из лицедейской жизни. Слегка посудачив о некоторых известных актёрах и режиссёрах, мы вдруг замолчали. Я как будто даже задумался,.. ни о чём.
    Потом спросил ни с того ни с сего:
    — Скажите, Елена, а што стало с Ивановым — в конечном итоге? Я слышал, што у нево ничево не заладилось в Голливуде и он просто деградировал как личность, стал самым што ни на есть обычным американцем, растворился, ищщез. Или не так? Ведь врать у нас до сих пор любят. Кажетца, ево искали, но не нашли?
    — Да, не особенно они и искали. А што с ним стало? Постарел... Но обычным он не стал. Писал книги, живописью занимался, продавал свои картины, сменил имя, участвовал в съёмках каких-то фильмоф, документальных, видовых, ещё што-то делал... Я давно не имею с ним никаких контактов... Там он снимать своё кино не смог, хотя и надеялся, когда уезжал. Арсений не был ярым противником тово нашево строя, как и тамошнево. Если он и смог бы ещё што-то снимать, — то только в какой-то собственной России,.. может, даже в нашей нынешней, но здесь это никому не нужно. Никто денег на ево кино не даст. А Западу такая Россия , для которой он мечтал работать, тем более не нужна.
    — А што это за Россия?
    — Точно не знаю, Герман.., но может быть, очень близкая к Вашей и моей.
    — Но я же в ней работаю как-то — и ничево... Што-то,.. по слухам, даже получаетца.
    — У Вас получаетца, потому што Вы здесь живёте и всегда жили. Вы чуствуете Россию не только серцем и умом,.. а всем — глазами, ушами, ногами, руками,.. лёхкими, наконец. Это — серьёзно. А Арсений уехал давно — в семидесятом... Тогда здесь было другое государство, да и вся планета была другая. Он был очень глубок, но в то же время и очень тонок... Скрипка Страдивари, если долго молчит — теряет свой настоящий голос.., я слышала...
    Бахарева отвернулась, встала и отошла к окну. Отодвинув штору, стала смотреть в него. А я на неё. Может, она даёт мне понять, что аудиенция окончена?
    — А почему Вы с Ивановым больше не общаетесь? И как давно? — решился я спросить напоследок, чтобы получше узнать Бахареву.
    Она вернулась на прежнее место и только тогда ответила:
    — Это было вынуждено обстоятельствами... моей жизни. Секретностью. И очень давно — в начале восьмидесятых, когда я вышла замуж. Но я всегда ощущала с ним связь, а в последнее время не ощущаю — её больше нет, как будто стена между нами... встала... Связь не работает.
    — А обычно работала? Вы што, можете и телепатически общатца? Ну, а со мной, например?
    Она разсмеялась... Так смеются счастливые молодые женщины.
    — Всё Вам скажи! Такие вопросы неприлично задавать в первые дни знакомства!..
    Да-а.., её очарование — это подарок судьбы. За что? Может быть, за то, что я долгие годы, изо дня в день, общался с людьми, большинство из которых были мне неинтересны. Нет, конечно, были и люди, которых я уважал, ценил, и даже любил, но здесь другое... В ней я нахожу всё то, что мне близко и дорого,.. что всегда хотелось встретить и никогда не встречалось. Она... не знаю, как сказать... Я очарован её запредельностью... Она не может быть представляема ни сестрой, ни женой, ни матерью — никем, нет никакого решения, я не знаю, кто она такая... для меня.
    — Вы куда улетели?
    — Ох, простите, Ольга! Кажетца, я потерял ориентацию во времени и пространстве... Теперь вернулся — и весь к Вашим услугам.
    — Хорошо,.. можете между нами называть меня иногда — Ольгой. Только для всех я давно — Елена, и если Вы назовёте меня другим именем в неподходящем месте, то... это будет што?
    Я согласно кивнул.
    — Вы хотели узнать, как и почему я поменяла имя, и я обещала рассказать, но севодня итак уже было много воспоминаний... Может быть, лучше о будущем поговорить, о театре, о Ваших планах... Расскажете?
    — Хорошо. У меня в наличии труппа самовлюблённых клоуноф обоева полу, — начал было я... и запнулся, — ...но Вы правильно говорили, што главное, — не актёры, а правила игры. Так вот, они не знают, што в их театр не ходят не потому, што их не любят — их многие любят,.. а потому, што от них ничево не ждут. Каждый из них, на свой лад, пытаетца всё время играть одну и ту же роль, когда-то уже сыгранную. Свою лучшую роль... Это тоска — смотреть на них со стороны. Но я себе не позволяю расслабитца, не делаю кислую рожу... — я думаю, што делать... Но Вам скажу — я устал и чуствую, што сил у меня нет. И взять негде. Отдых не поможет, тем более, работаю я с ними — всево месяц... с небольшим. Год назад я думал — перемена кино на театр поможет. Не помогла. А уйти, как побитая собака, я не могу — это не в моих правилах. Я привык побеждать... Но теперь, согласен на ничью... Вы первая, кому я это рассказал, сам не знаю — почему. Нет, знаю,.. Я вижу: в Вас есть сила... Поможете мне не проиграть?
    Сверкнула небесная сталь её глаз. В них было что-то лесковское... Княгиня Протазанова из второго фильма Арсения Иванова!
    Пока тянулась пауза, я решил, что она размышляет о моём монологе — дескать, знаем мы ваши режиссёрские штучки. Но теперь я думаю, что это была дань моей искренности.
    — Я буду Вашей помошницей во всём и всегда.., пока Вы, Герман, будете честным художником.
    — Я делаю...  попытку поставить две очень разных, но знаковых... истории, я Вам уже говорил — "Гамлета.., принца Датсково" и "Чайку", но её чуть позже. Вы понимаете о какой знаковости я говорю. В первом случае я хочу заставить зарыдать волков и лисиц, как говорил один художник. Почему на "Гамлете" не плачут, а все хлопают в ладоши — в трагедии! Ну, или не очень хлопают... и не все. Волки и лисицы не плачут — уходят фполне довольные увиденным... И всё!.. А там всех убили!.. Но никто никово не жалеет. Такая вот задачка... со многими неизвесными.
    Как говорится — повисла пауза. Я сам её и прервал:
    — Работать не с кем. Гамлета в театре нет. Одни Гильдэнстэрны с Розенкранцами. Офелия есть, как бы. За неё даже денег дают... немало... Спонсор.
    Помолчав, я продолжил, коль скоро Бахарева не спешила высказаться:
    — Клавдий, вроде бы, есть — Гертруд ни одной. Но на неё,.. у меня есть одна приятельница, хочу вызвать её сюда. И с Лаэртом надо што-то решать. Есть один парень у меня в театре, но он постоянно смеётся, острит на репетициях... Вот приедет Гамлет, поручу ему морду Лаэрту набить для начала. Несильно, чисто для профилактики. Он и сильно может, — здоровый детина. Скоро закончит в боевике кривлятца и морды бить — и приедет. Пока — вот так, такая картина...
    — А как же Вы без Гамлета репетируете?!
    — Я за нево. А для моих клоуноф и клоунэсс я веселуху ставлю — "Чайку". Вещица простенькая, но извесная... И... символическая. Я бы её одну для начала и поставил, а потом бы со старыми их спектаклями разобрался, но нет, спонсор откуда ни возьмись выскочил — ему только "Гамлета" подавай... На самом деле — Офелия ему нужна. Я же у нево, почему-то, в мастерах числюсь.
    — Вы и есть — мастер. И задачу, которую себе задали, можете решить. А вот, сможете ли... — покажет только премьера. Время ещё есть. Офелия, я так понимаю, — Марина Некрасова?
    — Да, Мара... А откуда Вы... аааа — Просто-Анна, ну, то есть Анна... Леонидовна, кажетца? Хотя я терпеть не могу отчества у наших современникоф, не использую их никогда,.. ну, почти.
    — Да, я бываю у неё в театре, в Вашем театре, и ф курсе всево, хотя мы не сплетницы... Боже упаси. Мара справитца, если проснётца. Её можно пока ещё разбудить. Знаете што, Герман, а давайте придумаем сказочку для них, для коллег Ваших... Будто бы я — Ваша тётя или што-то в этом роде. Семейное, так сказать, дело. Дескать, актриса недоучившаяся,.. в племяннике души не чает. Всю жизнь ему посвятила. и тэ дэ.
    — Согласен. Скажу, што Вы мой личный помреж, без лишних подробностей. Надо будет с Анной... Леонтьевной согласовать. Кстати, вас часто в театре вместе видели?
    — Леонидовной. Да, довольно часто — примерно, раз в полгода. Если вспомнят, то они всё равно ничево не узнают, кроме тово, што им нужно знать. Анна не болтлива и умна, а я ни с кем из них никогда не знакомилась и снималась в сериале я — в Москве. Их никово там не было, а фамилия у меня самая обычная. Ну, была она ф титрах... — если вспомнят, то даже лучше,.. мне стыдитца нечево. Но там такой грим — даже Вы не узнали. Кстати, нам надо перейти на ты... Понял, Герман?
    — Понял... тебя.., Елена.

                *     *     *

    На следующий день, сразу после репетиции, которая совершенно не интересовала меня и была сокращена до минимума, я снова встретился с Бахаревой, только уже не у неё. Мы гуляли на Островах.
    Сначала говорили о пустяках — о фильмах и спектаклях, нас затронувших. Обменивались впечатлениями с точки зрения обычных зрителей. Кстати, меня в своё время так и учили смотреть фильмы в первый раз, чтобы лучше прочувствовать их. И лишь следующий просмотр сочетать с анализом. Наконец я набрался смелости — и спросил:
    — Так как ты всё-таки стала — Еленой Петровой?
    Думал, опять найдётся причина для отказа, но после недолгой паузы Бахарева начала:
    — Когда Иванов уехал, меня фактически запретили снимать, как ты помнишь. Да я и сама не стремилась тогда на экран. И в театре... новые интересные роли... мне давать перестали... А спектакли, в которых они у меня были, начали постепенно исчезать из репертуара. Я взяла и уволилась. Уехала. Попыталась в Москве, а потом и в других городах начать заново, но ничево серьёзново не вышло. Пришлось вернуться назад. Правда, лет через пять мне снова начали предлагать сниматься в кино. Звонили, приглашали, только роли были неинтересные... а режиссёришки какие-то мелкие... и нахальные. Один раз я согласилась на почти главную роль... — комисарши какой-то, исторической,.. не важно.., но почти сразу со съёмок сбежала.
    — А што так?
    — Герман, там много всего интересного произошло, но об этом как-нибудь в другой раз, а пока доскажу тебе историю Елены Петровой... В общем, к началу восьмидесятых в театре у меня нормальных ролей уже не было,.. так, одна чепуха... Но я стала понемногу сниматься в телеспектаклях, которые тогда очень активно лепили, по-быстрому, практически без репетиций. Однажды, в марте восемьдесят второво, мне предложили сыграть бабу Ягу в сказке.
    — Ааа... бабка-ёжка... Помню её очень хорошо... Блестящая роль!
    Волшебная улыбка озарила лицо актрисы, но через мгновение она снова посерьёзнела и продолжила свой разсказ:
    — Как-то раз.., на этих съёмках, мне неожиданно стало нехорошо,.. што-то странное со здоровьем случилось, никогда раньше таково не было... Художник-декоратор, женщина моих лет, подошла ко мне с чашкой в руках и тихонько говорит: — Это коньяк, а не чай,.. Выпьете? — я кивнула, взяла чашку, сделала большой глоток из неё и обратно отдаю... Тут руки наши соприкоснулись... и нечто неведомое, глубинное, неожиданно возникло в моём сердце... Будто бы коснулась я родново мне человека, самово важново в жизни... Ничево не понимая, я целиком и полностью погрузилась в охватившее мою душу тепло... Самочуствие сразу стало — лучше не бывает. "Как странно,.. — ведь я даже не знаю, как её зовут.., а будто бы встретила давным-давно знакомую, родную душу", — в тот момент подумалось мне. Звали её — Лена... Леночка... Так мы познакомились. И с тово дня стали неразлучны,.. как сёстры. Виделись практически каждый день, жили друг у друга, не могли надолго расставатца... К сожалению, Лена частенько выпивала, но она незадолго до нашей встречи стала вдовой, и я наивно полагала, што это пройдёт... Иногда у неё случались запои. Это было ужасно. Они становились всё чаще. В конце концов я проставила ей условие — бросить пить или перестану с ней общатца.  Впрочем, я забегаю далеко вперёд. Итак,.. мы с Леночкой познакомились... Ты не устал, Герман? Не надоело?
    Я даже вздрогнул:
    — Што ты!? Нет! Я весь — внимание! — почему-то громко и очень быстро поспешил ответить я. Получилось похоже на игру плохого актёра... — странно...
    Бахарева улыбнулась. Или усмехнулась слегка?..
    — Што ж... Итак, мы с Леной познакомились... — после паузы она очень пристально посмотрела мне в глаза, затем продолжила: — Видишь ли, Герман,.. на мой взгляд, рассказ Елены о ней самой тоже очень важен... и, надеюсь, интересен. Будешь слушать? Это долгая история, я тебя предупреждала, — и она снова, как вчера, засмеялась удивительно молодым смехом.
    — Да, буду! Я готов слушать тебя хоть до утра! — сам себя не узнавая, излишне восторженно вскричал я. Что со мной?.. Не понимаю... Как будто мы вдвоём оказались на сцене... — великая актриса и я, жалкий третьестепенный актёришка, у которого вообще перестало что-либо получаться в её присутствии.
    — Нет, не меня — саму Елену,.. — Бахарева протянула мне конверт, — это диск, я старую запись скопировала... Послушай, когда будет удобно, а сейчас я устала и... Мне завтра в театр приходить? Или рано ещё?
    — Да, приходи... — к двум. Всё по плану, как задумали — ты моя тётя, будешь помошником... режиссёра.
    ...
    Когда я проводил... тётю Лену до дома и остался один, то понял, что было со мной — началась завтрашняя репетиция "Чайки", вот откуда эта ненатуральность...

                *     *     *

    — Оленька, взгляните на эту картину — прекрасная, правда? Это дом в Шувалове. Писал мой отец.., до войны, в сороковом.., наверное. В сорок первом он пропал без вести. Был в Народном ополчении, хотя мог бы остатца в городе, точнее, в Шувалове... — мы там жили. Ему было уже сорок, он мог работать по специальности, делать плакаты или што-то ещё... Он был членом Союза художников, даже каким-то секретарём чево-то там,.. не помню... Мать рассказывала.
    — Да, чудесная, очень сильная, по-моему, но я не могу выразить... — чем... 
    — А хотите узнать её историю?
    — Не знаю, нужна ли картинам история... Но, если Вы сами хотите, Лена, то расскажите.
    — Ну, тогда давайте по рюмашечке... — на брудэршафт... Хорошо?.. Люблю этот коньяк!.. Вадька всегда ево покупал... Так вот...

                *     *     *

    Вадим был тогда молодой человек тридцати лет, очень красивый брюнет.., правда, невысокий, но очень породистый с виду... — так мне казалось... И очень богатый. У нево была "Волга", квартира трёхкомнатная на... Фурштацкой, как бы мастерская... Он ведь архитектор был по образованию... Но, главное, вся мастерская была увешана картинами. Чудеса... Музей... Петроф-Водкин, Самохвалоф, Дэйнэка и другие мастера совецково периода,.. не буду перечислять... Я когда вошла к нему туда — обалдела.., а ведь у меня дома тоже были картины — папина живопись,.. но незаконченные... Этюды, маленькие холсты... Он ведь, в основном, заказы делал и преподавал.
    — Как тебе, Леночка?! А? — Вадим самодовольно щурился и растягивал губы в улыбке.
    — Здорово! Откуда у тебя столько!? Я думала — они все в музеях!
    — Да брось ты, их полно на руках у людей. Да, если иметь знакомства, можно ково хочешь купить — Шишкина, Левитана, Айвазовсково... Ну, и конешно, деньги надо иметь.
    — Знаешь, Вадим, такие деньги чесно не заработать. Вон я, пашу с утра до вечера на работе за сто рублей... ну, иногда подхалтуриваю,.. это ещё рублей тридцать — и всё.
    — Леночка, ты в этом своём захудалом Доме Культуры больше работать не будешь, потому што выйдешь замуж...
    — За ково? — засмеялась я.
    — За меня! — засмеялся он.

                *     *     *

    На следующий день мы с Вадимом отправились к ево родителям — знакомитца.
   Я сначала подумала — евреи. Ево мамаша была дородная дамочка, но лицом очень хороша. Папаша был лысый, со смешными ушами, с красивыми и грустными глазами, нос крючком, но похожий на какой-то известный римский. Нет, не евреи, передумала я.
    — Изольда Аркадьевна, — сухо отрекомендовалась мамаша.
    — Марк Маркович, — бодро отчеканил папаша.
    В ходе общения выяснилось, што она полька панских кровей, а он украинец из Одессы.
    Разговаривали мы за столом в огромной гостиной очень большой квартиры на Петроградской стороне. На стенах тоже висели картины. Их было немало, но одна привлекла моё внимание — што-то в ней было знакомое до боли. Я постоянно поворачивалась налево, штобы ещё и ещё раз посмотреть на неё.
    — Леночка, вам нравитца эта картина? — прокартавила Изольда Аркадьевна, — Это был когда-то наш дом, но это были грусные времена — блокада, война,.. рэпрэссии... Я бы ни за что её не повесила, но Петроф-Водкин теперь так популярен...
    — А Вы как думаете, Леночка, — встрял Марк Маркович, — хорошо, што Хрущёва сняли? Мы коммунизм и без нево построим, правда?!
    — А где этот дом? Где вы жили?
    — В Шувалове, — разом ответили оба.
    — И мы с мамой там жили — это соседский дом.
    Изольда Аркадьевна уныло посмотрела на Марка Марковича — он на неё... Повисло молчание.
   ...
         
                *     *     *
 
    — Елена, как понять этот радиоспектакль, который я только што прослушал в начале диска? Ты говорила лишь о другой Елене Петровой, а там ещё голоса и плюс ты читаешь... закадровый текст? Поясни? — несколько недоумевая, задал я эти вопросы Бахаревой по телефону.
    — Всё очень просто. Лена не умела толком ничего рассказать и в итоге мне пришлось сначала написать сценарий на основе всех историй — её, моей, нашей... и так далее... Получилась самая настоящая повесть. Решила сделать её звукозапись в форме спектакля. Позвала на помощь своих учеников и знакомого звукорежиссёра, работавшего когда-то с Ивановым. Муж помог с оборудованием, я тогда уже года три как была замужем. Вам не интересно, Герман? Не понравилась форма подачи истории?
    — Переходим обратно на "Вы"? А завтра как?
    — Нет, не переходим... — это я оробела немного... перед тобой. Дослушай всё до конца — и узнаешь, как я стала Еленой. А Петрова — фамилия по мужу.
    — Это понятно... Анна чья? Каренина. Граф Лев Толстой ведь не назвал же роман — "Анна и Алексей"...
    Смех на том конце провода раздался не сразу, а лишь через небольшую паузу...
   
                *     *     *

    Как-то раз мы с Еленой, в мае, в конце, гуляли в Удельном парке. Вышли из него и увидели церковь, голубенькую такую, деревянную. Она говорит: "Давай зайдём, Оля? Ты крещёная?"
    — Нет,.. —говорю я.
    Подошли мы к церкви, а войти боимся... и спрашивает Елена у бабушек, что рядом на лавочке сидят — есть ли священник сейчас.., а самая древняя из них, сидевшая посередине и говорит:
    — Што пришли, овцы заблудшие? Крещёная она, нечево тут со своими глупостями ходить. Крестик её у матери лежит — пусть возьмёт и носит. А теперь пойдите и о грехах своих поразмыслите, а когда все припомните, то приходите в Шувалово — там исповедоватца вам надо. А теперь ступайте отсюда... — выпимши вы.
    Ну, мы и пошли. Нечево сказать было. Идём и молчим. Только отошли шагов на пятьдесят, смотрю Елена на меня смотрит круглыми глазами и губы у неё дрожат:
    — Ты,.. Оля, — моя сестра... Боже мой!.. Ты-ы-ы... Какое горе для мамы... Ой! Какое щщастье!.. Што делать? Што сказать?!
    Тут и мне вдруг худо стало, я с ног повалилась на траву и и слёзы из меня как хлынули — ручьями, потоками... Ничево не соображаю, а Елена гладит меня по голове и чево-то мычит, не понять ничево, как будто одно протяжное: "Маааама..."
    ...
    — Лен, так мы што... — можем маму увидеть? Ты как щщитаешь?
    — Да, Оль, можем. Только не севодня — позно уже,.. поехали домой. Нет, бутылочку надо бы взять. Поехали на Невский, в ресторане теперь только.

                *     *     *

    Свэвс шёл уже почти два часа, но сильной усталости он пока не чувствовал, хотя далеко позади осталась Лесотехническая академия,.. круглая баня,.. Политехнический институт...
    "Лес начинается ... Надо поскорее пройти его насквозь, он небольшой... за ним будет Поклонная... А там — Озерки и Шувалово..."
    Свэвс шёл к брату.
    "У него есть еда. Он торгаш, у него обязательно должна быть еда."
    В лесу лежал снег.
    "Конец октября, а уже минусовая температура."
    ...
    "Грибов конечно не найти."
    ...
    "У него есть продукты. У него обязательно должны быть продукты. В прошлый раз он дал хлеба и картошки. И чаем напоил. Настоящим."
    ...
    "Врёт он, что сам голодает, врёт — у него собака. Где вы видели собаку? Сволочь. Какой он брат мне?.. Негодяй..."
    ...
    "Сейчас он король. Как же я раньше гордился, что я — творческий работник, помощник оператора, а он презренный торгаш, завмаг. И вот, теперь настало его время."

                *     *     *

    Где-то совсем рядом, поблизости, заплакал ребёнок.
    "Это в соседнем доме..."
    ...
    "Моя девочка..."

                *     *     *
.