Швеция - земля камня

Когда думаю о Швеции, передо мной сразу появляются
камни: они или освещены заходящим солнцем, или, подставляя
свои гладкие бока ветру, растворяются в ночи. Их всё время
хочется погладить, в них какая-то доверчивая ласковость. Хотя
я не видела их в непогоду, но думаю, это всегда зрелище поко-
ряющее: череда валунов, связанных трещинами, через которые
упорно пробиваются ряды мелких, собранных в соцветия
обычно розовых цветочков с очень тонким и нежным запахом.
А рядом идущая до горизонта вода, тихая, уверенная и спокой-
ная, и в ней плавно извиваются водоросли – нежно-зелёные или
тёмно-коричневые. Есть здесь и деревья, даже леса, но они как-
то теряются на фоне захватывающих всё пространство камней
и воды. Вокруг ряды терракотовых домиков, старательно взби-
рающихся по всё тем же камням и, не удержавшись, растерян-
но съезжающих снова вниз. На эти терзания никак не реагиру-
ют палисадники с сиренью всех возможных оттенков: лиловой,
персидской, сиреневой, фиолетовой и, конечно, белой, при за-
ходящем солнце начинающей светиться каким-то внутренним
светом. Запах разливается по улицам и заволакивает все
мысли.
Говорят, есть и другая Швеция с её городами, прежде всего
Стокгольмом, любимым многими, в основном за «смелый ди-
зайн в организации пространства» и за стильную роскошь. Но я
всего этого не видела, а писать могу только о том, что прошло у
меня перед глазами и надолго задержалось в душе.
Поначалу была вечерняя дорога из Гётеборга, вернее не из
Гётеборга, в котором я так и не побывала, а из аэропорта – весь
путь 230 км. Постепенно уходя в сумерки, выскакивали горы,
холмы и прилепившиеся к ним одинокие домики: хутор не ху-
тор, ферма не ферма – в общем, что-то очень отстранённое и для
этих мест абсолютно естественное. Иногда неожиданно врыва-
лись куски моря с разбросанными здешними, не норвежскими
невысокими фьордами.
Ощущение тишины, простора и сдержанности.
Наконец приехали в деревеньку, которая раньше входила в
пределы Норвегии и, судя по всему, до сих пор от неё не отошла,
во всяком случае, в памяти местных жителей.
К дому, который с дороги не виден, нужно подниматься по
тропинке, идущей между валунами. Когда карабкаешься вверх,
всё время думаешь, как бы не упасть, и в какой-то момент, под-
няв взгляд, вдруг видишь перед собой неожиданно выросшее
весьма причудливое, ни на что не похожее сооружение, состав-
ленное из пяти кусков гофрированной жести разной формы. К
самому большому куску прибит деревянный балкон, похожий на
укреплённый настил. Всё это архитектурное великолепие, явля-
ющее собой совсем не чуждую определённой гармонии жилую
пристройку к двум гаражам (мужа подруги и его брата), возник-
ло в результате сложных творческих решений. Есть и ещё жи-
лье, нормальное, как у всех людей, но только очень тесное: од-
нокомнатная квартира в 24 кв. м., без душа (некуда втиснуть), в
доме, который, «в общем, относится к жилью фонда домов для
престарелых, но новый хозяин сменил политику и решил засе-
лять его частично и трудоспособными гражданами».
Вся семья (моя подруга, её дочь и муж-швед) в основном
живут «в гараже»: и летом, и зимой, да и в другие сезоны тоже.
Здесь есть простор и обозрение с «балкона» на всю деревню, до
моря. Да и вообще здесь всё нестандартно, ни на что не похоже,
а это главное.
Чтобы попасть в «дом», нужно пройти длинный и удушаю-
щий прямоугольник гаража и вдруг оказаться в пристроечке,
представляющей выгородку для туалета с душем, кухню и «сто-
ловую», то есть винтовую лестницу на второй этаж, к опорному
столбу которой приделана обеденная доска, а ступеньки служат
сиденьями во время трапезы. В окно видна самодельная кор-
мушка для галок и воробьев – своих узнают даже на улице: «По-
смотри, вот эта, с пятнышком, – это наша, видишь, у других
кормится, мы же им забыли сегодня корма подвесить».
Наверху, если вы всё же умудрились подняться, сразу
направо – супружеская кровать, а налево – дверца. Это отгоро-
женная комнатка для дочери, там помещается кровать, столик и
шкафчик. А если подниматься, не глядя по сторонам, то упрёшь-
ся в дверь, за которой «балкон-настил». Там обычно пьют чай, и,
когда привыкнешь взглядом, с него можно видеть, как по морю,
на горизонте плывут пароходы. Я очень старалась, но увидеть
так и не смогла: не успела привыкнуть. А за спиной, притулив-
шись к «гаражу брата», островерхим выгнутым углом тянется в
небо гордость хозяйки – «студия». Это её творческая мастерская.
Воля, конечно, железная: вдруг сорваться из Москвы с дву-
мя детьми восьми и семнадцати лет в какую-то незнакомую
шведскую деревню, бросив положение известного и очень обес-
печенного дизайнера, и выйти замуж за человека, работающего в
карьере и режущего гранит с семи утра до пяти вечера. Режет,
правда, не он, а машина; он стоит рядом целый день и в любую
непогоду: мороз, ливень, зной. Есть, правда, получасовой пере-
рыв, и, если добавить воображения, величественная красота ка-
рьера – прямо как античная арена. Но красота и воображение –
это для таких, как я: приехал, обозрел, восхитился. А для него?
Такой прекрасный вид как проклятье: всю жизнь одно и то же.
Ночью другая работа: разносить газеты на острове, где «пре-
красно устроены пенсионеры, там только их дома – “престаре-
лых”». И так каждую ночь по четыре часа, а потом опять в карь-
ер, при любом состоянии, хоть при температуре 40 – значения не
имеет. Завели человека, и он работает как будильник. Не знаю,
как моей подруге, но ему, похоже, с женой повезло: она до двух
ночи гремит кастрюлями, чтобы не заснуть и проводить его на
этот благословенный остров, а когда ему плохо, едет с ним для
поддержки, как моральной, так и физической. Редкий дар – при-
нимать любое предложенное жизнью условие и чувствовать себя
при этом как рыба в воде. Я от неё этого не ожидала. Что-то в ней
выковалось здесь, и очень настоящее. Смешно, но она по совме-
стительству и моя крёстная дочка. Лучше и не вспоминать, как
мы этот путь начинали. Действительно, неисповедимы пути...
А приехала я сюда на конфирмацию её дочери Анны, как
зовет её мать – «Нюси». Объяснить в Москве, зачем русской
православной девочке нужно проходить в шведской деревне об-
ряд конфирмации, было невозможно, но необходимо: Нюся ни-
как не хотела чувствовать себя в ставшей родной среде изгоем, и
тогда пастор потребовал свидетельство о Крещении: «Мы пра-
вославную веру очень уважаем, она же изначальная в христиан-
стве, а то у нас тут кого только нет, какие-то адвентисты, чьи-то
свидетели – не разберёшься. Конечно, пусть остается православ-
ной, зачем ей принимать лютеранство, но для нас конфирма-
ция – дело серьёзное, и для участия в обряде свидетельство о
Крещении обязательно нужно достать».
Задача оказалась невыполнимой. В храме, где её крестили,
выслушали мой подробный рассказ о безысходной ситуации и
поставили множество условий, которые я строго выполняла (от-
стоять службу, прийти ещё раз завтра, снова отстоять службу, по-
дождать уехавшего настоятеля и т. д., пока не надоест). Наконец
поняли, что от меня не отвязаться, и выдвинули новые требова-
ния: «Пусть мать приезжает, тогда свидетельство дадим, а лучше
пусть с дочерью приедет. Денег на дорогу нет? Тогда пусть живёт
своими принципами, своей верой, сама по себе, независимо от
окружающих. Раз её крестили в Православии, значит, и должна
оставаться православной, нужно быть твёрдой, какая тут еще
конфирмация?». Легко сказать, но интересно, как в тринадцать
лет можно в удалённой от цивилизации деревушке жить самой по
себе, изолируясь даже в школе, где она проводит каждый день и
где школа – это основная часть жизни. Отчаявшись, случайно
проговорилась на исповеди в совсем другом храме и услышала
очень спокойное: «Да я Вам выдам свидетельство, раз крещёная,
подождите, вот только служба кончится, и всё подпишу, не рас-
страивайтесь». Его неправославное великодушие ввело меня в
оцепенение, но, спохватившись, все даты вспомнила и нужную
бумагу получила. Теперь вот приехала созерцать процесс.
Всё-таки отношения крёстной с крестницей явно основаны
на каких-то особых связях. В нашем случае особенно. Думаю,
это нельзя назвать ни любовью, ни привязанностью, ни друж-
бой, ни тоской по прошлому. Годами не общались, казалось бы,
совсем разошлись. Но вдруг какая-то нужда, перед этим тяжё-
лая, почти безнадёжная болезнь сына, и только стоит сказать:
«Помоги», и всё бросаешь, срываешься и изо всех сил несёшься,
уходя до конца, не думая больше ни о чём. Это как глас свыше.
А потом опять штиль.
За прошедшие годы то, что было в Москве, стало для неё
чем-то давно ушедшим, чужим и ненужным, хотя при такой от-
чаянной и упорной борьбе за выживание здесь, это неудиви-
тельно. Там всё было защищено и ясно, относительно конечно,
но в своей же среде, в своём доме и среди близких (хотя иногда
и не очень, но всё равно своих).
Нюся как данность приняла всё, что здесь встретила, и по-
чти не изменилась внутренне: осталась «русская душой», со сле-
зами слушая Чечилию Бартоли, читая в большом количестве се-
рьёзные книги: «Борхес мне ближе, чем Маркес. Я мало читаю,
недавно “Войну и мир” прочла. Да, очень подействовала... Толь-
ко не всё поняла, я уже плохо Россию помню...» – и взгляд свет-
ло-карих глаз куда-то вглубь, отрешённый. «Ты о чём?» –
Вздрогнув, вернулась в реальность и, пожав плечами, закрыва-
ясь от вторжения в её личную жизнь, слегка качнула головой с
длинной, густой золотистой косой, как бы пряча что-то глубоко
своё: «Да нет, так просто. Да, с девочками дружу, они очень хо-
рошие. Нет, книжек не читают. Музыку? Они её не знают. Мы с
мамой об этом говорим. Да, рисую, вот к своему рассказу нари-
совала. Рассказ? Могу прочесть».
Рассказ о девочке, которая живёт в доме с лестницей и ночью,
спустившись вниз, видит незнакомую дверь, открывает её и попа-
дает в серый коридор, где все двери тоже серые и закрыты наглу-
хо. Она пытается выбраться и никак не может... История длинная,
беспросветная. Читает её спокойно и дойдя до конца: «И вот де-
вочка просыпается, облегчённо вздыхает, спускается вниз и ви-
дит... незнакомую дверь, открывает её...». Всё повторяется снова.
Весь мир для неё – это мама, причём в самом лучшем во-
площении, это без сомнений: и готовит она необыкновенно (бо-
юсь, что другой еды она и не пробовала, разве что в школьной
столовой), и всё знает и рисует необыкновенно, и, конечно же,
красавица, в отличие от неё.
Привезённые мной модные кофточки особого впечатления
не произвели: тряпки в этом доме не ценятся, да в деревне и ма-
газина одежды нет, а ехать в город далеко, нет времени и, похо-
же, денег тоже нет. Так что привычка одеваться как-то не обра-
зовалась: что есть в доме, то и носится, в частности рубашка и
брюки отчима – благо размер подходит. Да на ней всё сидит хо-
рошо – вещь сразу же преобразовывается. К себе, превращаю-
щейся в настоящую красавицу, отношение очень критическое.
Глядя в зеркало и не замечая своих стройных ножек, отстранён-
но: «Да, не вышла девочка, ну что поделаешь...».
С братом отношения пока рвутся. В Москве это был мальчик,
мечтавший стать лесником и поэтому никак не желавший посе-
щать общеобразовательную школу – образовывался сам. В Шве-
ции, поработав грузчиком в огромном местном магазине, пред-
ставляющем, похоже, единственный центр общения (хочешь не
хочешь – с соседями обязательно встретишься), понаблюдав, как
живёт и работает отчим, от потрясения изукрасил все стены квар-
тиры кашей, которую бросал полными плошками. Пожив так не-
много, резко изменил взгляды на жизнь: стал лучшим учеником,
поступил в университет, завёл себе подружку «из среднего клас-
са». С её помощью вошёл в этот желанный класс, обзавёлся но-
выми друзьями и теперь, считая себя шведом, имеет большие
планы на будущее: собирается писать докторскую по психологии
менеджмента, а потом: «Может быть, перееду в Англию». В об-
щем, всё больше походит на своего благополучного отца, являю-
щегося полным антиподом Нюсиного. С матерью и сестрой ви-
дится раз в год и поэтому, приехав при мне летом, привёз рожде-
ственские подарки: сестре алюминиевую кружку с гномиками, а
матери поздравительную открытку. Отчима он, похоже, стыдится,
но, когда нужна была помощь, попросил перевозить вещи из об-
щежития, и тот, вечно попадающий в какие-то переплёты, после
трёхмесячного лежания с переломом позвоночника, в бандаже
таскал тяжести и защищал пасынка перед возмущавшейся его на-
глостью матерью. Но это пока. А там – кто его знает, как ещё
неожиданно повернется жизнь. И может быть, новые обстоятель-
ства, напомнив о детстве, сделают его абсолютно жертвенным и
бескорыстным. Неисповедимы пути... Позднее так и случилось - неожиданно, года через два после смерти матери его сестра написала мне: «Он теперь работает с психически больными людьми в их домах: просто приходит к этим людям как для лич-
ной поддержки, так и для того, чтобы оценить их ситуацию в социуме и
добиться помощи. Он очень шведский стал и говорит теперь только по-
шведски». Да, похоже, всем нужна Родина: он выбрал Швецию.
А сейчас юная Нюся певуче называет отчима «папа», с ударением
на последний слог. Школа у неё в другой деревне, ездит автобу-
сом, который останавливается в семь утра внизу, у тропинки,
ведущей к дому. Возвращается не раньше пяти. В школе и уро-
ки, и спортивные занятия, и домашние задания, и изучение че-
тырёх языков: «Преподают только носители языка: английский –
англичанка, немецкий – немец, норвежский – норвежец. Да, эти
языки знаем так же, как и шведский». Отметки не ставят, чтобы
у неуспевающих не появлялись комплексы, а у отличников –
чувство избранности: все должны ощущать себя равными. И бо-
лезни никак не являются извиняющей причиной для пропуска
занятий. Между мальчиками и девочками – определенная ди-
станция, и именно подготовка к конфирмации связала и создала
какой-то тёплый и стойкий дух единения: неудивительно, про-
должалось это более полугода.
В нашем понимании, увиденное мною действо явно духа не
церковного и, наверное, даже богохульное. Делится оно на две
части (в двух разных храмах) и занимает два дня. Сначала спек-
такль: борьба добрых и злых сил. Написал и поставил его пастор,
вдохновившись предстоящим празднеством. Ещё года три назад,
как все помнят, он отчаянно носился по всей округе на мотоцик-
ле. Потом вдруг ему такая жизнь надоела, и он решил стать ду-
ховным лицом. Года два учился. Это его первый год служения.
В храме все торжественно занимают места и с любопытством
друг друга разглядывают: нечасто видятся. Перед алтарём стол,
на нём стоит девушка в шортах и майке, кого-то искушает, что
выражается в буйной пляске, – ну прямо наши в храме Христа
Спасителя. Наконец включается уже целая группа: крики, танцы и
как-то неожиданно вдруг объятия – оказывается, это долгождан-
ное обретение веры. И всё под трепетное дирижирование бере-
менной, уже на сносях, школьной хормейстерши, полностью
ушедшей в процесс. Действие сопровождается одобрительными
кивками очень довольного собой пастора, только что получивше-
го боевое крещение под восхищённые взгляды жены.
Перед началом спектакля старшее поколение, показывая на
него, с добродушным смехом вспоминало все его недавние про-
делки. А теперь, по окончании, с уважением пожимают руки:
прошлое ушло в прошлое.
И вот – Причастие. К нему идут по очереди, переодевшись в
белые балахоны. На мой вопрос Нюсе, что она почувствовала осо-
бенного при первом Причастии, – недоуменно-вопросительный
взгляд: «Ничего». И я поняла, что тут конфирмация – это не тре-
петное вхождение в Святая Святых, а просто ощущение единения,
дружбы, связанности в единое целое. При общей отстранённости и
неумении общаться, процесс очень важный и, похоже, к Церкви
отношения совсем не имеющий, а если и имеющий, то чисто но-
минально, по традиции. Путь к вере здесь, очевидно, каждый про-
ходит сам, в одиночестве, и вызывается он определёнными жиз-
ненными ситуациями. Но у нас ведь, по сути, это тоже так.
На следующий день, уже в нашей деревне, – последний акт,
тоже в храме, нашем. Храм деревянный, почерневший от време-
ни, а тот был каменный, выбеленный, но оба ровесники – начала
двадцатого века. Начинается действо с общей службы, затем всё
в тех же балахонах цепочкой в храм входят ребята, среди кото-
рых встречаются явно не шведы. Подруга толкает в бок: «Вот
видишь, идёт толстенький чёрненький мальчик, его мама из Чи-
ли, а вон у той девочки с узкими глазами – из Филиппин. А мама
мальчика вон там, справа от нас, стоит рядом с мужем. Да, очень
некрасивая, но зато тёплая. Они их сюда поэтому и привозят, да,
находят «среди обслуживающего персонала», и эти женщины им
благодарны. Им, конечно, трудно тут привыкать, но зато это се-
мья, и они мужьям обед готовят, ухаживают, когда те болеют,
заботятся, а здесь это не принято, каждый сам по себе выживает.
Ко мне тоже очень напряжённо относятся, потому что я Стефану
супы варю и завтраки с собой заворачиваю. Это активно обсуж-
дается: мужчины же дома меня в пример ставят, а раньше они
думали, что безучастность – это нормально». Между рядами
проходят сборщики «податей» – на общий завтрак после конфир-
мации, тут же, в пристройке к храму. Наконец все обнимаются
(здесь не целуются: не гигиенично, мало ли какую заразу заце-
пишь) и стройными рядами идут на организованную трапезу.
Вечерами мы выходили на прогулки вдоль берега или взби-
рались на каменные горы, благо они тут со всех сторон. Вокруг
удивительная тишь, а в заходящем солнце так много кругов, и
все разного цвета: от жёлтого до бордового, и всюду преследуют
разные запахи, запахи, хотя, кроме сирени, ничего не видно. Как
завершение дня – чай на «балконе». Изредка разговор прерыва-
ется возгласом: «Смотри, смотри, кошка пошла, соседская, от-
куда она сейчас, интересно. Ой, а вон ворона полетела... Мам, а
тот воробей, помнишь, у куста сирени, с пятнышком, наверное,
всё-таки наш был». Может быть, с таким настроем так пили чай
где-нибудь в имении в XIX веке? Только там, наверное, обста-
новка в доме была другая и простору гораздо больше, а дух, ду-
маю, тот же, если не считать, что в ночь Стефану опять ехать
разносить газеты, а Нюсе с утра на целый день в школу. Сегодня
четверг и Стефан не сможет выспаться: должен идти «на квар-
тиру», где за неделю уже собралась увесистая пачка пакетов, в
которых сведения об уплате различных налогов. Каждое утро
эти пачки с грохотом падают в дверное отверстие. Уже пришёл и
счёт за «испорченный воздух»: нужно оплатить налог за загряз-
нение окружающей среды, и причиной тому мой приезд, весь
путь от Гётеборга, – приличная сумма.
После завтрака обязательное посещение продуктового мага-
зина, а по дороге навстречу старые, немощные и довольно моло-
дые инвалиды, толкающие перед собой ходунки на колесиках.
Службой социальной помощи ухоженные, но абсолютно одино-
кие и никому не нужные. «Здесь дети годами с родителями не ви-
дятся, даже если рядом живут: нужды не испытывают, не привя-
заны. Нюся мне говорит: “Мама, разве я могу забыть, как ты мне в
детстве сказки читала, а здесь ведь никому не читают”. Да, с двух
лет как отдадут в ясли, и на этом всё общение кончается. Почти
не видятся, работу ведь потерять страшно. Это я свободный ху-
дожник, хотя тоже полгода проработала, правда в музее, мы тебя
туда ещё повезем. Ну вот, и поэтому здесь каждый сам по себе,
только на себя и рассчитывает. А социальная служба очень разви-
та: и помоют, и постирают, и уберут, только поговорить не с кем.
Вон видишь, мужчина ходунки катит. У него травма, серьёзная,
уже давно, боли, говорят, ужасные. Со Стефаном в карьере рабо-
тал. Но он моложе, редко выходит, а сегодня вышел, ну да, один,
а кому он нужен? Мне улыбается? Поговорить? Нет, самим здесь
подходить как-то не принято: «личная жизнь» называется».
И, наконец, поездка в музей петроглифов «Витлике», где
она проработала полгода: служба занятости предоставила такое
прекрасное место. Сохранились петроглифы потрясающе и в
большом количестве: ещё с бронзового века сотни изображений
разбросаны на пологих камнях в пространстве нескольких де-
сятков километров. Тут и влюблённые пары, и сцены сражений,
и боги на колесницах, и ладьи с воинами и без (говорят, так
изображали путь в мир вечности), и домашние животные, и со-
лярные знаки. Похоже, что все изображения связаны по смыслу
в единый рассказ. И все они остались в той же сохранности: это
не матушка Россия, у нас бы их давно затоптали.
Работа её заключалась в том, что нужно было сметать с пет-
роглифов листья и заодно рисовать наглядную карту местности.
Уезжала в пять утра на автобусе, потом две пересадки, а по-
скольку автобусы ходят раз в полтора часа, то тут уж как пове-
зёт. И потом ещё до музея идти километра три, свежим воздухом
дышать. Возвращалась в десять вечера, и так каждый день,
правда с выходными.
Встретила её дизайнер, приехавшая десять лет назад из Гол-
ландии. Вышла здесь замуж «за творческого человека» – худож-
ника, тоже пристроившегося к музею, родили двоих детей, осели
на хуторе километрах в сорока и так годами ездили на работу.
Милая, замученная, с растерянным взглядом: недавно сократили
мужа, как будет с ней, неизвестно, ещё одного искусствоведа
уволили полгода назад, но она очень хорошо устроилась: режет
колбасу в ближайшем к дому супермаркете. Разговор шёл на ан-
глийском, хотя подруга шведский учила, но не выучила: «В
определённом возрасте учить язык невозможно, это мне один
врач объяснил». Терпения слушать её шведский, похоже, хватает
только у шведских бабушек, которым она во время наших днев-
ных прогулок по посёлку пыталась представить меня как крёст-
ную мать (роль здесь очень уважаемая). Те кивали, соглашались,
но непонятно было, дошёл до них смысл сказанного или нет.
Наверное, человек «творящий» везде может найти приста-
нище, всегда ведь есть чем заняться для «самовыражения». У
подруги это её ателье: вошла и перенеслась в другой мир. Хо-
рошо, чтобы ещё на хлеб хватало.
Ночью, озверев от суеты с готовкой, врывается в отданную
мне Нюсей загородку и кричит: «Вставай, дрыхнуть дома будешь,
в Москве, смотри, какой закат, там у вас такого нет!». Тишина и
блики моря на горизонте. А днём – снова прожигающее солнце,
но всё время чувствуется, что скоро придут ветры и холод. Зима
тут всегда рядом, и от этого какой-то тревожный покой.
А самое мягкое здесь – это камни, недаром именно из них
прорастают такие нежные цветы.